Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)

– Ты заплатишь за это, Эттвуд, – прошипел он.

– Обязательно, – усмехнулся Джозеф и полез во внутренний карман.

Баронет замер, глядя на него с недоумением.

Джозеф вытащил пачку банкнот – внушительную, завернутую в платок – и, не считая, швырнул ее в пыль к ногам баронета. Платок слетел, когда пачка ударилась о землю. Несколько ассигнаций разлетелись, осев на гравий рядом с перепачканными сапогами сэра Альберта.

– Вот, – Джозеф кивнул на деньги с видом человека, бросающего кость бездомной собаке, – Купишь себе новый сюртук, Берти. Или закажешь дюжину. Можешь даже нанять кого-нибудь, кто научит тебя хорошим манерам.

У Ласселла отвисла челюсть. Краска залила его лицо, проступив даже сквозь дорожную пыль.

– Ты... ты...

– Я щедрый, я знаю, – Джозеф развернулся и, насвистывая, пошел прочь, – Не благодари!

– Ты пожалеешь, Эттвуд, – прошипел сэр Альберт ему в спину. Голос дрожал от ярости и унижения. – Клянусь, ты пожалеешь.

– Обязательно, – бросил Джозеф, не оглядываясь. – Но не сегодня. Передавай привет своему тезке.

И продолжал идти, насвистывая незамысловатую мелодию, оставляя баронета в пыли, в грязи, в унижении, из которого уже не выбраться. Он даже не ускорил шаг.

Сзади послышалось сдавленное рычание, но ни шагов, ни попытки догнать не последовало.

Ласселл смотрел ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Пачка банкнот валялась рядом, ветер трепал ассигнации, унося некоторые в кусты.

Секунду он колебался. А потом – подобрал.

Глава 5: День испытаний. (4)

Джозеф вернулся в дом через боковой вход, откуда можно было незаметно попасть в библиотеку, минуя парадную лестницу и холл, где вечно толклась прислуга. Сейчас он не хотел ни с кем встречаться: ни с Дэниэлсом, ни с горничными, ни с Эмили. Особенно с ней.

Ему нужно было успокоиться.

Ярость все еще бурлила внутри, искала выхода. Толчок, отправивший Ласселла в пыль, был лишь слабой разрядкой – каплей в море того бешенства, что копилось все эти дни. Недостаточно. Совершенно недостаточно.

Нужно было пнуть его. В живот, в ребра, в эту холеную, бесцветную физиономию. Вдавить лицом в гравий, чтобы навсегда запомнил вкус земли, в которую его, сэра Альберта Ласселла, сунули мордой, как нашкодившего щенка. Извалять в грязи так, чтобы ни одна прачка не смогла бы очистить сюртук. Сломать нос, чтобы собственное отражение в зеркале всегда напоминало бы ему о том, что с мистером Джозефом Эттвудом следует считаться.

Тогда, возможно, он был бы удовлетворен.

Джозеф стиснул зубы и вошел в библиотеку, плотно прикрыв за собой дверь.

Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, доносились обычные звуки большого дома: переговоры прислуги, окрики Дэниэлса, топот ног в коридоре. Через приоткрытое окно слышался шорох гравия под ногами садовника. Но в самой библиотеки, к счастью, не было ни души.

Солнце уже поднялось выше, и лучи его падали теперь на диван в углу – тот самый, где вчера спала Эмили. Джозеф посмотрел на пустые подушки, на плед, который она забыла убрать, и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает его.

Как бы там ни сложилось дальше, сегодня ему удалось защитить жену от притязаний другого мужчины. Вульгарно, по-уличному, без дуэльных кодексов и благородных вызовов. Будь он джентльменом, ему следовало бы вызвать этого подонка на дуэль.

И, скорее всего, с достоинством принять смерть от пулевого ранения или изящного укола шпаги. Это без сомнения прибавило бы ему аристократического лоска в глазах тех, кто ценит красивый уход.

Джозеф представил эту картину: себя, благородно падающего на траву с пронзенной грудью, на белой сорочке живописно растекается ярко-алое пятно. Секунданты почтительно склоняются над ним, доктор щупает пульс, а Ласселл вытирает шпагу платочком. Представил – и фыркнул.

Ведь ни стрелять, ни тем более фехтовать он не умел. В трущобах Ист-Энда этими премудростями по каким-то причинам пренебрегали. Там больше ценилось умение вовремя увернуться от ножа, затеряться в грязных переходах и пользоваться кулаками.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Берти был прав в одном: он плебей. И поступил так, как было заложено в нем природой и воспитанием. И плевать, что не по правилам.

Если Ласселл прибежит жаловаться – а Джозеф этого не исключал – что ж, тем хуже для него. Кому он что расскажет? Что хозяин Крэмби-Холла толкнул его, когда они прогуливались по саду? Что наступил на ногу? Что бросил деньги?

Свидетелей нет. Что значат слова какого-то обнищавшего баронета, затерянного на страницах книги пэров, против слов угольного короля?

Джозеф улыбнулся – мрачно, удовлетворенно.

Пусть жалуется. Он только глубже закопает себя.

Головная боль, отпустившая было его на улице, снова вернулась – с утроенной силой, пульсируя в висках тяжелыми, глухими ударами. Привычным движением он потер переносицу большим и указательным пальцами, но это не помогло. Боль только затаилась где-то в затылке, готовясь к новой атаке.

Джозеф выругался сквозь зубы, подошел к бару и налил себе виски – плеснул щедро, почти на треть стакана. Он опустился в кресло, развернувшись спиной к окну, чтобы солнечный свет не резал глаза, чтобы ничто не отвлекало от необходимости просто перевести дух.

Сделал глоток, зажмурился.

Обжигающий вкус превосходного шотландского виски растекся по горлу, оставляя за собой тепло и почти забытое спокойствие. Несколько бутылок он привез из последней поездки к герцогу Ротсей – это произошло в апреле, когда снег на перевалах растаял достаточно, чтобы путь к замку мог принести удовольствие, а не превращался в настоящее испытание.

Та поездка оставила тягостное впечатление.

Леди Ротсей – бывшая Минерва Иден, с которой когда-то так дружна была его жена, – медленно сходила с ума. Врачи говорили что-то о меланхолии, о слабости женского организма, об изнеженности англичанок, не привыкших к суровой жизни в Шотландии. Но Джозефу почему-то казалось, что она каждую секунду своей жизни чего-то боится. Она что-то говорила о злых духах, вздрагивала от любого шороха и, судя по изможденному лицу, почти не спала.

В Лондоне она блистала. Ее считали непревзойденной красавицей, ловили каждое ее слово, искали ее расположения. Эмили, не обладая столь яркой внешностью, всегда была в тени своей блистательной подруги. Хотя сам Джозеф никогда не входил в число поклонников мисс Иден.

А теперь врачи сходились во мнении, что леди Ротсей не проживет до конца года.

И хотя он всегда считал ее недалекой, поверхностной девицей, которая умеет только блистать в свете и вить веревки из поклонников, без содрогания наблюдать, как умирают ее красота и живой нрав, было невозможно.

Он так и не понял, как к этому относится герцог. Тот по своему обыкновению не спешил ни с кем делиться своими переживаниями, но порой ему казалось, что тот испытывает к жене нечто вроде привязанности и скорбит о ее угасании.

Джозеф сделал еще глоток, прогоняя видение.

Хорошо, что Эмили так и не спросила, что с ней произошло. Сообщать ей дурные вести ему не хотелось.

От размышлений его отвлек стук в дверь.

– Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его супруга. Она уже успела снять испачканные передник и перчатки, но была в том же самом светлом платье. Даже в таком, чуть неряшливом виде она казалась ему очаровательной, полной жизни, без намека на искусственность, которой так страдали столичные красавицы.

– Не помешаю? – проговорила она не очень уверенно.

– Почему ты спрашиваешь? Проходи, – Джозеф махнул рукой на кресло напротив.

– Ты провел здесь много времени. Один…, – она замялась, – Я подумала, что ты не хочешь никого видеть.

– Ну, может быть так оно и было, – усмехнулся он, – Мне нужно было прийти в себя, – кивком указал на стоящий на столе стакан, – Как видишь, мне уже лучше.

Эмили села в кресло напротив.

Воцарилось молчание. По лицу жены Джозеф видел, что она хочет задать несколько вопросов, но не решается. Он не торопил ее.

– Мистер Дэниэлс действительно искал меня? – наконец спросила она.

Джозеф усмехнулся.

– Нет, – признался он, – Не искал. Мне показалось, ты хочешь сбежать, поэтому я это выдумал.

– Спасибо.

– Спасибо? – Джозеф откинулся в кресле, не скрывая насмешливой улыбки, – Эмили, я не ослышался? Ты действительно благодаришь меня? Боже, я запомню этот день и буду рассказывать о нем внукам.

– Ты невыносим! – проговорила она, пытаясь сдержать улыбку.

– Это ты уже говорила, – он пожал плечами с преувеличенным смирением. – А вот поблагодарила – впервые за долгое время. Так что позволь мне насладиться моментом.

Он сделал театральную паузу, прикрыл глаза и блаженно выдохнул:

– Черт возьми, как же прекрасно это звучит. Эмили, может, повторишь? А то я могу подумать, что мне послышалось.

– Джозеф!

– Ладно-ладно, – он поднял руки в примирительном жесте, – Не буду больше дразнить. Может быть.

Снова воцарилось молчание – но другое. Из тех, когда уютно молчать в обществе друг друга. Джозеф вдруг поймал себя на мысли, что не чувствовал себя так спокойно уже много дней. Может быть, месяцев.

– Я думала, ты будешь злиться на меня, – наконец призналась она.

– На тебя? – Джозеф поднял бровь. – За что?

– Ну, – она замялась, подбирая слова, – со стороны это могло выглядеть … компрометирующим.

– Эмили, – Джозеф покачал головой, – Ты не такая дура, чтобы звать его в поместье, стоит мне выйти за дверь. А я не такой дурак, чтобы этого не понять.

– Не такая дура? – переспросила она с улыбкой. – Звучит обнадеживающе. Джозеф, ты всегда умел похвалить!

– Совсем забыл, что ты любишь, когда твои глаза сравнивают с сапфирами, – ухмыльнулся он.

Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки. Джозеф смотрел на нее и вдруг понял, что это, наверное, самый нормальный разговор с момента их свадьбы. Без обвинений, без страха, без обид, без этой проклятой натянутости, которая висела между ними с момента, как они произнесли брачные клятвы.

По взгляду жены он понял, что она вспоминает их отношения в Лондоне – не начало, не ссоры, а то, что предшествовало скандалу. Глаза ее подернулись дымкой, на губах появилась мягкая, мечтательная улыбка, а на щеках – легкий румянец. И судя по смущению, она вспоминала одну из тех сцен, когда он ее целовал.

– Знаешь, я иногда вспоминаю, как все начиналось, – задумчиво проговорил Джозеф, – Мне кажется, у нас было все хорошо. Мне жаль, что я все испортил.

Эмили с удивлением посмотрела на мужа. На миг ему показалось, что она сейчас скажет ему что-то в упрек, но она лишь промолвила.

– Мне кажется, мы оба все испортили, – она помолчала и озорно добавила, – Но ты, разумеется, виноват больше.

Они рассмеялись – одновременно, легко, как не смеялись уже очень давно. Джозефу вдруг захотелось вскочить со своего кресла, схватить Эмили и закружить ее по библиотеке. Зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах. Возможно, она была бы не против, но рисковать он не хотел. Слишком уж хрупким было это перемирие, слишком осторожно они двигались друг к другу.

– Почему все-таки ты сегодня так быстро вернулся? Я думала, ты приедешь через несколько часов.

– Ах, тебе уже наскучило мое общество? – он патетично прижал руку к лицу.

– Ты невыносим!

– Эй, мне больше нравилось, когда ты говорила мне «спасибо»!

– Спасибо, Джозеф, что ты невыносим!

– Две благодарности за один день! Я что – умираю?

– И все-таки.

– Представь себе, забыл документы, – он неловко взъерошил волосы. В этом было что-то мальчишеское, смущенное. – Со мной такого не случалось много лет. Пришлось вернуться на середине пути.

Эмили удивленно моргнула.

– Ты... забыл?

– Я. Забыл. – он развел руками в стороны, как будто сам не понимая, как же так вышло. – Теперь-то уж поздно ехать. Иначе я не успею к приезду почтенной вдовы.

Он снова потер переносицу большим и указательным пальцами. А Эмили вдруг вспомнила, что раньше он так делал, когда мучился головной болью. Внезапно она осознала, что за последние пару дней этот жест он повторял постоянно, но раньше она не придавала этому значения. Она пристально посмотрела на него и теперь заметила то, на что раньше не обращала внимания, и почувствовала укол стыда.

Под глазами залегли глубокие тени. Лицо осунулось, скулы обозначились резче обычного, меж бровей залегла глубокая складка – след постоянного напряжения, которое он так тщательно скрывал. Цвет лица, обычно здоровый, с легким загаром, теперь казался сероватым, землистым. Даже рыжина волос словно потускнела, потеряла свой огненный отлив.

По-видимому, запас прочности даже у такого человека, как ее муж, подходил к концу.

Он выглядел так, будто не спал неделю. И она, занятая своими переживаниями, сомнениями и страхами, не замечала этого.

– Джозеф, – тихо сказала она, делая шаг вперед. – Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо, – усмехнулся он. – Ты всегда умела делать комплименты.

– Я серьезно. – Она подошла ближе и теперь стояла в двух шагах от его кресла. – Ты бледный. У тебя глаза красные. Ты все время трешь переносицу. Давно ты нормально спал?

Он хотел отшутиться – она видела это по тому, как дернулись уголки его губ, как он открыл рот, готовый сказать что-то легкое, небрежное.

– Только не превращай все в балаган, – добавила она твердо, – Скажи правду.

– Ну хорошо. Я не помню. – сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной насмешливости. – Последние дни было слишком много дел.

– Тебе не обязательно делать все одному, – она шагнула еще ближе, остановившись вплотную, – Почему ты не сказал мне?

– И что же я должен был сказать? – он поднял на нее глаза, в которых мелькнула горечь. – «Я не справляюсь, Эмили»?

– Ну, конечно, а попросить помощи у глупой женщины ниже твоего достоинства! – в тоне прорезались сердитые нотки, – Я все-таки твоя жена и должна быть в курсе, что у тебя происходит. Или ты забыл?

На языке у Джозефа вертелась колкость. Хотелось сказать, что Эмили не проявляла никакого интереса к его делам полтора года, но он вовремя сдержался. Она стояла перед ним – живая, взволнованная, искренняя. Старалась проявить заботу. Сейчас было совсем не подходящее время, чтобы выяснять отношения, или вспоминать старые обиды.

– Хорошо, возможно, ты права, – сказал он вместо этого.

– Тебе нужен секретарь. Кто-то вместо Томаса, раз уж тот в Глазго. А я пока могу помочь тебе. Помнишь? Как раньше.

– Ты? Я не хотел бы отвлекать тебя от твоих обязанностей.

– А я не хотела бы стать вдовой, – парировала Эмили и смущенно добавила уже тише, – Не в ближайшие полтора месяца.

Джозеф смотрел на жену, не узнавая ее. Какой разительный контраст по сравнению с той стыдливой, встревоженной девушкой, какой она зашла сегодня в библиотеку. Как будто теперь, наконец почувствовав себя в безопасности, она сбросила маску неуверенности, представ в истинном обличье – женщины, которая знает, чего хочет, и не боится это сказать.

В это мгновение она была прекрасна.

А Эмили вдруг сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она подошла к тому самому дивану в углу, на котором так приятно было читать. Потом похлопала рукой по подушкам рядом с собой.

– Иди сюда, – сказала она просто.

Джозеф уставился на нее так, будто она предложила ему прыгнуть с крыши.

– Эмили, – начал он осторожно, – чего ты хочешь?

– Иди сюда, – повторила она смущенно и отвела глаза. – Пожалуйста, не спорь. Мне тоже тяжело, но я стараюсь. А ты совсем не помогаешь!

Он встал медленно, неверяще. Подошел к дивану, замер на мгновение, а потом опустился рядом с ней – осторожно, как будто боялся спугнуть.

– Ложись, – сказала она.

– Что? – выдохнул он.

Ему вдруг показалось, что это сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ложись. Головой сюда. – Она снова похлопала – теперь по своим коленям.

Джозеф смотрел на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Эмили вдруг поняла, что краснеет, но отступать было поздно. Да и не хотелось.

– Эмили… я, конечно, не жалуюсь, но что случилось с той чопорной леди, которая краснела от одного моего взгляда? Признавайся, ты ее убила и заняла ее место? – сделал он последнюю попытку пошутить.

– Ах, прекрати, а то ведь я передумаю. Считай, что у моей гувернантки был в тот день выходной, когда она должна была рассказать мне, что это неприлично.

– Ты что, научилась шутить? Сегодня день открытий!

– Джозеф, я сейчас уйду, – Эмили сделала вид, что собирается встать, но в глазах плясали чертики.

– И у тебя хватит жестокости оставить меня здесь одного при смерти?

– Ложись уже!

Он послушно опустил голову жене на колени.

Осторожно, неуклюже, как-то по-мальчишески, замер, боясь дышать и даже шевельнуться. Эмили положила руку ему на голову, провела пальцами по волосам – мягким, рыжим, пахнущим дорогим мылом и утренним воздухом.

– Закрой глаза, – шепнула она и продолжила, – В детстве, когда у меня болела голова, мама всегда сажала меня к себе на колени и гладила по голове, – сказала она тихо. – Это помогало. Ложись.

Он закрыл.

И она начала гладить его – медленно, как делала когда-то ее мать. От висков к затылку, от затылка к шее, снова вверх. Волосы путались в пальцах, голова его была тяжелой и горячей, но в этом было что-то такое... правильное. Такое, чего она не чувствовала уже очень давно.

– Ты слишком много на себя берешь, – сказала она мягко.

– Привычка, – выдохнул он и усмехнулся.

– Знаю. Но иногда можно позволить другим помочь тебе.

Он молчал. Она продолжала гладить, чувствуя, как уходит напряжение – сначала из плеч, потом из шеи, потом из всего тела. Он выдыхал медленно, глубоко, и с каждым выдохом становился все расслабленнее.

Вдруг его дыхание стало ровным, глубоким, как у спящего.

Эмили замерла, боясь пошевелиться. Неужели?

Она чуть наклонилась, заглядывая ему в лицо. Глаза закрыты, ресницы неподвижны, губы чуть приоткрыты. Спит.

Эмили смотрела на него сверху вниз, на этого сильного, опасного, непредсказуемого человека, который сейчас лежал у нее на коленях беззащитный, как никогда, и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое, давно забытое.

Она продолжала гладить его по голове, уже почти машинально, погрузившись в свои мысли. За окном светило солнце, в библиотеке было тихо, и только где-то вдалеке слышался лай собак да пересвист птиц.

Сэр Альберт говорил ей красивые слова. Он обещал ей покой и уважение. Но сегодня ей впервые показалось, что с ним что-то не так. И почему только прежде она не обращала внимания на эти странности?

А Джозеф... Он принес ей столько боли в прошлом. Можно ли ему довериться?

Как же все это сложно.

Эмили осторожно, боясь разбудить, провела пальцем по его щеке – по жестковатой, чуть колючей коже, по скуле, по виску, где пульсировала тонкая голубая жилка.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, смогут ли они преодолеть все, что между ними было. Не знала, что скажет первого сентября.

Но сейчас, в этот момент, это было неважно.

Важно было только одно: он был здесь. И она была здесь. И этого было достаточно.

Солнце медленно ползло по стене, тени от листвы плясали на полу, а Эмили все сидела, гладя спящего мужа по голове, и чувствовала, как в груди зарождается что-то новое, хрупкое, пугающее и прекрасное.

Глава 5: День испытаний. (5)

Сон накрыл Эмили мягкой, теплой волной, словно кто-то невидимый набросил на плечи тяжелое одеяло. Она не заметила того мгновения, когда реальность растворилась в дреме. Еще минуту назад она перебирала рыжие пряди супруга, слушала ровный, успокаивающий ритм его дыхания, ловила взглядом танцующие на стене солнечные блики, пробивавшиеся сквозь листву за окном. А потом – лишь густая, наполненная покоем тишина.

Проснулась она от неприятного, колющего ощущения в ногах. Колени затекли, превратившись в неподъемные глыбы. Эмили поморщилась, открывая глаза, и сразу поняла: что-то изменилось. Воздух в библиотеке стал чуть плотнее, тени удлинились.

В панике, подумав, что безнадежно проспала, она кинула беспокойный взгляд на массивные напольные часы, стоявшие сбоку. Маятник неумолимо отсчитывал секунды. До приезда миссис Энслоу оставалось чуть больше двух часов. Эмили чуть успокоилась – она все успеет. Времени в обрез, но достаточно, если все делать без лишней в таких делах суеты.

И тут она почувствовала тяжесть на талии. Рука Джозефа, даже во сне не отпускавшая ее, обвивала ее стан в собственническом, почти ревнивом объятии. Он придвинулся ближе, инстинктивно ища тепло, и уткнулся лицом в складки ее платья где-то в районе живота. Дышал он ровно, глубоко, с тем тяжелым расслаблением, какое бывает только у людей, забывшихся крепким сном после долгих дней бессонницы.

Эмили замерла, боясь пошевелиться. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, отбивая тревожный, но сладкий ритм. Она никогда не видела его таким. Без маски холодного расчетливого дельца, без напряженная в челюсти, без привычной готовности отстаивать свое и контролировать всех и вся. Сейчас он казался ей таким умиротворенным, каким она его не видела никогда.

На мгновение она ощутила укол стыда. Ведь в таком виде их могла застать прислуга. А потом отбросила глупые мысли. Да какая, в сущности, разница? Они супруги и ничем предосудительным не занимаются. Хотя ее гувернантки были бы в ужасе. Она словно наяву слышала их чопорные голоса, растолковывающие, что приличные леди не позволяют себе подобных вольностей даже с законными мужьями. Быть может, будь она замужем за принцем Уэльским, они были бы уместны. Но Джозефу даже раньше при всем его стремлении в высшее общество были чужды светские условности. Что уж теперь говорить об этом новом Джозефе. Он ведь действительно изменился.

Она осторожно, стараясь не скрипнуть половицей и не нарушить сон мужа, попыталась высвободиться. Пальцы Джозефа мгновенно отреагировали на движение – рука судорожно сжалась на ткани ее юбки, он придвинулся как будто еще ближе. Но через мгновение напряжение ушло, пальцы разжались, позволяя ей подняться.

Он что-то пробормотал – звук вышел низким, хриплым, неразборчивым. Брови его гневно сдвинулись, лицо исказила гримаса недовольства, но глаза не открылись. Сон держал его крепко.

Эмили закусила губу, подавляя улыбку, которая сама собой растягивала лицо. Уголок губ дрогнул, выдавая ее настроение. Кто бы мог подумать еще полгода назад, что этот человек, которого она считала тираном и чудовищем, может выглядеть столь трогательно? Что угольный король, перед которым трепетали клерки в Сити и который наводил ужас на прислугу, может спать у нее на коленях?

Она медленно поднялась, чувствуя, как кровь приливает к онемевшим ногам. Поправила платье – теперь не только испачканное землей, но еще и помятое. Еще вчера такой вид привел бы ее в ужас, вызвал бы панику и желание запереться в комнате. Но сейчас она лишь скользнула взглядом по темным пятнам на подоле и спокойно расправила складки. Совершенно неподобающий вид для дочери маркизов Крэмби. Боже, да как ей не стыдно разгуливать по дому в таком виде?

Отвратительно. Недостойно. Ужасно.

Очаровательно.

Эмили усмехнулась собственным мыслям и бесшумно выскользнула за дверь. В коридоре царила тишина, нарушаемая лишь далеким стуком посуды на кухне.

Она нашла мистера Дэниэлса в малой столовой. Дворецкий стоял у буфета, лично проверяя, как лакеи сервируют стол и расставляют серебро. Услышав шаги хозяйки, он обернулся. На его бесстрастном лице, за которым обычно скрывалась целая гамма чувств, Эмили без труда угадала легкое, почти неуловимое любопытство.

– Мистер Дэниэлс, – обратилась она к дворецкому.

Тот выпрямился, кладя руку на грудь в почтительном жесте.

– Чем могу служить, миссис Эттвуд? Что-то не так?

Эмили не ответила сразу. Она медленно обошла стол со всех сторон, придирчиво осматривая сервировку. Ее взгляд скользнул по блеску вилок, по белизне скатерти, по тому, как лежали салфетки.

– Проследите, чтобы в малой гостиной все было безупречно. Никакой пыли, ни одного пятнышка быть не должно, – она задумалась. – И передайте миссис Биркин, чтобы приготовила те шоколадные пирожные с вишней, что ей удались на прошлой неделе, – она чуть помедлила, вспоминая предпочтения мужа. Тот как-то обмолвился о своей любви к яблочным пирогам, – И для мистера Эттвуда яблочный пирог.

Дэниэлс чуть заметно склонил голову, принимая распоряжение.

– Слушаюсь, миссис Эттвуд.

– Да, и позаботьтесь насчет легких закусок. Они могут и не потребоваться, но, если миссис Энслоу захочет чего-то существеннее, чем чай с пирожными, мы должны быть готовы.

– Конечно, миссис Эттвуд.

Она помедлила, обводя взглядом малую столовую. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили скатерть, играли на хрустале, заставляли серебро мягко мерцать. Все было почти идеально. Почти.

– И еще, мистер Дэниэлс. – Эмили повернулась к дворецкому. – Передайте мистеру Томпсону, чтобы ждал меня у входа в розарий. Я хочу сама срезать цветы для столовой. И подготовьте вазу – хрустальную, большую. Ту, что обычно стоит в малой гостиной. А также сообщите Рэндольфу, чтоб был готов к четырем часам, чтобы помочь мистеру Эттвуду, – Эмили на секунду замешкалась, не понимая, имеет ли право отдавать распоряжение камердинеру мужа, но решила, что Джозеф не станет возражать, – Скажите ему, чтоб подготовил жемчужно-серый жилет.

– Да, мадам.

Дэниэлс поклонился и вышел – бесшумно, как тень, как и подобает идеальному дворецкому.

Эмили осталась одна.

Она провела пальцем по краю стола, поправила салфетку – машинально, не думая. Руки делали свое дело, а голову пронзила мысль.

Раньше, в течение этих полутора лет, а если вдуматься, то гораздо раньше, она была одна. Всегда одна. Со своими страхами, со своими ошибками, со своей болью. Она привыкла рассчитывать только на себя, потому что больше было не на кого.

А теперь...

Теперь даже если сегодняшний вечер обернется катастрофой, даже если миссис Энслоу уедет в ярости и разнесет по всему графству, что Эмили никудышная хозяйка, – ей не придется расхлебывать это в одиночку.

Рядом есть человек, который не оставит ее разбираться с последствиями. Мысли снова вернулись к мужу, мирно дремавшему в библиотеке.

В конце концов, до приезда миссис Энслоу оставалось меньше двух часов, а ей еще нужно было успеть в розарий, привести себя в порядок и разбудить Джозефа.

Она улыбнулась собственным мыслям.

Ровно в четыре часа дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая комнату в теплые янтарные тона, она вошла в библиотеку.

Джозеф спал в той же позе, в какой она его оставила. На мгновение она замерла, рассматривая его. Сейчас, когда он спал, время словно отступило. Морщинки у глаз, прорезавшиеся за последние недели напряженной работы, разгладились. Исчезла глубокая складка между бровей, придающая его лицу вечно хмурое, сосредоточенное выражение. В полумраке комнаты, подсвеченный закатным лучом, он казался моложе, мягче.

– Джозеф, – позвала она тихо.

Он не пошевелился. Тень пробежала по его лицу, но сон был глубоким. Эмили подошла ближе. Она протянула руку и коснулась его плеча.

– Джозеф, пора вставать. Через час приедет миссис Энслоу.

Реакция была мгновенной. Он вздрогнул и открыл глаза. Не было периода вялого пробуждения, сонной неги – он вернулся в реальность так резко, словно его выдернули из воды. Человек, привыкший контролировать ситуацию даже во сне. Взгляд на одно мгновение оставался мутным, расфокусированным, но почти сразу стал осмысленным, острым. Увидев супругу, стоящую рядом, он улыбнулся кривоватая, чуть насмешливая улыбка.

– Я что, уснул? – голос был низким, хриплым со сна.

– Ты проспал почти два часа, – улыбнулась Эмили, вкладывая в улыбку нежности больше, чем хотела бы показать.

Он сел, опираясь на локоть, провел широкой ладонью по лицу, словно стирая остатки сна, и мальчишеским жестом взъерошил рыжие волосы.

– Черт, – выдохнул он, а потом посмотрел на жену, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, – И ты все это время была здесь? Сидела со мной?

– Нет, – она покачала головой, – Я ходила отдавать распоряжения. И... – она чуть замялась, не будучи до конца уверенной, что имела на это права, пересекая невидимую границу их обязанностей, – я взяла на себя смелость отдать распоряжения Рэндольфу. Надеюсь, ты не против.

Джозеф поднял бровь.

– Ты отдала распоряжение моему камердинеру? – он театрально схватился за сердце. – Эмили! Ты подорвала мой авторитет! Я теперь не угольный король, а так – мелкая сошка при собственной жене! – Он покачал головой. – Ладно, Рэндольфа уволю. Будешь сама меня одевать!

– Одевать тебя? – Эмили покачала головой с притворным сожалением. – Джозеф, я ничего не смыслю в мужских костюмах. Боюсь, к концу вечера ты будешь выглядеть так, что Рэндольф удавится от стыда. А миссис Энслоу решит, что ты решил основать новую моду – «деревенский шик» или что-то в этом роде.

Джозеф расхохотался – громко, запрокинув голову. В этом смехе не было ни капли той насмешливости, которой он так часто прикрывался. Только тепло и удивление. Никто из ее окружения не смеялся так искренне и заразительно. И Эмили невольно заулыбалась.

– Знаешь, – выдохнул он, отсмеявшись, – ты не перестаешь меня удивлять. Кто бы мог подумать, что у моей чопорной жены такое чувство юмора?

Он схватил ее за руку и прикоснулся губами к ладони – не торопясь, почти церемонно, глядя ей прямо в глаза.

– Спасибо, Эмили. Я правда очень ценю это.

Она почувствовала, как тепло от его губ разливается по руке, поднимается выше, добирается до самых кончиков волос.

– Ценишь что? – спросила она тихо, чуть хрипловато, пытаясь спрятать смущение. – То, что я пытаюсь командовать твоим камердинером? Или то, что обещаю тебя уродовать?

– То, что ты даешь мне шанс.

Эмили отвела взгляд, но руку не забрала.

– Нам пора собираться, – напомнила она, хотя голос прозвучал не слишком уверенно. – До приезда миссис Энслоу осталось меньше часа.

– Знаю. – Он вздохнул, но продолжил держать ее руку. – Дай мне просто посидеть так еще минуту.