Текст книги "Эстетика однополой любви в древней Греции"

Автор книги: Антон Сватковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 74 страниц)

Молвил правдивый пророк: «Коль сам он себя не увидит».

Долго казалось пустым прорицанье; его разъяснила

Отрока гибель и род его смерти и новшество страсти.

Вот к пятнадцати год прибавить мог уж Кефисий,

Сразу и мальчиком он и юношей мог почитаться.

Юноши часто его и девушки часто желали.

Гордость большая была, однако, под внешностью нежной, -

Юноши вовсе его не касались и девушки вовсе.

Видела, как загонял он трепетных в сети оленей.

Звонкая нимфа, – она на слова не могла не ответить,

Но не умела начать, – отраженно звучащая Эхо.

[ Ст.359-401 – Эхо преследует Нарцисса, Нарцисс ее отвергает].

Так он ее и других, водой и горами рожденных

Нимф, насмехаясь, отверг, как раньше мужей домоганья.

Каждый, отринутый им, к небесам протягивал руки:

«Пусть же полюбит он сам, но владеть да не сможет любимым!»

Молвили все, – и вняла справедливым Рамнузия просьбам.

Чистый ручей протекал, серебрящийся светлой струею…

…

Там, от охоты устав и от зноя, прилег утомленный (413)

Мальчик, м еста красой и потоком туда привлеченный;

Жажду хотел утолить, но жажда возникла другая!

Воду он пьет, а меж тем – захвачен лица красотою.

Любит без плоти мечту и призрак за плоть принимает.

Сам он собой поражен, над водою застыл неподвижен,

Юным похожий лицом на изваянный мрамор паросский.

Лежа, глядит он на очи свои, – созвездье двойное, -

Вакха достойные зрит, Аполлона достойные кудри;

Щеки, без пуха еще, и шею кости слоновой,

Прелесть губ и в лице с белоснежностью слитый румянец.

Всем изумляется он, что и впрямь изумленья достойно.

Жаждет безумный себя, хвалимый, он же хвалящий,

Рвется желаньем к себе, зажигает и сам пламенеет.

Сколько лукавой струе он обманчивых дал поцелуев!

Сколько, желая обнять в струях им зримую шею,

Руки в ручей погружал, но себя не улавливал в водах!

Что увидал – не помет, но к тому, что увидел, пылает;

Юношу снова обман возбуждает и вводит в ошибку.

О легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?

Жаждешь того, чего нет; отвернись – и любимое сгинет.

Тень, которую зришь, – отраженный лишь образ, и только.

В ней – ничего своего; с тобою пришла, пребывает,

Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен.

Но ни охота к еде, ни желанье покоя не могут

С места его оторвать: на густой мураве распростершись,

Взором несытым смотреть продолжает на лживый он образ,

Сам от своих погибает очей. И, слегка приподнявшись, (440)

Руки с мольбой протянув к окружающим темным дубравам,

«Кто, о дубравы, – сказал, – увы, так жестоко влюблялся?

Вам то известно; не раз любви вы служили приютом.

Ежели столько веков бытие продолжается ваше, -

В жизни припомните ль вы, чтоб чах так сильно влюбленный?

Вижу я то, что люблю; но то, что люблю я и вижу, -

Тем обладать не могу: заблужденье владеет влюбленным.

Чтобы страдал я сильней, меж нами нет страшного моря,

Нет ни дороги, ни гор, ни стен с запертыми вратами.

Струйка препятствует нам – и сам он отдаться желает!

Сколько бы раз я уста ни протягивал к водам прозрачным,

Столько же раз он ко мне с поцелуем стремится ответным.

Словно коснешься сейчас… Препятствует любящим малость.

Кто бы ты ни был, – ко мне! Что мучаешь, мальчик бесценный?

Милый, уходишь куда? Не таков я красой и годами,

Чтобы меня избегать, и в меня ведь влюбляются нимфы.

Некую ты мне надежду сулишь лицом дружелюбным,

Руки к тебе протяну, и твои – протянуты тоже.

Я улыбаюсь, – и ты; не раз примечал я и слезы,

Ежели плакал я сам; на поклон отвечал ты поклоном

И, как могу я судить по движениям этих прелестных

Губ, произносишь слова, но до слуха они не доходят.

Он – это я! Понимаю. Меня обмануло обличье!

Страстью горю я к себе, поощряю пылать – и пылаю.

Что же? Мне зова ли ждать? Иль звать? Но звать мне кого же?

Все, чего жажду, – со мной. От богатства я стал неимущим.

О, если только бы мог я с собственным телом расстаться!

Странная воля любви, – чтоб любимое было далеко!

Силы страданье уже отнимает, немного осталось

Времени жизни моей, погасаю я в возрасте раннем.

Не тяжела мне и смерть: умерев, от страданий избавлюсь.

Тот же, кого я избрал, да будет меня долговечней!

Ныне слиянны в одно, с душой умрем мы единой».

Молвил и к образу вновь безрассудный вернулся тому же. (474)

И замутил слезами струю, и образ неясен

Стал в колебанье волны. И увидев, что тот исчезает,

«Ты убегаешь? Постой! Жестокий! Влюбленного друга

Не покидай! – он вскричал. До чего не дано мне касаться,

Стану хотя б созерцать, свой пыл несчастный питая!»

Так горевал и, одежду раскрыв у верхнего края,

Мраморно-белыми стал в грудь голую бить он руками.

И под ударами грудь подернулась алостью тонкой.

…

Долго лежал он, к траве головою приникнув усталой; (502)

Смерть закрыла глаза, что владыки красой любовались.

Даже и после – уже в обиталище принят Аида –

В воды он Стикса смотрел на себя. Сестрицы-наяды

С плачем пряди волос поднесли в дар памятный брату.

Плакали нимфы дерев – и плачущим вторила Эхо.

И уж носилки, костер и факелы приготовляли, -

Не было тела нигде. Но вместо тела шафранный

Ими найден был цветок с белоснежными вкруг лепестками».

(№ 2274). (Овидий. Метаморфозы III 344-358, 402-407, 413-482, 502-510,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.64-68])

«…При этом был Атис, индиец,

Что, по преданью, рожден Лимнеей, дочерью Ганга,

В водах хрустальных его, – знаменит красотою, убором

Пышным удвоенной, юн, всего лишь шестнадцатилетний…

…

Вот, меж тем как рога неспешной сгибал он рукою,

Вмиг изловчился Персей, полено схватил, что дымилось

На алтаре, и лица раздробил ему вдребезги кости.

Тотчас, едва увидал, как ликом пленительным бьется

Тот, простертый в крови, Ликабант ассириец, ближайший

Друг и товарищ его, глубокой любви не скрывавший,

Вмиг испустившего дух от тягостной раны оплакав

Юношу Атиса, лук, который натягивал Атис,

Выхватил…

…

Тут обратил на него, знаменитый убийством Медузы,

Меч свой Акризия внук и вонзил ему в грудь, и, кончаясь,

Взором, блуждавшим уже под теменью ночи, окинул

Атиса друг неизменный его и, к нему наклонившись,

К манам подземным унес утешенье, что умерли вместе!».

(№ 2275). (Овидий. Метаморфозы V 47-50, 56-64, 69-73,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.100-101])

«Озеро видит она Гириэи и Кикнову Темпе,

Те, что прославил своим появлением лебедь. Там Филлий

Мальчику отдал во власть прирученных пернатых, а также

Дикого льва. Приказанье быка одолеть получил он

И победил; но, сердясь, что любовь его презрена снова,

Филлий, как тот ни просил, быка ему не дал в награду.

Кикн возмущенный сказал: «Пожелаешь отдать!» И с высокой

Спрыгнул скалы. Вокруг все подумали: мальчик разбился, -

На белоснежных крылах повисал новоявленный лебедь!»

(№ 2276). (Овидий. Метаморфозы VII 371-379,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.149-150])

«…Минос, кто, бывало, в цветущие лета,

Именем страх наводя, грозой был великих народов,

Ныне же немощен стал. Дионина сына Милета,

Гордого силой своей молодой и родителем Фебом,

Старый страшился. Боясь, что его завоюет он царство,

Юношу все ж удалить от родных не решался пенатов.

Но добровольно, Милет, бежишь ты и судном взрезаешь

Быстрый Эгейскую ширь, и в Азийской земле отдаленной

Стены кладешь: тот град получил основателя имя».

(№ 2277). (Овидий. Метаморфозы IX 441-449,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.200])

«[ Житель Феста на Крите Лигд пригрозил жене Телетузе,

что если та родит девочку, он ее убьет].

Муки тогда возросли, и само ее бремя наружу (704)

Выпало: дочь родилась, а отец и не ведал об этом.

Девочку вскармливать мать отдает, объявив, что родился

Мальчик. Поверили все.

…

А между тем уж тринадцатый год наступает подростку. (714)

Тут тебе, Ифис, отец белокурую прочит Ианту.

…

Вскоре любовь их сердца охватила. И с силою равной (720)

Ранила сразу двоих: но различны их были надежды!

Срока желанного ждет и обещанных светочей свадьбы,

Мужем считает ее, в союз с ней верит Ианта.

Ифис же любит, сама обладать не надеясь любимым,

И лишь сильнее огонь! Пылает к девице девица,

Слезы смиряя едва, – «О, какой мне исход, – восклицает, -

Если чудовищной я и никем не испытанной новой

Страстью горю? …

…не бывало вовек у животных (733)

Так, чтобы самка у них запылала желанием к самке.

…

Сваха Юнона и ты, Гименей, для чего снизошли вы (762)

К таинствам этим, где нет жениха, где мы обе – невесты!»

[ Ст.770-781. Мать Ифис обращается с молитвой к богине Исиде,

и та превращает дочь в юношу]

…А за матерью вышла и Ифис, – (786)

Шагом крупней, чем обычно; в лице белизны его прежней

Не было; силы ее возросли; в чертах появилось

Мужество, пряди волос свободные стали короче.

Более крепости в ней, чем бывает у женщин, – и стала

юношей, девушка, ты!...

…И своей господином стал Ифис Ианты». (797)

(№ 2278). (Овидий. Метаморфозы

IX 704-707, 714-715, 720-728, 733-734, 762-763, 786-791, 797,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.206-208])

(№ 2279). Из книги X[Овидий 1994, т.2, с.213-216]

«Вот созвездием Рыб морских заключившийся третий

Год уж Титан завершил, а Орфей избегал неуклонно

Женской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратил (80)

Или же верность хранил – но во многих пылала охота

Соединиться с певцом, и отвергнутых много страдало.

Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже,

Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство,

Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.

Некий был холм, на холме было ровное плоское место;

Все зеленело оно, муравою покрытое. Тени

Не было вовсе на нем. Но только лишь сел на пригорок

Богорожденный певец и ударил в звонкие струны,

Тень в то место пришла: там Хаонии дерево было, (90)

Роща сестре Гелиад, и дуб, вознесшийся в небо;

Мягкие липы пришли, безбрачные лавры и буки,

Ломкий пришел и орех, и ясень, пригодный для копий,

Несуковатая ель, под плодами пригнувшийся илик,

И благородный платан, и клен с переменной окраской;

Лотос пришел водяной и по рекам растущие ивы,

Букс, зеленый всегда, тамариск с тончайшей листвою;

Мирта двухцветная там, в плодах голубых лавровишня;

С цепкой стопою плющи, появились вы тоже, а с вами

И винограда лоза, и лозой оплетенные вязы; (100)

Падубы, пихта, а там и кусты земляничника с грузом

Алых плодов, и награда побед – гибколистная пальма;

С кроной торчащей пришли подобравшие волосы сосны, -

Любит их Матерь богов, ибо некогда Аттис Кибелин,

Мужем здесь быть перестав, в стволе заключился сосновом.

В этом же сомнище был кипарис, похожий на мету,

Деревом стал он, но мальчиком был в то время, любимцем

Бога, что лука струной и струной управляет кифары.

Жил на картийских брегах, посвященный тамошним нимфам,

Ростом огромный олень; широко разветвляясь рогами, (110)

Голову сам он себе глубокой окутывал тенью.

Златом сияли рога. К плечам опускалось, свисая

С шеи точеной его, ожерелье камней самоцветных.

А надо лбом его шар колебался серебряный, тонким

Был он привязан ремнем. Сверкали в ушах у оленя

Около впадин висков медяные парные серьги.

Страха не зная, олень, от обычной свободен боязни,

Часто, ничуть не дичась, и в дома заходил, и для ласки

Шею свою подставлял без отказа руке незнакомой.

Боле, однако, всего, о прекраснейший в племени Кеи, (120)

Был он любезен тебе, Кипарис. Водил ты оленя

На молодые луга и к прозрачной источника влаге.

То оплетал ты цветами рога у животного или,

Всадником на спину сев, туда и сюда направляя

Нежные зверя уста пурпурной уздой, забавлялся.

Знойный был день и полуденный час; от горячего солнца

Гнутые грозно клешни раскалились набрежного Рака,

Раз, притомившись, лег на лужайку со свежей травою

Чудный олень и в древесной тени наслаждался прохладой.

Неосторожно в тот миг Кипарис проколол его острым (130)

Дротом; и видя, что тот умирает от раны жестокой,

Сам умереть порешил. О, каких приводить утешений

Феб не старался! Чтоб он не слишком скорбел об утрате,

Увещевал, – Кипарис все стонет! И в дар он последний

Молит у Вышних – чтоб мог проплакать он целую вечность.

Вот уже кровь у него от безмерного плача иссякла,

Начали члены его становиться зелеными; вскоре

Волосы, вкруг белоснежного лба ниспадавшие прежде,

Начали прямо торчать и, сделавшись жесткими, стали

В звездное небо смотреть своею вершиною тонкой. (140)

И застонал опечаленный бог. «Ты, оплаканный нами,

Будешь оплакивать всех и пребудешь с печальными!» – молвил.

Рощу такую Орфей привлек. Посредине собранья

Всяческих диких зверей и множества птиц восседал он.

Вот уже пальцем большим испытал он достаточно струны

И, убедившись, что все, хоть разно звучат они, стройно

Звуки сливают свои, – молчанье прервал песнопеньем:

«Муза, с Юпитера ты – всем миром Юпитер владеет! –

Песню мою зачинай! О мощи Юпитера раньше

Много я песен сложил; величавым я плектром Гигантов (150)

Пел, на флегрейских полях победительных молний сверженье.

Лирою легкой теперь зазвучу. Буду отроков петь я –

Нежных любимцев богов, и дев, что, пылая напрасно,

Кару в безумье своем навлекли на себя любострастьем.

В оные дни небожителей царь к Ганимеду фригийцу

Страстью зажегся; и вот изобрел он, во что превратиться,

Чтобы собою не быть; никакой становиться иною

Птицею сан не велел, – лишь его же носящей перуны.

И не помедлил: рассек заемными крыльями воздух

И Илиада унес, – он доныне его виночерпий (160)

И, хоть Юнона мрачна, подает Вседержителю нектар.

Так же тебя, Амиклид, Аполлон поселил бы в эфире,

Если б туда поселить разрешили печальные судьбы.

Выход дозволен иной – бессмертен ты стал. Лишь прогонит

Зиму весна и Овен водянистую Рыбу заступит,

Ты появляешься вновь, распускаясь на стебле зеленом.

Более всех ты отцом был возлюблен моим. Понапрасну

Ждали владыку тогда – земли средоточие – Дельфы.

Бог на Эвроте гостил в то время, в неукрепленной

Спарте. Ни стрелы уже у него не в почете, ни лира; (170)

Сам он себя позабыл; носить готов он тенета

Или придерживать псов, бродить по хребтам неприступным

Ловчим простым. Свой пыл питает привычкою долгой.

Был в то время Титан в середине меж ночью грядущей

И отошедшей, – от них находясь в расстоянии равном.

Скинули платье друзья и, масляным соком оливы

Лоснясь, готовы уже состязаться в метании диска.

Первый метнул, раскачав, по пространству воздушному круг свой

Феб, и пред ним облака разделились от тяжести круга;

Времени много спустя, упадает на твердую землю (180)

Тяжесть, паденьем явив сочетанье искусства и силы.

Неосторожный тогда, любимой игрой возбуждаем,

Круг подобрать поспешил тенариец. Но вдруг содрогнулся

Воздух, и с крепкой земли диск прянул в лицо тебе прямо,

О Гиацинт! Побледнели они одинаково оба –

Отрок и бог. Он в объятия взял ослабевшее тело.

Он согревает его, отирает плачевные раны,

Тщится бегство души удержать, траву прилагая.

Все понапрасну: ничем уж его исцелить невозможно.

Так в орошенном саду фиалки, и мак, и лилея, (190)

Ежели их надломить, на стебле пожелтевшем оставшись,

Вянут и долу свои отягченные головы клонят;

Прямо держаться нет сил, и глядят они маковкой в землю.

Так неподвижен и лик умирающий; силы лишившись,

Шея, сама для себя тяжела, к плечу приклонилась.

«Гибнешь, увы, Эбалид, обманутый юностью ранней! –

Феб говорит. – Эта рана твоя – мое преступленье.

Ты – моя скорбь, погублен ты мной; с моею десницей

Смерть да свяжут твою: твоих похорон я виновник!

В чем же, однако, вина? Так, значит, виной называться (200)

Может игра? Так может виной и любовь называться?

О, если б жизнь за тебя мне отдать или жизни лишиться

Вместе с тобой! Но меня роковые связуют законы.

Вечно ты будешь со мной, на устах незабывших пребудешь;

Лиры ль коснется рука – о тебе запоют мои песни.

Будешь ты – новый цветок – мои стоны являть начертаньем.

После же время придет, и славный герой заключится

В тот же цветок, и прочтут лепестком сохраненное имя».

Так говорят Аполлона уста, предрекая правдиво, -

Кровь между тем, что, разлившись вокруг, мураву запятнала, (210)

Кровью уже не была: блистательней червени тирской

Вырос цветок. У него – вид лилии, если бы только

Не был багрян у него лепесток, а у лилий – серебрян.

Мало того Аполлону; он сам, в изъявленье почета,

Стоны свои на цветке начертал: начертано «Ай, ай!»

На лепестках у него, и явственны скорбные буквы.

Спарте позора в том нет, что она родила Гиацинта;

Чтут и доныне его; что ни год, по обычаю предков,

Славят торжественно там Гиацинтии – праздник весенний».

«Прах был разбросан певца. Ты голову принял и лиру,

Гебр! И – о чудо! – меж тем как несутся рек исерединой,

Чем-то печальным звучит, словно жалуясь, лира; печально

Шепчет бездушный язык; и печально брега отвечают.

Вот, до моря домчав, их река оставляет родная,

И достаются они метимнейского Лесбоса брегу».

(№ 2279а). (Овидий. Метаморфозы XI 50-55,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.234])

Посейдон и Кенида. (XII 189-209 [с.259-260])

«Радуясь дару, Кеней ушел; в мужских упражненьях

Стал свой век проводить, по полям близ Пенея скитаясь».

(№ 2280). (Овидий. Метаморфозы XII 208-209,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.260])

«В этом сраженье, Киллар, ты не был спасен красотою, -

Ежели мы красоту за такою породой [ кентавров] призн аем.

Лишь зачалась борода и была золотой; золотые

Падали волосы с плеч, половину скрывая предплечий.

Милая честность в лице; голова его, плечи и руки,

Грудь, мужская вся часть знаменитые напоминали

Статуи скульпторов; часть, что коня изъявляет подобье, -

Не уступала мужской. Придай ему голову, шею –

Кастору будет под стать! Так удобна спина, так высоко

Мышцы приподняли грудь! И весь-то смолы он чернее,

И белоснежен лишь хвост, и такие же белые ноги;

Многих из рода его возбуждал он желанья…»

(№ 2281). (Овидий. Метаморфозы XII 393-404,

пер. С.В.Шервинского [Овидий 1994, т.2, с.265])

Овидий в изгнании

«Кстати, я не один сочинял любовные песни,

А наказанье за них только один я понес.

Разве нас не учил сладкогласный старец теосский

В песнях любовь сочетать с полною чашей вина?

Или подруги Сафо у нее любви не учились?

Не поплатились ничем Анакреонт и Сафо.

Так и тебе, Баттиад, не вредило то, что нередко

Ты наслажденья свои свету всему поверял».

(№ 2282). (Овидий. Скорбные элегии II 1, ст.361-368,

пер. З.Морозкиной [Овидий 1994, т.1, с.265])

«Также подходят сюда Иола, жена Геркулеса,

Неоптолемова мать, мальчик троянский и Гил».

(№ 2283). (Овидий. Скорбные элегии II 1, ст.405-406,

пер. З.Морозкиной [Овидий 1994, т.1, с.266])

«Мало того, без стыда признаваясь в других увлеченьях, [ Катулл]

Пишет, что изменял многим со многими он.

Равной и схожей была распущенность карлика Кальва –

Этот на много ладов шашни свои разглашал».

(№ 2284). (Овидий. Скорбные элегии II 1, ст.429-432,

пер. З.Морозкиной [Овидий 1994, т.1, с.267])

Примеры дружбы: Тесей и Пирифой, Орест и Пилад, Нис и Евриал. (Овидий. Скорбные элегии I 5, ст.19-24 [Овидий 1994, т.1, с.244]).

Те же и Ахилл и Патрокл. (Овидий. Скорбные элегии I 9, ст.27-34 [Овидий 1994, т.1, с.250]; [Овидий 1985, с.104]).

Ахилл и Патрокл. (Овидий. Письма с Понта I 3, ст.73-74 [Овидий 1994, т.1, с.348])

Ахилл и Антилох. (Овидий. Письма с Понта II 4, ст.21-22 [Овидий 1994, т.1, с.372])

О примерах дружбы из мифологии. (Овидий. Скорбные элегии V 4, ст.25-26 [Овидий 1994, т.1, с.323]); (Овидий. Письма с Понта II 3, ст.41-46 [Овидий 1994, т.1, с.370]); (Овидий. Письма с Понта II 6, ст.25-26 [Овидий 1994, т.1, с.375])

Орест и Пилад. (Овидий. Скорбные элегии IV 4, ст.69-80 [Овидий 1994, т.1, с.305]; [Овидий 1985, с.112])

Орест и Пилад. (Овидий. Скорбные элегии V 6, ст.25-28 [Овидий 1994, т.1, с.326])

Рассказ старика об Оресте и Пиладе. (Овидий. Письма с Понта III 2, ст.43-96 [Овидий 1994, т.1, с.392-393]; [Овидий 1985, с.127-128])

«Или, как Аминтиад, любовнику став ненавистен,

Примешь в грудь от него больно отточенный меч…»

(№ 2285). (Овидий. Ибис 295-296,

пер. М.Л.Гаспарова [Овидий 1994, т.1, с.442])

«В опочивальне своей ты умрешь, как ферейский владыка,

Тот, над которым жена гибельный меч занесла…»

(№ 2286). (Овидий. Ибис 321-322,

пер. М.Л.Гаспарова [Овидий 1994, т.1, с.442])

«Ежели воздух пустой ты разрежешь метаемым диском –

Пусть тебя он убьет, как Эбалида убил!»

(№ 2287). (Овидий. Ибис 587-588,

пер. М.Л.Гаспарова [Овидий 1994, т.1, с.448])

«Или как те, кого Гиртакид и друг Гиртакида

В жертву мечу обрекли в свите царя-вещуна.

Словно Клиниев сын, из полусожженного тела

Душу сквозь черный огонь выдохни в смертную сень…»

(№ 2288). (Овидий. Ибис 631-634,

пер. М.Л.Гаспарова [Овидий 1994, т.1, с.449])

Примечание

Я боюсь оказаться еще б ольшим схоластом, чем я есть, но, пользуясь случаем, сделаю мелкие придирки к наиакадемичнейшему изданию [Овидий 1985]. Из приведенных выше текстов следует, что образы Ореста и Пилада ассоциируются у Овидия прежде всего с сюжетом трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде» и ее переработки Пакувием. А.В.Подосинов обещал в предисловии [Овидий 1985, с.6], что «учтены всеместа, в которых упоминаются … скифы … Таврика», но несколько упоминаний об Оресте и Пиладе всё же не учёл, что можно было бы исправить.

Впрочем, пользы от этого для истории Причерноморья еще меньше, чем от остальных упоминаний.

Манилий

(№ 2289). «Теперь я расскажу о созвездии Орла, встающем слева от льющего воду юноши, которого он однажды унес с земли. И ныне он распростер крылья над своей добычей. Он приносит обратно брошенные молнии, служа небу крыльями; им отмечена дважды шестая часть влажного Водолея». (Манилий. Астрономика V [Манилий 1993, с.132])

О знаке Водолея [Манилий 1993, с.67, 105, 111, 115]

Германик

«Луком безвестным Стрела запущена в небо ночное

Страж ее верный хранит – Юпитера птица. Не диво,

Что сияет с высот Юпитера оруженосец –

Встарь он, прянув с небес, Ганимеда Фригийца похитил,

Бережно в когти приняв, и оружью был стражем, покуда

Страстью Юпитер пылал, погубившей несчастную Трою».

(№ 2290). (Германик. Небесные явления по Арату 315-320 [Германик 1988, с.353])

Германик 285 [с.352], 387 [с.355] – Водолей, 561 [с.359] – Водолеем назван Девкалион.

Федр

« Прометей»

Спросил другой: откуда на земле взялись

Кинеды и трибады? Объяснил Эзоп:

Однажды Прометей, создатель глиняных

Людей, столь хрупких пред судьбы ударами,

Те члены их, что стыд прикрыл одеждою,

В теченье дня отдельно изготовивши,

Чтобы затем приладить их как следует,

Внезапно Вакхом позван был на пиршество

И, переполненный обильным нектаром,

Воротился поздно, шагом неуверенным.

Тогда-то, в полусне, напутав с пьяных глаз,

Мужскому полу он приладил женские,

А женскому – мужские дал он признаки.

С тех пор извращены утехи похоти».

(№ 2291). (Федр IV 16, пер. М.Л.Гаспарова [Античная басня 1991, с.305])

Ср. шумерский миф («Сказание об Энки и Нинмах»).

От предыдущей басни IV 15, героем которой был Прометей, сохранились только два стиха непристойного содержания [Античная басня 1991, с.478].

Персий

Сатиры (пер. Ф.А.Петровского)

«Но ведь приятно, коль пальцем покажут и шепчут все: «Вот он!» -

Иль что диктуют тебя целой сотне кудрявых мальчишек,

Вздором считаешь?»…

(№ 2292). (Персий I 28-30 [Сатира 1989, с.98])

Персий – не сторонник данного мнения.

«Видя, что сами отцы близорукие это вбивают

В голову детям, ужель об источнике спрашивать станешь

Нашей пустой болтовни и о том непотребстве, с которым

Прыгают так у тебя на скамьях безбородые франты?»

(№ 2293). (Персий I 79-82 [Сатира 1989, с.100])

«Если же нежишься ты, натеревшись духами, на солнце,

Локтем тебя подтолкнув, незнакомец какой-нибудь рядом

Плюнет и скажет: «Хорош! Все чресла и части срамные

Выполоть и напоказ выставлять свое дряблое гузно!

Если ты чешешь свою раздушенную байку на скулах,

Бритый зачем у тебя червяк торчит непристойный?

Пятеро банщиков пусть эти грядки выщипывать будут

Или вареный твой зад мотыжить щипцами кривыми, -

Папоротник этот твой никаким плугам не поддастся».

(№ 2294). (Персий IV 33-41 [Сатира 1989, с.107])

«Верно, свобода нужна, но не та, по которой любому

Публием можно стать из трибы Велинской и полбу

Затхлую даром иметь. О невежды, которым квиритов

Делает лишь поворот! Вот трех ассов не стоящий конюх

Дама, подслепый питух, что тебя и на сене надует,

А повернет господин, и мигом тут обернется

Марком твой Дама…»

(№ 2295). (Персий V 73-79 [Сатира 1989, с.109])

Лукан

«Коль попадутся тебе наши книжки, Полла-царица,

Шутки читая мои, лба своего ты не хмурь.

Твой знаменитый певец, Геликона нашего слава,

На Пиэрийской трубе ужасы певший войны,

Не устыдился сказать, игривым стихом забавляясь:

«Коль Ганимедом не быть, Котта, на что я гожусь?»

    [ 'Si nec pedicor, Cotta, quid hic facio?']

(№ 2296). (Марциал X 64 [Марциал 1994, с.272])

Полла – вдова Лукана.

Тиберий

(№ 2297). «[ Тиберий] писал и греческие стихи и подражание Эвфориону, Риану и Парфению: этих поэтов он очень любил, их сочинения и изображения помещал в общественных библиотеках среди лучших древних писателей, и поэтому многие ученые наперебой посвящали ему многочисленные о них сочинения» (Светоний. Тиберий 70 [Светоний 1993, с.99])

(№ 2298). «[ 32 г.] Неоднократно высаживаясь в окрестностях Рима и побывав даже в садах на Тибре, он [ Тиберий] снова вернулся к скалам и уединенному острову на море, стыдясь своих злодеяний и любострастия, которым он проникся с такой необузданностью, что, подобно восточному деспоту, осквернял грязным развратом свободнорожденных юношей. И возбуждали в нем похоть не только телесная красота, но в одних – целомудрие юности, в других – знатность рода. Тогда впервые вошли в обиход такие неизвестные прежде слова, как селларии и спинтрии – одно, связанное с названием гнусного места, где совершались эти распутства, другое – с чудовищным его видом. Рабы, которым было поручено разыскивать и доставлять к Тиберию юношей, податливым раздавали подарки, строптивых стращали угрозами, а если кого не отпускали близкие или родители, тех они похищали силою и делали с ними все, что им вздумается, словно то были их пленники» (Тацит. Анналы VI 1 [Тацит 1993, с.147])

(№ 2299). «(43, 1) Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки – среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл «спинтриями» – наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть.

(2) Спальни, расположенные тут и там, он украсил картинами и статуями самого непристойного свойства и разложил в них книги Элефантиды, чтобы всякий в своих трудах имел под рукою предписанный образец. Даже в лесах и рощах он повсюду устроил Венерины местечки, где в гротах и между скал молодые люди обоего пола предо всеми изображали фавнов [Panisci] и нимф. За это его уже везде и открыто стали называть «козлищем» [Caprineus], переиначивая название острова.

(44, 1) Но он пылал еще более гнусным и постыдным пороком: об этом грешно даже слушать и говорить, но еще труднее этому поверить. Он завел мальчиков самого нежного возраста, которых называл своими рыбками, и с которыми он забавлялся в постели. [ перевод смягчен, в оригинале«Ut natanti sibi inter femina versarentur ac luderent, lingua morsuque sensim adpetentes atque etiam quasi infantes firmiores, necdum tamen lacte depulsos, inguini ceu papillae admoveret»] К похоти такого рода он был склонен и от природы и от старости.

(2) … Говорят, даже при жертвоприношении он однажды так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять, и после обряда чуть ли не тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста; но когда они после этого стали попрекать друг друга бесчестием, он велел перебить им голени» (Светоний. Тиберий 43-44 [Светоний 1993, с.90])

(№ 2300). «Был способен на самый изысканный разврат с людьми любого возраста и пола и особенно жестоко карал невинных, как своих [близких], так и посторонних. (2) Всегда ненавидя многолюдные города, он удалялся на остров Капри, чтобы скрывать свою порочную жизнь» (Аврелий Виктор. О цезарях II. Тиберий 1-2, пер. В.С.Соколова [Римские историки 1997, с.78])

Гай Калигула

(№ 2301). «Спинтриев, изобретателей чудовищных наслаждений, он выгнал из Рима – его с трудом умолили не топить их в море» (Светоний. Гай Калигула 16 [Светоний 1993, с.107])

(№ 2302). «(36) Стыдливости он не щадил ни в себе, ни в других. С Марком Лепидом, с пантомимом Мнестером, с какими-то заложниками он, говорят, находился в постыдной связи. Валерий Катулл, юноша из консульского рода, заявлял во всеуслышанье, что от забав с императором у него болит поясница» (Светоний. Гай Калигула 36 [Светоний 1993, с.115])

(№ 2303). «(55) Чем бы он ни увлекался, в своей страсти он доходил до безумия. Пантомима Мнестера он целовал даже среди представления; а если кто во время его пляски поднимал хоть малейший шум, того он приказывал гнать с его места и бичевать собственноручно» (Светоний. Гай Калигула 55 [Светоний 1993, с.121])

См. Калигула 7, 11.

См. Калигула 52 [Там же, с.120], 55, 57.

(№ 2304). «Император вообще глумился над ним [ Хереей], и всякий раз, когда на его долю выпадала необходимость просить о назначении пароля, тот назначал слово «баба», делая к этому всевозможные позорные добавления. Все это Гай делал, хотя сам не был свободен от упрека в некиих таинственных похождениях. Дело в том, что он облекался в женские одежды и выдумал своего рода прическу, причем вообще придавал себе вид женщины; несмотря на все это, он осмеливался называть Херею такими позорными именами». (Иосиф Флавий. Иудейские древности XIX 1, 5 [Иосиф 1994, т.2, с.485])

Нерон

(№ 2305). «(28, 1) Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. … Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. Еще памятна чья-то удачная шутка: счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена!

(2) Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою и в Греции по собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям, то и дело его целуя. …

(29) А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него – Спор, крича и вопя как насилуемая девушка.

От некоторых я слышал, будто он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть в чем-нибудь чистого, и что люди лишь таят и ловко скрывают свои пороки: поэтому тем, кто признавался ему в разврате, он прощал и все остальные грехи» (Светоний. Нерон 28-29 [Светоний 1993, с.155])