Текст книги "Неравный брак"
Автор книги: Анита Берг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 41 страниц)
Глава 2
Наступило утро. Немало уже случалось в семье перебранок, но на следующий день все шло своим чередом. Впрочем, на сей раз вряд ли все останется по-прежнему.
Зачастую после таких вот скандалов мать признавалась Джейн, что давно бы уже ушла из этого дома… Однако она так никогда и не пыталась, и Джейн прежде казалось, что мать ради нее жертвует собой. И потому Джейн всегда жалела мать, такую несчастную, вынужденную из-за дочери влачить жалкое существование, вместо того чтобы попытать счастья в другом месте. Но теперь… «И зачем только я, дура, тебя родила…» Разве можно после таких слов любить сказавшего их? Впрочем, и отец давно уже не любил Джейн. Он сам не раз говорил ей об этом, но ведь так было не всегда! Она помнила, как во время войны он усаживал ее к себе на колени и она с удовольствием вдыхала запах табака, прикасаясь нежной щечкой к грубому сукну военной формы. Помнила, как низкий голос отца ласкал ее слух, когда отец читал историю про белку по имени Джейн. У них в доме была одна-единственная детская книжка, которую купил он сам и сам же надписал: «С любовью». Книга эта хранилась и до сих пор, непонятно только одно: отчего так переменился к дочери отец? Правда, был еще случай с птицей… Может, с этого все и началось?
А дело было так. Один из соседей подарил ей котенка, и Джейн была вне себя от радости, когда мать разрешила держать его в доме. Девочка окружила животное любовью и заботой, но недели через две котенок забрел в палисадник одного из соседних домов. Злобная хозяйка швырнула в несмышленыша кирпичом. Джейн нашла котенка уже в агонии. Так у нее на руках он и сдох. Горе девочки было безмерным, и мать строго-настрого запретила ей впредь заводить живность. И потому Джейн очень удивилась, что на день рождения отец подарил ей волнистого попугайчика в клетке. Дочь не выказала никакого энтузиазма и порой пыталась было объяснить, что ей страшно, потому как и попугайчик тоже может умереть. И кроме того, она совсем не хотела, чтобы птица все время сидела в клетке. Может, ее объяснение выглядело неубедительным, но как бы то ни было, а в ответ отец шлепнул ее по щеке и обозвал неблагодарной сучкой, после чего отправился в кабак. Отец ухаживал за попугаем сам. Джейн не раз видела, как тайком, думая, что его никто не видит, он подходил к клетке и гладил попугайчика, с любовью глядя на него. Ах, если бы отец так же вот смотрел на нее и так же вот ласкал бы!..
Джейн вылезла из постели. На кухне сидел отец, перед ним стояла чашка чая. Он просматривал «Дейли миррор». Джейн молча умылась, в который уже раз подумав о том, что в этом доме нигде нельзя уединиться. Затем налила себе чая, села за стол, с отвращением заметив, что возле двери стоит невылитый ночной горшок.
– Отец, могу я с тобой поговорить? – нервно спросила она.
– По-моему, нам не о чем говорить.
– Понимаешь, школа так много значит для меня…
– Охотно верю, но только тебе пора бы уже усвоить одну простую истину: не все в жизни бывает так, как ты хочешь. И чем скорее ты поймешь это, тем лучше.
– Да, но…
– Полагаю, разговор окончен. У меня много дел. – Он надел пиджак и направился к двери. – Вылей-ка мой ночной горшок. – Хлопнула дверь, тяжелые ботинки загрохотали по ступеням. Джейн услышала, как отец вытаскивает из сарая велосипед. Наверняка он решил лишний раз ее унизить – он ведь отлично знал, как ей противно убирать за ним. С выражением крайнего отвращения на лице Джейн взяла отцовский ночной горшок и осторожно вынесла во двор, более всего опасаясь, что кто-нибудь заметит у нее в руках этот унизительный предмет. Возвратившись на кухню, она вскипятила воду, чтобы ошпарить горшок, и, расправившись с этим, принялась тщательно намыливать руки «Лайфбоем».
Затем девушка стала подбирать в маленькой гостиной оставшиеся после вчерашней перепалки осколки, наивно полагая, что их еще можно как-нибудь склеить. Наконец она оглядела крохотную комнату, где стояли покрытый пледом небольшой диван, отцовское любимое кресло из искусственной кожи, пыльный обеденный стол на уродливых, как бы распухших от водянки ножищах. Она поправила висевшую на стене картинку, изображавшую верблюдов в Сахаре; картинка почему-то всегда оказывала на Джейн удручающее впечатление. Потом она посмотрела на свое отражение в зеркале – «со скошенными краями», как неизменно с гордостью говорила ее мать. О, каким же ненавистным показался ей этот убогий дом с его отвратительно обставленными комнатами, с обшарпанными панелями. Она ненавидела эту жизнь, в которой соседи плюют из окон и надо выносить ночные горшки. Но она также понимала, что если не удастся остаться в школе, то из такой нищеты ей вообще не удастся выбраться. Никогда.
Жизнь Джейн вдруг круто переменилась, и произошло это в тот самый день, когда она с успехом выдержала экзамен, позволивший ей учиться в старших классах. Она помчалась домой, чтобы сообщить эту новость родителям. Волнение и гордость так и распирали ее. Прибежав домой и даже не успев отдышаться, она тотчас выложила все матери.
– Боже, подумать только, сколько придется выложить за школьную форму! – всплеснула руками мать.
– Вот именно, – поддержал отец. – Мы не можем позволить себе подобных расходов. А кроме всего прочего, тратиться на школьную форму – это уж сущая глупость. Да и вообще, зачем девушке учиться? Все равно дорога у всех баб одна: замуж и на кухню.
Впрочем, такая реакция родителей Джейн вполне устраивала. Ведь если бы отец выразил радость по поводу дальнейшей учебы дочери, мать наверняка бы запротестовала, ибо взрослым почему-то нравилось оспаривать мнение друг друга. Когда же отец заявил, что не намерен подписывать необходимые бумаги, он тем самым как бы подтолкнул мать к решительным действиям.
Перейдя в новую школу, девушка стала чужаком для всех своих прежних друзей и подруг с их улицы, ибо те научились ненавидеть всех учащихся грамматической школы, в том числе и Джейн. Она же, в свою очередь, готова была «накручивать километры», лишь бы не сталкиваться с бывшими одноклассниками, ибо при встрече на нее в лучшем случае сыпались оскорбления и угрозы, в худшем – град камней. Пропасть, разверзшаяся меж нею и ее недавними приятелями, удивила и очень огорчила девушку. Она была все той же Джейн, и никакая школьная форма не могла ее изменить. И вообще у всех были равные возможности, и не вина Джейн в том, что она выдержала экзамен, а все остальные срезались.
Зато учеба в новой школе компенсировала ей все уличные унижения. Она вдруг узнала, что есть люди, для которых чтение – одна из главных в мире ценностей, они даже поощряют это занятие. А ведь мать ей всегда говорила, что чтение – всего лишь пустая трата времени и к тому же вредно для здоровья. Девочке не дозволялось записываться в библиотеку: все книги якобы грязные и полны микробов. Правда, лет в десять Джейн прочитала всего Диккенса, собрание сочинений которого отец как-то выиграл в лотерею. Прочитала она и «Домашнего врача». Но и только. Приходилось копить на книги карманные деньги, и это весьма тревожило мать, которая как-то призналась тетке Вай, что у девочки, возможно, не все в порядке с головой.
В новой школе Джейн узнала, что в мире существует удивительная музыка, которая создает настроение, рождает радость и печаль.
Ей открылся и богатый мир живописи. Картины, репродукции в альбомах тоже, оказывается, часть этого сложного мира! А есть еще и поэзия. Стихи ввели Джейн в мир сложных человеческих чувств, для описания которых у нее прежде недоставало слов.
Поначалу с девочками из своего нового класса она вела себя очень сдержанно. И дело не только в том, что все они как-то по-иному произносили слова, нежели Джейн, нет. В их манере общения чувствовалась природная естественность и уверенность. Ничего подобного у Джейн не было и в помине. Эта самая легкость и вызвала зависть Джейн: ведь имея дело до недавнего времени лишь с соседскими детьми, она и думать не думала, что существуют какие-то иные люди, иные социальные слои общества. И вот теперь ей сделалось неуютно, и она ушла в себя.
Так бы и прозябала Джейн в одиночестве, не познакомься она с некоей Сильвией. Сильвия как-то пригласила девушку к себе на чай, и та с затаенной завистью наблюдала близкие и нежные отношения между подругой и ее родителями. Джейн была прямо-таки поражена, когда родители Сильвии принялись расспрашивать ее об учебе, о планах на будущее. В этой доверительной семейной беседе Джейн впервые осознала, сколь одинока она в своей семье. До этого времени все часы, что приходилось проводить в одиночестве, Джейн принимала как данность, – тем более что и родители почти не разговаривали друг с другом, все больше молчали каждый в своем углу. Откуда же ей было знать про свое одиночество, когда не с чем было даже сравнивать? О, как ей хотелось теперь, чтобы отношения с родителями переменились бы вдруг к лучшему!
Отныне Джейн дневала и ночевала у подруги, да и вообще очень внимательно наблюдала за ее поведением. Если мать Сильвии вдруг напоминала дочери, чтобы та сидела не сутулясь, убрала локти со стола, еду себе накладывала в последнюю очередь, Джейн крепко-накрепко запоминала эти советы. Как именно следует держать десертную ложку, как отламывать булочку… В доме Джейн существовали лишь два правила: первое и, пожалуй, наиважнейшее – не делать ничего, что бы вызвало неудовольствие сидящего рядом. И второе: никогда не позволять ни одному мужчине «ухлестывать за тобой». Последнее было Джейн не вполне понятно, хотя она интуитивно чувствовала какую-то связь с первым.
И вот теперь, после отцовского ультиматума, все надежды и мечты Джейн оказались под угрозой. Ей так хотелось поступить в университет! Впрочем, с этой идеей следовало распрощаться сразу же: слишком много денег требуется для обучения. Но больше всего на свете девушке хотелось приобрести свой собственный дом, такой, как тот, в котором живет Сильвия, а также выйти замуж. Достигнуть этого можно, только продолжая учиться. Если она пойдет работать на фабрику, то все закончится однозначно: она, как и мать, выйдет замуж за кого-нибудь вроде отца. И тогда уж точно придется расстаться с мечтами о настоящем мужчине, который носит костюмы, равно как и позабыть о желании иметь красивые сервизы, замечательные книги, пластинки с музыкой Баха и Бетховена.
Отец сказал неправду: она вовсе не была высокомерна, несмотря на то что знала многое, о чем отец с матерью даже понятия не имели. Чем шире становилась пропасть меж ними, тем более убеждалась Джейн, что не она тому причиной. Да и вообще, разве это не естественно: узнав о лучшей жизни, грезить о ней и приближать ее наступление? Джейн и хотелось бы поделиться знаниями с родителями, но что толку объяснять им прелесть поэзии и живописи? И чем больше Джейн познавала, тем неуютнее становилось ей в родительском доме.
Глава 3
Итак, все изменилось именно в это самое утро. Прежде всего изменилась сама Джейн: ей вдруг стало ясно, что за себя и свои мечты следует бороться.
Память услужливо напомнила вчерашнее. Но ни к чему увеличивать и без того огромную пропасть меж собой и матерью. Пожалуй, самое лучшее на сегодняшний день – использовать ненависть матери по отношению к отцу. Потому как отец своего отношения не переменит.
С затаенной грустью Джейн призналась себе в том, что на душе у нее внезапно полегчало. Ранее мучившее Джейн чувство вины теперь напрочь исчезло: какая еще вина после такого материнского признания?!
Но девушке почему-то стало очень грустно.
Услышав, как заскрипела кровать, Джейн поставила на огонь чайник и быстро навела на столе порядок, зная, что мать наверняка заметит и ей будет приятно. А вот и хозяйка, глянула на дочь с решительным видом: чувствовалось, что она готова к любому нападению со стороны Джейн.
– Я чайник поставила, мам, перекусишь чего-нибудь?
– Чаю попью, – ответила мать явно с облегчением. – А отец где?
– Ушел куда-то по делам.
– Хоть бы в канаву какую провалился, тварь поганая! – Она отхлебнула из чашки. – Ты ведь и знать не знаешь, что мне приходится сносить от твоего папаши. Эх, Джейн, Джейн, как же я его ненавижу… Из-за него в моей жизни не осталось никаких радостей.
– Я понимаю, мам. – Джейн постаралась тоном выразить все свое сочувствие, которого, впрочем, она вовсе не испытывала.
– Господи, как бы я хотела уйти от него!
– Так в чем же дело?
– Не будь дурой, на что мы станем жить?
– Ну, я бы смогла устроиться на фабрику. В конце концов, он же сам сказал, что меня возьмут на работу. И тогда я помогала бы тебе деньгами, – произнесла она весьма проникновенно, хотя втайне отдавала себе отчет, что лицемерит.
– Сесть тебе на шею?! – с чувством воскликнула мать. – На радость этой мрази?! Ну уж нет, ты во что бы то ни стало закончишь эту школу. Я приложу все усилия.
– Да, но как? Может, конечно, и существуют какие-то гранты, но все равно сумма не слишком велика. Существенная помощь предоставляется только сиротам, потерявшим родителей в войну, а еще лучше быть увечным сиротой.
– Ох, как бы мне хотелось, чтобы этот ублюдок покончил с собой… Единственное доброе дело, которое он мог бы сделать в жизни.
– Мама!
– А что «мама»?! Он сам виноват в таком к себе отношении, – в оправдание сказала она и громко отхлебнула из чашки. – Я, собственно, и сама еще не знаю, как это устроить, но что-нибудь обязательно придумаю. Мы должны одержать верх над этим подонком.
Джейн с удовольствием расслабилась, поверив, что мать разрешит проблему. Конечно, не из любви к дочери, а именно от ненависти к мужу, ну да все равно.
– Может, сходим вечером в кино? В «Плазе» какой-то новый фильм с Бетт Дэвис.
– И правда, пройдемся по магазинам, заглянем в «Леверз», а потом и в кино. Черт с ним, с мерзавцем, пусть вечером пустой чай лакает!
– А помнишь, что было, когда мы в прошлый раз смотрели фильм с Бетт Дэвис?
– Нет, а что?
– Неужели не помнишь, как какой-то мужчина через два ряда от нас потерял сознание? Как раз в тот момент, когда на экране Бетт Дэвис отказывалась дать умирающему супругу лекарство. Он все испортил, там еще такая шумиха поднялась…
– Точно, теперь вспомнила! Ты еще сожалела, что его в темноте никто ножом не пырнул, чтобы ты могла оказаться свидетельницей убийства. – Мать рассмеялась, вспомнив о том, как она после выговаривала дочери за то, что у той столь богатая фантазия.
Конечно, смерть в кинозале имела свой романтический ореол, которого напрочь было лишено первое и покуда единственное знакомство Джейн со смертью. То была смерть, произошедшая на их улице, смерть, близко коснувшаяся девушки. Жуткое впечатление, особенно потому, что все соседи, в том числе и дети, обязаны были воздать последние почести покойному. Как ни сопротивлялась Джейн, родители почти силком втолкнули ее в переднюю, где царил полумрак и горело множество свечей. Джейн вынуждена была смотреть на мертвеца, лицо которого, казалось, было вылеплено из воска. После того случая Джейн не могла без содрогания воспринимать фиалки, равно как и спокойно вспоминать, как ее принудили целовать умершего деда в холодный лоб. Покойник возлежал на подушке, от фиалок подле исходил нежный аромат, который с тех самых пор у Джейн прочно ассоциировался со смертью.
А теперь они с матерью отправились в кино и, заняв места, с удовольствием стали уплетать шоколадные конфеты. Установилось шаткое перемирие.
А вскоре мать и вправду решила проблему с деньгами, устроившись на фабрику, на то самое место, куда ранее предполагали взять Джейн. Сама Джейн, как ни уговаривала себя, что ей теперь решительно наплевать, почему-то вновь почувствовала себя виноватой. Боже, какая же усталая мать возвращалась с работы!
Отец теперь практически с ними не разговаривал. С одной стороны, это было очень даже неплохо, поскольку родители почти не скандалили. Отец в основном отсиживался в ближайшем кабачке, как мать и предполагала, и вообще перестал давать дочери деньги. День за днем пролетала жизнь с раз и навсегда установившимися правилами: если ели тушеное мясо – стало быть, наступила среда.
Поскольку мать работала, одна из мерзостей, которые так омрачали жизнь Джейн – стирка по понедельникам, – исчезла сама собой. Раньше по понедельникам на огонь ставилась большая медная ванна; в жаркой духоте в кипящую воду бросалось грязное, за неделю скопившееся белье, и к жуткому кухонному запаху добавлялся еще и запах грязного белья. Когда Джейн была совсем маленькой, мать ставила ее в ванну, чтобы девочка ногами уминала грязное белье. Похоже, мать считала, что девочке очень нравится такая игра, однако Джейн ненавидела утаптывать и скользить по белью, поскольку в воду добавлялась изрядная порция соды. Она в страхе смотрела, как ее маленькие розовые ножки белеют, кожа на ступнях делается морщинистой, ступни раздуваются, и с ужасом ждала, что в один прекрасный момент ее ноги останутся такими навсегда. В понедельник мать с утра до позднего вечера пребывала в отвратительном настроении. Более того, если на улице шел дождь, то гостиная оказывалась единственным местом, где можно было развесить выстиранное белье, и тогда смрадный пар от мокрых тряпок заползал во все углы дома.
Отныне же мать каждую субботу стала брать напрокат стиральную машину. Стирка теперь занимала вчетверо меньше времени, и потому даже по субботам мать не слишком нервничала.
Визиты к тетке продолжались. Муж ее приобрел фургон, и время от времени мать с Джейн удостаивались чести быть вывезенными на природу. Дядюшка предпочитал платить больше, но останавливаться у самого моря: такое место и было закреплено за ними на стоянке. Джейн нравилось ночами лежать на койке в фургоне, прислушиваясь к негромкому шипению газовых ламп и к равномерному рокоту волн у побережья. Она вслушивалась в эту чарующую мелодию, представляя, как волны перекатывают легкие раковины и мелкие камни. В такие минуты Джейн старалась вообще не вспоминать о родном доме.
Вечно наряженная в бесформенные черные или каштанового цвета платья, тетка Вай представляла собой самую добрую, самую забавную женщину, какую только Джейн доводилось когда-либо видеть. Невероятно полная, она и лицо имела такое же, однако удивительной красоты и выразительности темно-карие глаза, которые то и дело озарялись весельем, душевная теплота и твердость характера придавали ей редкостное обаяние. Особенно поражал Джейн теткин рот, большой и бесформенный. Когда же Вай поедала шоколад, губы обволакивали сладость с такой явной чувственностью, что конфете можно было только позавидовать: процесс поглощения сладостей выполнялся самым что ни на есть нежнейшим образом. В фургоне, разумеется, не было телевизора, и теперь ничто не отвлекало женщин от разговоров. Именно там, на природе, Джейн впервые поняла, какая же умная у нее тетка. А как она любила смеяться! Вне зависимости от того, что именно обсуждали во время разговора, тетка всегда умудрялась сказать что-нибудь смешное – и сама же хохотала до слез. Джейн не раз мечтала о том (правда, потом стыдилась этого), как было бы хорошо, если бы тетка сделалась ее матерью. Чуть позже у Вай появилось новое увлечение. Если она не выезжала к морю, то приглашала Джейн с матерью смотреть один из тех знаменитых домов, что был открыт для посещения. Женщин решительно не волновали драгоценности, зато они проявляли исключительный интерес к обтрепанной бахроме оконных штор, вытертым коврам, запыленной мебели Чиппендейла. Джейн даже казалось, что в конечном счете удовольствие зависело от того, сколько стоил подаваемый чай и насколько чистыми бывали туалетные комнаты. Тем не менее она с огромным удовольствием сопровождала сестер, пытаясь представить себе интерьер дома сто лет назад при свете множества свечей, когда дамы еще носили длинные платья и занимались вышиванием на пяльцах.
Выходные дни и совершаемые путешествия весьма разнообразили жизнь Джейн. За эти поездки она навсегда осталась благодарна тетке. В присутствии Вай даже мать делалась другой, менее резкой, как если бы ее смягчал исходивший от сестры свет довольства и добра. Мать чаще улыбалась и вообще становилась несколько легкомысленной, каковой, видимо, она и была в юности. Однако к вечеру, когда они с Джейн возвращались домой, все добродушие как ветром сдувало: глаза делались холодными, подозрительными, а рот сжимался, приобретая форму подковы.
Джейн все сильнее ощущала некоторую раздвоенность: в школе она могла от души смеяться, шутить, в голове роилось множество самых разных идей, дома же была невероятно мрачной.
При виде Джейн мать приходила в отчаяние. Идеалом миссис Рид была кузина Джейн – светловолосая, с хорошеньким носиком и пустыми глазами, как у фарфоровой куклы, в то время как серые глаза дочери вызывали у матери глухое раздражение. Совсем еще малышке, прямые темные волосы Джейн на ночь завязывали тряпочками, чтобы получались кудряшки. Эта прическа до такой степени не шла к мужественным чертам лица девочки, что только слепой мог этого не заметить. Лет до четырнадцати мать коротко стригла девочку, оставляя лишь челку; Когда же дочери пошел пятнадцатый год, она воспротивилась.
И в шестнадцать для Джейн явилось полной неожиданностью восприятие ее ровесниками – ей дали понять, что она вовсе не дурна собой.
Теперь Джейн вместе с приятелями в свободное время перемещалась с кортов в молодежные клубы, где можно было потанцевать; молодые люди вместе выезжали на велосипедах к морю, резвились на природе, бесконечно пили кофе, безапелляционно судили обо всем на свете и между делом флиртовали друг с другом. Пару раз, увлеченная молодыми людьми, испытывая при этом странное ощущение внутри, которое с пищеварительными процессами ничего общего не имело, Джейн соглашалась на свидание. Она назначала день, волновалась и предвкушала черт знает что, однако возвращалась потной и нервной после многочисленных слюнявых поцелуев и неумелого лапанья. Неудачные попытки заняться с ней сексом никак не походили на те возвышенные мгновения и не вызывали у нее в душе тех романтических чувств, которые воспевали поэты.
Школьная пора подошла к концу. Неплохо было бы продолжить образование в университете, но Джейн не захотела больше принимать помощь от матери: стыдно было мириться с тем, что мать вкалывает на фабрике, чтобы дочь могла учиться. Ведь ей почти восемнадцать! Кто-то из учителей посоветовал ей выучиться на медсестру. По зрелом размышлении Джейн вынуждена была признать, что в этом деле есть свои плюсы: сначала ей будут выплачивать стипендию, она переедет в Лондон, подальше от родительского дома и присмотра, возможно, встретит там множество интересных людей. И вот, без особого желания, просто из необходимости куда-нибудь уехать, Джейн начала всерьез подумывать о профессии медсестры.
