355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Ерпылев » Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ) » Текст книги (страница 48)
Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 05:53

Текст книги "Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)"


Автор книги: Андрей Ерпылев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 111 страниц)

Мысли перескочили на императора, которого перед уходом из дворца изволил посетить вчерашний опальный фаворит.

«Августейший друг… Друг… – скривил губы в саркастической усмешке Челкин. – Восковая кукла!»

Да, Николай Александрович, лежащий в огромном полутемном помещении, опутанный десятками проводов и трубок, уходящих в недра громоздкой аппаратуры, только редкими всплесками на экранах осциллографов подтверждавшей, что он еще жив, больше всего напоминал огромную, в натуральный рост, восковую куклу, памятник самому себе…

Спокойное лицо мертвеца, глубоко запавшие глаза, прикрытые темными веками, заострившийся нос и ввалившиеся виски… Борис Лаврентьевич долго, затаив дыхание всматривался в лицо недвижимого самодержца, стараясь проникнуть взглядом сквозь гладкий желтоватый лоб и черепную кость глубже, туда, где, как и у всех смертных, таились сероватые, похожие на ядро грецкого ореха полушария.

«Интересно, видит ли он сейчас какие‑нибудь сны, – пронеслась в мозгу посторонняя мысль. – Или просто непроницаемая глухая чернота…»

Конечно, для почтительно замерших в отдалении эскулапов было припасено самое печальное выражение лица из всего богатого арсенала бывалого царедворца. Незаслуженно обиженный друг, сострадающий над скорбным одром… Какой прекрасный снимок для глянцевых обложек таблоидов!

– И долго может продлиться… это?

Старший из врачей, вылитый академик Павлов из учебника физиологии, растерянно пожал плечами, развел руками:

– Никто не может сказать точно, ваша светлость… Может быть, пару недель, а может быть, и пару месяцев… Если не допускать пессимистического варианта…

– Его величество может умереть?

– Вряд ли… Все исследования доказывают полное отсутствие серьезных внутренних повреждений. Организм паци… его величества функционирует нормально… Почти нормально для такого состояния… – Седенький профессор отвел глаза. – Но, понимаете ли, мозг до сих пор, несмотря на все усилия науки, изучен весьма поверхностно… Ничего нельзя гарантировать…

«Неискренен, – сухо прощаясь, подумал Челкин. – Нужно будет подумать над его заменой… Профессора этого и всего его коллектива. Такое дело на самотек пускать нельзя…»

– Почему стоим? – поинтересовался он у шофера, преданного патрону до мозга костей грузина, некогда переманенного у закавказского наместника великого князя Михаила Петровича. Поговаривали, правда, за глаза и вполголоса, что шофер этот был в прошлом абрек…

Кавказец пожал обтянутыми замшей плечами, не говоря ни слова. Порой, чувствуя доверие хозяина, он позволял себе некоторые вольности.

Роскошный лимузин светлейшего почти упирался бампером в стоявший впереди автомобиль. Пробка! Слава богу, бронированные стекла не пропускали звуков извне, не то у высокопоставленного пассажира давно заложило бы уши от негодующей разноголосицы клаксонов.

Где‑то далеко впереди, на грани видимости, шевелилась темная толпа, целенаправленно двигаясь куда‑то наперерез транспортному потоку. Демонстрация? Да, вон и транспаранты с какими‑то лозунгами…

– Гиви, дорогой, – попросил Борис Лаврентьевич, близоруко сощурившись и примирительно положив ладонь на плечо надувшегося шофера. – Не видишь, что там написано на флагах?

– «Вся власть Учредительному собранию!» – прочел, пожав плечами, головорез, на зрение, по‑горски орлиное, не жаловавшийся. – «Долой самодержавие!», «Государственная дума…»

– Проклятые думцы! – прошипел сквозь зубы светлейший, плюхаясь на подушки сиденья. – Вызывай полицию. Да, по специальному коду… Этот балаган пора прекращать…

* * *

– Вчерашний разгон полицией и казаками мирной демонстрации, направлявшейся к Зимнему дворцу, чтобы вручить императрице петицию, – вопиющее нарушение гражданских прав и свобод! – вещал председатель Государственной думы Михаил Семенович Радинов, в такт словам пристукивающий кулаком по трибуне. – Мы все как один…

Зал заседаний Таврического дворца сегодня ломился. На месте, в полном составе присутствовали все фракции: конституционные монархисты, либералы, правые националисты из «Русского Пути», социал‑демократы… Наличествовало даже «польское коло», обычно манкирующее заседаниями, если речь там не касалась животрепещущих вопросов очередного ущемления прав жителей западных губерний. Пустовала лишь ложа представительства Финского сейма, но его, как всегда занявшего особую позицию, никто не видел с самого начала так называемого «апрельского кризиса». Зато ложа прессы, переполненная сверх всякой меры, напоминала трамвай в час пик.

Михаил Семенович горделиво оглядел сотни лиц, внимавших его выступлению. Не часто удавалось повитийствовать вот так, при гробовой тишине в зале. Видимо, демонстративный разгон демонстрации властями (экий каламбур получился!) затронул за живое всех без исключения парламентариев.

Собственно говоря, ничего особенно страшного или даже вопиющего не случилось: отряды полиции в полной боевой экипировке – с прозрачными щитами, резиновыми дубинками и в противогазах на случай применения слезоточивого газа – преградили путь колонне думцев на Фурштатской, не доходя Литейного. Пока сбившиеся словно овцы без пастуха парламентарии пытались составить единое "мнение относительно неожиданного препятствия (демонстрация была согласована на самом высоком уровне загодя), с тыла, со стороны Воскресенского проспекта, подтянулись две сотни верховых казаков, настроенных более чем решительно…

Да, кое‑кого в давке помяли. Некоторые, как, например, глава Либеральной партии Иосиф Абрамович Горенштейн, его вечный соперник и оппонент конституционный монархист Иван Николаевич Рылов и еще два с небольшим десятка их соратников, попытавшихся качать права, попали в участок, правда, ненадолго. Лидеру Партии национальных меньшинств бессарабцу Иону Попеску, пытавшемуся со своими последователями просочиться сквозь оцепление проходными дворами, патриотически настроенные обыватели вульгарно начистили рыло, приняв за цыгана, которым он, кстати, по паспорту и числился…

Настораживало другое: никто со стороны власть предержащих даже не попытался придать случившемуся хоть какую‑нибудь видимость пристойности, не то чтобы извиниться. Более того, утром в Думу прибыл дворцовый фельдъегерь, невозмутимо вручивший секретарю высочайший указ, запрещавший до особого распоряжения любые собрания, митинги и демонстрации, за исключением крестных ходов и погребальных шествий. Парламенту милостиво разрешалось продолжать заседания, но не выходя за пределы Таврической площади. Под издевательской бумагой, составленной по всей форме от лица ее величества, возвещая возвращение во власть светлейшего, красовалась известная всем размашистая, с брызгами чернил, подпись…

Михаил Семенович очнулся от минутной задумчивости и продолжил с удвоенным напором:

– Мы все как один, решительно отбросив межпартийные и межфракционные разногласия, должны сплотиться для отпора наглой и беспардонной политике…

– Как это «сплотиться»? – раздался недоуменный вопрос из стана социал‑демократов. – Как это, позвольте, отбросить разногласия? Чтобы мы, скажем, сплотились с этими националистами?..

Соломон Моисеевич Кляйнерт, представляя собой живое воплощение недоверия, поднялся со своего места и вперил в председателя тощий пальчик с обгрызенным ногтем.

– А ты помолчал бы, …довская морда, пся крев! – тут же откликнулись поляки, как истинные оппоненты всех и вся давно и прочно оккупировавшие галерку. – Чья бы корова мычала!..

– Правильно!.. Негодяи!.. Бей их!.. – раздалось отовсюду.

Все. На трогательном единении всех здоровых политических сил перед лицом наступающей реакции, щерившей свою рыжую физиономию с Дворцовой площади, можно было, как и всегда в подобных случаях, ставить жирный крест…

14

Гурии так и не успели дотронуться своими нежными полупрозрачными пальчиками до изнывающего в томлении Фарук‑аги…

Приглушенный переборками грохот выстрелов и гортанный боевой клич разом заставил его спуститься с заоблачных высот на грешную землю. Еще не успев до конца осознать реальность, его окружающую, бравый капитан ощутил, что левая ладонь сжимает рукоять верного ятагана, а в правую Идрис, уже успевший вооружиться устрашающего вида скимитаром, всовывает рукоять заморской новинки – шестизарядного револьвера. «Неужели Мустафа, шайтан его задери, сбое…! – пронеслось в голове Фарук‑аги. – Пленники вырвались? Подкрался абхазский корсар? Разберемся!..»

* * *

Завидев вонючего темнолицего мертвеца, показавшегося из люка, матросы, повинуясь естественной человеческой брезгливости, отступили и, конечно, не так старательно целились в выползших следом за ним двоих невольников, растерянно щурившихся на вечернее солнце, нижним краем уже коснувшееся воды. На то, что руки членов «похоронной команды» свободны от оков, никто внимания не обратил: всех больше заботило, как бы не оказаться с подветренной стороны от «чумного» трупа. Невнимательность им дорого стоила…

Едва почувствовав босыми ступнями (он предусмотрительно разулся еще в трюме) доски палубы, Владимир ракетой рванулся вперед, в перекате свалив с ног сразу троих конвоиров, а четвертого достав своим импровизированным кастетом куда‑то в живот, как он надеялся, в печень, и, не дав барахтавшимся матросам опомниться, тут же завладел абордажной саблей одного из них, сразу пустив ее в ход… Откуда‑то слева раздался запоздалый выстрел, но пуля только опасно зыкнула возле виска, не причинив никакого вреда.

«Ох и неудобны же эти однозарядные винтовки, – пронеслось в голове Бекбулатова, ловким ударом снизу не давшего неудачнику перезарядить свой „самопал“. – Особенно в ближнем бою…»

Хотя с того момента, как он очутился на палубе, прошли всего какие‑то секунды, лицо, руки и одежда Владимира уже были сплошь залиты чужой горячей кровью. Все его цивилизованное существо вопило о недопустимости подобного, но штаб‑ротмистр намеренно дал дремучему варвару, обычно ютившемуся где‑то на задворках сознания, мстительно запихать своего соперника в только что оставленный закуток и развернуться вовсю. В данный момент его занимало только одно: не зарубить случаем кого‑нибудь из своих товарищей по несчастью, лица которых он так и не смог толком разглядеть в темноте, теперь кишащих повсюду, размахивая трофейным оружием и пугая морских обитателей в радиусе морской мили воинственными воплями. Равно не улыбалось ему самому попасть под «дружественный» клинок.

На то, чтобы очистить палубу, ушло чуть больше пяти минут, причем обороняющиеся матросы успели выстрелить всего два раза, к счастью никого не задев. Судя по выкрикам, доносившимся с юта, куда выходил люк матросского кубрика, разъяренные горцы завершали разгром неприятеля в его логове, и Бекбулатов смог наконец с горем пополам стереть с лица кровь и пот.

Зрелище, которое представляла собой палуба, явно предназначалось не для слабонервных.

Повсюду в лужах крови валялись тела матросов, кое‑где еще проявляющие признаки жизни, но в большинстве неподвижные. Увы, они были не одиноки на этом театре смерти: бывалые морские волки, ходившие по краешку не первый год, явно владели холодным оружием лучше, чем огнестрельным… У подветренного борта, с торчащим из спины окровавленным острием, лежал, подмяв под себя врага, старый Мовсар, и после смерти продолжавший сжимать его горло мертвой хваткой… – Бедный старик…

Ашот, опровергая своим видом басни о миролюбии своих соплеменников, картинно опирался на длинный тесак, зажимая свободной рукой кровоточащее бедро.

– Вы ранены? – Владимиру пришлось приложить усилие, чтобы оторвать окровавленную ладонь юноши от раны. – Присядьте, я попробую вас перевязать…

– Пустяки! – Пребывающий в хорошо знакомом штаб‑ротмистру боевом запале молодой армянин, видимо, пока почти не чувствовал боли. – Царапина… Лучше займитесь капитаном: он, похоже, в своей каюте на корме…

Едва произнеся эти слова, Ашот мешком осел на палубу, внезапно лишившись чувств.

Разорвав пропитанную кровью штанину шаровар негоцианта, Бекбулатов убедился, что рана, несмотря на величину и обилие крови, не опасна, и с легким сердцем сдал его с рук на руки опасливо выбирающимся из трюма «мирным» невольникам, в числе которых, естественно, был и Войцех, находящийся на грани обморока.

В кормовой части «Роксоланы» и в самом деле царила подозрительная тишина. Несомненно, Фарук‑ага, не производящий впечатления глухого, отлично слышал выстрелы и вопли и имел достаточно времени, чтобы забаррикадироваться в каюте. Вот бы еще выяснить, сколько с ним людей и, главное, как они вооружены…

– Ашот, дорогой, – обратился Владимир к смертельно бледному армянину, пришедшему в себя и теперь болезненно кривящемуся, так как лапам перевязывавшего его горца, похоже, было более привычно лишать жизни, чем оказывать помощь. – Спроси, остался ли в живых хоть кто‑нибудь из матросов.

Страдалец, по белому в синеву лицу которого градом катился пот, кивнул и принялся что‑то втолковывать своему мучителю. Тот закивал головой и затараторил, перебив его на первых же словах.

– Он говорит, что люди гор никогда не добивают поверженного врага, – принялся переводить юноша, зрачки которого опасно плыли, показывая готовность последнего снова удалиться в Страну Забвения. – Считая это недостойным мужчины…

– Пожалуйста, покороче, – попросил Бекбулатов, небезосновательно опасаясь, что повторный обморок будет не столь коротким: болевой шок явно проходил и раненый балансировал на грани забытья.

– В плен захвачено пять или шесть человек… – прошептал храбрый армянин, отключаясь.

– Войцех, – распорядился штаб‑ротмистр. – Помоги нашему другу отнести раненого вниз и разыщи для него чего‑нибудь укрепляющего. Вина там или водки… Только сам: ни‑ни!

– Слушаюсь, командир! – Пшимановский несколько повеселел при мысли, что ему не придется находиться на залитой кровью палубе среди мертвых и умирающих.

Вручив заряженные винтовки перемазанным кровью горцам, Владимир на пальцах втолковал им, чтобы не спускали глаз с люка, ведущего в кормовые помещения, и скрепя сердце отправился на ют «допрашивать» пленных, в основном полагаясь на тот же «язык», так как насчет своего владения местной «мовой» даже не заблуждался.

«Моряки все‑таки, – думал он, спускаясь по крутой скрипучей лестнице, помнится, у водоплавающего люда именуемой трапом, в душную клетушку, мало чем отличающуюся от невольничьего трюма. – Свет повидали… Может, кто‑нибудь из них понимает европейские языки? В конце концов, попробуем на пальцах…»

* * *

– Капитан Фарук! Отзовитесь!.. «Что‑то знаком мне этот голос! – подумал Фарук‑ага, притаившийся за баррикадой из дивана, сундуков, кресла и прочей мебели, загромождающей дверь капитанской каюты. – Чертов „пассажир“, не иначе!»

Да‑а… Похоже себе на беду позарился он, старый прожженный работорговец, на эту залетную птичку. Как бы птичка не заклевала охотника… Но рано отчаиваться.

Слава Аллаху всемогущему, Фарук‑ага не был чужд новых веяний техники и кроме револьвера обзавелся другой чудо‑новинкой – радио. Сейчас верный Идрис, не покладая рук, стучал ключом, раз за разом ьндавая в эфир сигнал бедствия. Если где‑то рядом (а до пролива Йолишке и турецкой крепости, закрывающей проход из Азовского моря в Черное, рукой подать) окажется военный корабль, то он, конечно, придет на помощь. Работорговля? Какая еще работорговля? Пираты напали на мирное торговое судно, перебили команду… Выкрутимся, не впервой! Денег, слава Аллаху, полная шкатулка в тайнике. И связи кое‑какие есть… Лишь бы продержаться до подхода помощи.

– Капитан Фарук! Вы меня слышите? Экий вы неугомонный, господин Бекбулат…

– Слышу. Ну и что?..

– Сдавайтесь, господин капитан. Выходите, так сказать, с поднятыми руками.

– А если не выйду?

– Ваша команда частично пленена, частично… Скажем, уничтожена. У вас остался всего один человек – ваш слуга.

– Ну и что?

– Численный перевес на нашей стороне. Сдавайтесь. Гарантирую вам…

– Себе гарантируй! Через час тут будет сторожевой корабль, и тогда проверим, кто, что и кому гарантирует!..

* * *

– … Через час тут будет сторожевой корабль и тогда проверим, кто, что и кому гарантирует!.. – донеслось из капитанской каюты.

Что‑то чересчур он самоуверенно себя ведет. Может, действительно ждет подмоги? Каким образом?

– Господин Мустафа, – обратился Владимир к несколько полинявшему толстяку, выковырнутому с большими трудами из камбуза (каким образом такая туша втиснулась в наполовину пустой ларь с мукой – одному богу известно), которого, приставив к горлу кривой кинжал, держали под белы рученьки два страховидных окровавленных горца. – А нет ли у вашего господина какого‑нибудь средства связи с берегом?

Чем черт не шутит, что‑то там Мишка Королев рассказывал про чудо здешней техники, напоминающее детекторный приемник. Может быть, турки дальше запорожцев ушли в технологическом плане и сейчас из капитанской каюты на весь свет несется: «SOS… SOS… SOS…»

– Какой такой господин? – перетрусивший помощник капитана почему‑то начал изъясняться на ломаном немецком, хотя еще несколько минут назад тараторил вполне грамотно. – Шайтан, собак, не господин! Рабовладелец! Преступник!..

– Ну мы еще разберемся, кто из вас больший преступник, – туманно пообещал Бекбулатов и заорал: – Есть связь с берегом или нет, подонок?!

– Есть, есть!.. – испуганно закивал толстяк, на глазах становясь раза в полтора меньше оригинального размера, так что удивленному горцу пришлось передвинуть кинжал, чтобы снова приблизить его к горлу пленника. – Такой маленький штучка с проводами… Стучишь железка, она пищит, а далеко‑далеко из такой же слышно…

Так и есть – радио…

Владимир и сам теперь видел тонкую, тянущуюся из отверстия над дверью капитанской каюты к грот‑мачте проволоку, на которую сначала не обратил никакого внимания. Обрезать ее было секундным делом, но сколько турецких и крымских кораблей уже успели поймать призыв Фарука о помощи? Похоже, на нейтрализацию засевшего в своей берлоге главаря остаются считаные минуты.

– Что, Фарук‑ага, не работает радио, а? – поинтересовался он, чтобы по звуку голоса определить, далеко ли от двери находится капитан.

Дверь, конечно, забаррикадирована, но… Много ли барахла наберется в каюте моряка‑аскета? А что, если через кормовое окно? Или как оно там у моряков называется? Привязать веревку к кормовому поручню и, как тогда, на Серафимовской, когда брали Никишку Картавого? Правда, тогда операция завершилась неудачно…

– Слушайте, Ашот, – обратился он к армянину, уже перевязанному и бодрому, хотя и бледноватому. – Я сейчас попробую подобраться с тыла, а вы с горцами пока тревожьте капитана всеми силами. Постреливайте, возитесь у двери… Только под пулю не подставьтесь – у него пистолет там многозарядный…

– Револьвер, – кивнул Ашот. – У моего дяди тоже есть такой.

– Тем более… Значит, с его действием вы знакомы. Осторожнее, запомнили? Еще один кивок.

– Тогда я пошел. Не поминайте лихом… Пшимановский тут же вцепился в рукав Бекбулатова:

– Не ходите, Владимир! Бог с ним, с капитаном… Поляка пришлось отцеплять деликатно, но с заметным усилием.

– Так нужно, Войцех… Пожелайте мне лучше «ни пуха…».

Клинок сабли, зажатой в зубах, не дал закончить…

Идрис на пальцах показал хозяину, что радио не работает, но Фарук‑ага уже и так понял, что восставшие рабы перерезали провод. Сам виноват: не нужно было чересчур распространяться на эту тему…

Пуля рванула обшивку возле двери и впилась в противоположную стену с чмокающим звуком, заставив капитана инстинктивно пригнуться. Перешли к решительным действиям? Ерунда! Добротно сложенную баррикаду не снести и тараном. А вот на выстрел нужно ответить… Диван, правда, жалко…

Сделав два прицельных выстрела в середину двери, Фарук‑ага швырнул простые, однозарядные пистолеты Идрису, чтобы перезарядил. Револьвер он пока пускать в ход не собирался – патронов не так уж много – все никак не собрался пополнить запас: дорогие, шайтан их побери!

Еще пара выстрелов снаружи, еще две дыры в дорогом сердцу капитана диване, к тому же одна пуля рикошетом свалила на пол кальян. Неужели испортили дорогую вещицу? Из самого Эр‑Рияда привезена, триста курушей отдал за нее. Да за это на кол мало посадить мерзавцев! Тщательно оструганный и хорошо смазанный бараньим салом…

Фарук‑ага кошкой подскочил к баррикаде и выстрелил в самый угол двери, туда, где, по его мнению, должен был находиться один из стрелков. Короткий стон подтвердил правильность его предположения.

– Ага! Дети шайтана, вы мне ответите за свои штучки!

Ответом был целый шквал выстрелов, пережидать который обороняющимся пришлось лежа ничком на полу, пока над их головами роем разъяренных пчел жужжали пули.

– Что, отродье Иблиса, не сладко получать такие подарки? Я убью каждого…

– Не успеете, уважаемый Фарук‑ага! – раздалось сзади.

Капитан едва успел повернуться на звук голоса, как какая‑то неведомая сила вырвала у него из руки револьвер, улетевший в угол каюты. Вид крови, хлещущей из обрубков двух пальцев, снесенных почти под корень, смутил бывалого головореза лишь на мгновение, и секунду спустя в каюте вовсю звенели клинки.

«Каким образом этот ифрит появился в тылу? – пронеслось в голове капитана, с некоторым трудом отражавшего фейерверк незнакомых фехтовальных приемов со стороны неведомо как возникшего за спиной Бекбулата. – Творить такие чудеса простой абордажной саблей? Да это же просто отточенная железяка – никакого баланса! Не иначе ему помогают темные силы! Но ничего, дамасская сталь возьмет его не хуже чем любого смертного…»

Краем глаза Фарук‑ага нашел оглушенного Идриса, залитого кровью, струящейся из раскроенной гардой бекбулатовской сабли головы, тяжело ворочающегося на полу. Ладно, пусть слуга немного оклемается, а против двух добрых клинков этому безрассудному храбрецу не устоять, будь он хоть сам турпал Эла…

Это настоящая песня – звон певучих клинков в руках мастеров! Никакой танец не сравнится с поединком…

* * *

«Хороший все‑таки бинокль у капитана! – думал Владимир, озирая пустынную полоску кирпично‑красного обрывистого берега, о который с шумом разбивались густо‑синие пенистые валы. – Был…»

«Роксолана», кашляя слабосильным движком и мучительно содрогаясь, плелась вдоль восточного, почти незаселенного берега Азовского моря. Увы, для управления парусным судном, кроме покойного капитана, подло жившего, но павшего в честном бою, специалистов на борту не нашлось, а пленные матросы то ли были полными идиотами, то ли хорошо ими прикидывались, бестолково суетясь без всякого толка. Жирный Мустафа клялся, что Фарук‑ага, чтоб ему вечно гореть в аду, и близко не подпускал к управлению судном, свалив на его слабые плечи все хозяйственные заботы, поэтому от него в качестве шкипера тоже было мало толку.

В конце концов Бекбулатов плюнул на попытки использовать команду захваченного судна по назначению и, велев загнать ее в «рабский» трюм, взял командование на себя. Не Тихий же океан, это даже не Черное море – миниатюрное Азовское! Керосиновая «лобогрейка», приводящая суденышко в движение, тоже ничуть не сложнее танкового двигателя…

Горцев было решено высадить на пустынном восточном побережье, чтобы не везти во враждебный Азов, а самим подниматься до устья Дона. Судя по времени, которое было затрачено на переход до берега, сражение произошло в самом центре моря, может быть, даже ближе к Керченскому проливу. Пару раз вдали появлялись пароходные дымы, но принадлежали ли они безобидному транспорту, турецкому сторожевику или пресловутым генуэзским броненосцам, так и осталось неизвестным.

Владимир почесал в затылке, разглядывая лежащую перед ним карту, пестрящую десятками маловразумительных значков, цветных линий, сплошных и пунктирных, каких‑то заштрихованных секторов и окружностей. Пометок, конечно, имелась масса, но с арабской вязью (хотя и в ней Бекбулатов большим экспертом не был) они имели мало общего, равно как с латиницей, кириллицей, а также, по словам Ашота, с армянским, грузинским и еврейским письмом.

– Я, конечно, не могу утверждать с уверенностью, – заявил молодой армянин, изучая загадочные закорючки едва не на просвет. – Но на индийские и китайские иероглифы тоже не похоже. Может быть, цейлонские или индонезийские…

Сошлись на том, что это, скорее всего, какая‑то пиратская тайнопись, поэтому карта в качестве средства навигации годилась даже меньше, чем декоративный глобус размером с кулак, найденный в капитанской каюте. Слава богу, компас оказался интернациональным.

Неслышно подошедший к двум «навигаторам» Магома, главный среди горцев после гибели старого Мовсара, прочирикал что‑то на своем языке и указал пальцем на далеко вдающийся в море мыс, который предстояло обогнуть по пути на север.

– Он говорит, что узнает эту местность, – перевел Аванесян. – Скоро Балзимахи, и он просит, чтобы всех горцев высадили на сушу.

Армянин помолчал, задумчиво любуясь разбивающимися о подножие обрыва волнами.

– Кстати, я думаю, что и нам не стоит показываться на этой посудине на виду у всего города. Приметная она…

Как и подобает капитану, пусть даже временному, Владимир покинул медленно погружающуюся «Роксолану» последним. Скрестив руки на груди, он грустно следил, как исчезает под волнами корпус, настройка, мачты… Всегда жаль смотреть, как гибнет такое прекрасное создание человеческих рук, как корабль, пусть даже служивший столь низменному делу, как торговля людьми… В конце концов, он‑то ни в чем не виноват.

Можно было оставить судно болтаться по волнам «без руля и без ветрил», но тогда у первого же, кто заметит его, возникнет масса ненужных вопросов. Оставить на нем пленную команду – еще то решение: освободятся моряки едва ли не быстрее, чем покинет борт последний из бывших пленников… Кстати, остаток экипажа «Роксоланы» было решено передать горцам – не убивать же их или отпускать на все четыре стороны безнаказанными?

Хотя Бекбулатов и потребовал на прощание полушутя‑полусерьезно от предводителя «команчей» клятвенного обещания, что с моряков не будут сняты скальпы, но на душе у него все‑таки скребли кошки. Чем таким уж особенным он отличается от покоящегося на морском дне Фарука‑аги: тот невольников продавал в рабство, Владимир отдает просто так… Слабым утешением служило то, что, по словам Ашота, горцы почти сразу продадут их в Азау или обменяют на своих и уж точно не будут их мучить или тем более убивать.

Два небольших пеших каравана расстались возле одинокого домика, зияющего пустыми провалами окон, и еще долго оглядывались вслед друг другу…

15

Весна красна, кажется, наконец добралась и до этих глухих мест.

Хотя ночами еще трещали морозы, днем солнце припекало чуть ли не по‑летнему, заставляя снег на пригорках съеживаться и темнеть. Просыпались от зимнего оцепенения мелкие обитатели тайги, веселее пели птицы, рыба в речке, готовясь к предстоящему нересту, готова была хватать чуть ли не на пустой крючок…

Вместе с первыми признаками весны появились первые признаки тоски у членов экспедиции. Конечно, не у непосредственных подчиненных Бежецкого и уж точно не у казаков: тем хоть трава не расти – служба необременительная, жалованье капает, а скромные радости, скрашивающие досуг, пытливая русская натура сможет найти хоть на Луне… Лишь бы там было из чего самогонку гнать. Затосковали ученые.

Можно было уже сейчас сказать, что экспедиция увенчалась полным успехом и в ходе ее удалось открыть первый полностью функционирующий, пусть и с периодической активностью, проход в параллельный мир, причем не просто в абстрактное скрытое пространство, подчиняющееся неизвестно каким законам, а в мир вполне реальный, к тому же обитаемый.

Один из обитателей «потусторонней страны» лежал, замороженный (одним лишь ночным морозом профессор Кирстенгартен не ограничился, применив какой‑то экзотический прибор, резко понижающий температуру в радиусе пары метров от его сверкающей тарельчатой антенны), в специальной термостатической упаковке, в ожидании отправки на Большую землю. С какой целью в багаже научной экспедиции оказался упомянутый прибор да и сами большие многослойные мешки из свето‑отражающей пленки самого подходящего размера, к тому же герметично застегивающиеся, Бежецкий, конечно, понимал – не сопливый пацан, видал всякое… Но не всерьез же готовилось начальство принимать «груз 200»? Воображение, правда, подсказывало очень удобную и обтекаемую мысль о том, что руководство надеялось на получение «биологических» образцов изначально…

Бежецкий мог биться об заклад, что ученые, готовящиеся к славе первооткрывателей, обуянные звездной болезнью, уже сочиняли – кто в уме, а кто и на бумаге – статьи, доклады, диссертации, а некоторые – и монографии о «Тунгусском артефакте». Да что там первооткрывателей – соискателей Нобелевской премии! В том, что эпохальное открытие достойно этой престижной награды, не сомневался никто: столетиями человечество надеялось найти обитаемые миры или хотя бы признаки жизни в холодной дали безбрежного космоса, а российская экспедиция взяла да и нашла вход в один из них под самым боком, не на расстоянии десятков световых лет, а всего лишь в нескольких тысячах верст от столицы.

Сразу после того, как общими усилиями из «зыбучего камня» удалось извлечь зонд‑вездеход, как ни в чем не бывало слушавшийся управления «по эту сторону мироздания», ученые в два счета выяснили, что причиной его неповиновения была незримая преграда между мирами. Неощутимый барьер, свободно пропуская материальные тела, вплоть до воздуха, постоянным потоком уходящего в «ворота» с момента их открытия, непроходимой преградой вставал на пути любых электромагнитных волн и полей. Не проходил ток по кабелю, и все тут! Поэтому ни роботом управлять, ни изображение тамошнего пейзажа получить при помощи встроенных в зонд камер высокого разрешения никак не удавалось.

Выручила, как всегда, русская природная смекалка. Обычную любительскую видеокамеру просто‑напросто привязали к испытанной Тунгусовой «палочке‑выручалочке», как падкие до терминов «научники» окрестили жердь, уже два раза выручавшую в сложной ситуации, и, включив, засовывали внутрь обманчивой тверди. Работала такая связка высокой технологии с орудием едва ли не каменного века, как швейцарские часы…

На экране монитора перед умирающими от любопытства членами экспедиции разворачивались унылые пейзажи чужого мира, кажущегося плодом фантазии некого художника: бескрайняя гладкая равнина, уходящая в бесконечность и теряющаяся в сумраке… В крайне неуютном сопредельном пространстве царил жуткий холод – лабораторный термометр зафиксировал минус сорок три градуса, радиация, заметно превышающая нормальный уровень, низкое давление и полумрак. Светило, если мутно‑белесое пятно можно было так назвать, почти невидимое из‑за низкой облачности, проглядывало не более двух часов в сутки, но было ли это постоянным явлением или сезонным – полярной ночью, например, – установить можно было только после постоянных наблюдений (уже было одобрено руководством решение оставить возле артефакта постоянно действующий пост, регулярно делающий замеры методом Тунгуса).


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю