Текст книги "Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 40 страниц)

Глава 99

Колеса кареты монотонно и тяжело стучат по размытой дороге, унося нас всё дальше от столицы.

Воздух внутри экипажа густой, наэлектризованный, его хоть ножом режь. Мы едем уже несколько часов, и за всё это время Джаред не проронил ни слова.

Он сидит напротив, погруженный в глубокую, непроницаемую тень, и только его горящий золотом взгляд время от времени скользит по моему лицу.

Меня начинает бить мелкая дрожь.

За окном сгущаются сумерки и начинается холодный, косой дождь, яростно барабанящий по крыше. В карете становится промозгло, но я прекрасно понимаю, что меня знобит не столько от сырости, сколько от натянутых до предела нервов и близости этого мужчины.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, и вдруг краем глаза улавливаю движение.

С пугающей, бесшумной грацией истинного хищника Джаред поднимается и пересаживается на мое сиденье, оказываясь непозволительно близко.

Я инстинктивно вжимаюсь в угол, ожидая давления, но он не набрасывается. Он вообще ко мне не прикасается.

Джаред молча снимает с широких плеч свой тяжелый, подбитый мехом плащ и одним плавным движением укутывает меня.

Он не спрашивает разрешения.

Не произносит дежурных фраз.

Просто берет и делает.

Меня мгновенно окутывает его запах – густой, терпкий аромат морозного ветра, дорогой кожи и чего-то дикого, сводящего с ума.

Я буквально тону в этом запахе, зарываясь носом в воротник плаща. Близость его огромного, обжигающе горячего тела, от которого исходит абсолютная, первобытная сила, вдруг дарит мне почти сумасшедшее чувство безопасности.

Контраст между его репутацией жестокого монстра и этой молчаливой, бережной заботой с треском ломает мои внутренние барьеры.

Я прикрываю глаза и, кажется, впервые за эту поездку спокойно выдыхаю.

Через некоторое время карета останавливается с глухим скрипом.

Дверца распахивается.

В лицо бьет ледяной ветер.

Я выглядываю наружу и ежусь.

Мы стоим перед мрачным, покосившимся и откровенно запущенным особняком, который больше похож на гниющий склеп, чем на родовое гнездо дворян.

– Поместье Эшвордов, – объявляет Джаред, – Место, где выросла Эола. Место, откуда всё началось.

Джаред спрыгивает в грязь и подает мне руку.

Он делает это как истинный, безупречный аристократ. Его сильные, горячие пальцы уверенно смыкаются на моей ладони, помогая спуститься.

Но он ведет меня не к крыльцу особняка. Мы сворачиваем в густую, заросшую чащу старого парка.

Дождь усиливается, но Джаред ведет меня не к дому. Он уверенно шагает в густую, заросшую чащу старого парка, увлекая меня за собой.

Мы останавливаемся на небольшой поляне под раскидистым дубом.

Я опускаю взгляд и вижу у самых корней дерева крошечную, едва заметную в высокой траве и полностью заросшую плющом могилу.

Она безымянная. Лишь покосившийся серый камень без каких-либо надписей.

Джаред отпускает мою руку.

Его профиль в полумраке кажется высеченным из серого камня.

– Я приехал в эту грязную дыру несколько месяцев назад, – начинает он. Его голос звучит сухо, жестко, абсолютно безэмоционально, но от этого холода мне становится не по себе. – Я был в таком отчаянии, что готов был поверить любому проходимцу. Мое проклятье... эта агония... она сжирала меня заживо. Я чувствовал, будто теряю рассудок. И тогда до меня дошли слухи о девушке, которая знает секрет исцеления. Об Эоле.

Дождь стекает по его темным волосам, но он даже не моргает, глядя на безымянный холмик.

– Барон Эшворд, ее отец, встретил меня пьяным, в грязном камзоле, – с презрением цедит Джаред. – Он буквально валялся у меня в ногах, хватая за край плаща, и клялся жизнью, что его дочь нашла лекарство.

Джаред переводит на меня свой потемневший взгляд.

– Я спросил его, чем он может это доказать. И этот мерзавец рассказал мне историю о младшем брате Эолы. О мальчике по имени Лео, который якобы страдал точно таким же проклятьем, что и я. Те же приступы. Та же боль, сводящая с ума.

У меня перехватывает дыхание. Я плотнее кутаюсь в его плащ, слушая эту жуткую исповедь.

– Эшворд клялся, что Эола вылечила своего брата и помогла ему сбежать из этого дома, – Джаред сжимает кулаки так, что трещит кожа перчаток. – Я поверил и пошел на сделку с этим жалким алкоголиком. Я даровал ему титул Графа, осыпал золотом и согласился на этот брак с его дочерью... только ради одной, жалкой искры надежды на то, что она прекратит мою агонию.

Я слушаю его и чувствую как многое из того что я знала… вернее, думала что знаю о Джареде, меняется. Он был отчаявшимся, загнанным в угол человеком, который женился не из-за прихоти, а от безысходности.

Мое сердце врача болезненно сжимается от жалости.

– Но если Лео сбежал... – тихо спрашиваю я, глядя на поросший плющом холмик. – Чья тогда это могила?

Дождь с силой бьет по мокрым листьям над крошечным холмиком.

Мой вопрос повисает в тяжелом, ледяном воздухе, смешиваясь с шумом ливня.

Джаред долго молчит.

– Вот для этого я тебя и привез сюда, – наконец произносит он, и его голос звучит так глухо и безжизненно, что у меня по спине пробегает мороз. – Как только ты вытащила меня с того света, и моя голова прояснилась, я отдал приказ Тайной Канцелярии узнать правду.

Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его золотых глазах плещется такая беспросветная бездна, что мне хочется отступить на шаг.

– На самом деле, Эола никого не спасла. Ее младший брат… не сбежал. Он умер здесь.

У меня подкашиваются ноги. Я судорожно вцепляюсь побелевшими пальцами в полы его теплого плаща, чтобы не осесть на мокрую землю.

– Барон Эшворд был чудовищем, – с нескрываемой, клокочущей ненавистью чеканит Джаред, сжимая кулаки так, что на них вздуваются вены. – Жестоким садистом и конченым алкоголиком. Когда у мальчика начинались приступы... его собственный отец избивал его, потому что мальчик кричал и «мешал ему спать». А потом запирал его в подвале.

Я зажимаю рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип.

Мое сердце врача, мое женское сердце просто разрывается от этой дикой, нечеловеческой жестокости.

– Эола была бессильна защитить его. – роняет Джаред, – Канцелярия нашла в ее старых вещах следы сильнейшего сонного зелья на основе блeднoй пaгaнки. Она не вылечила его. Она совершила акт милосердия.

Слезы, горячие и горькие, смешиваются с дождем на моих щеках.

Джаред вдруг делает то, чего я никак не ожидала от надменного, гордого Герцога. Он медленно опускается на одно колено перед крошечной, безымянной могилкой.

Прямо в грязь. ПОд проливным дождем.

– Я знаю, каково это, – голос Джареда ломается, превращаясь в болезненный шепот. – Быть ребенком, чья боль вызывает у собственных родителей только отвращение и ненависть.

Он поднимает голову, подставляя лицо ледяным каплям.

– Моя собственная мать смотрела на мои мучения и видела в них угрозу. Она боялась, что это проклятье перекинется на остальных членов рода. Поэтому, как только лекари и маги развели руками, сказав что не могут развеять мое проклятье, она вытащила меня на самый верх башни и попыталась сбросить вниз. Чтобы «очистить кровь рода».

Для меня эти слова – как удар под дых.

Я перестаю дышать.

Весь тот жуткий образ безжалостного тирана и монстра рушится прямо на моих глазах, разлетаясь в мелкую пыль. Я больше не вижу перед собой жестокого хищника, похитившего меня.

Я вижу преданного, искалеченного маленького мальчика.

Ребенка, которого пыталась лишить жизни собственная мать, и которому пришлось стать самым страшным чудовищем в этом мире, просто чтобы выжить.

– Этот мальчик не выжил, – Джаред опускает тяжелую ладонь на мокрый камень могилы. – А я – выжил. И стал таким же монстром, как те, кто меня окружал.

– Но почему... – всхлипываю я, пораженная этой жуткой правдой. – Почему она солгала отцу? Почему сказала, что вылечила его и он сбежал?

– Потому что это был её единственный шанс выжить, – глухо отвечает он, глядя на землю. – Если бы этот садист узнал, что она отравила своего брата, лишив его любимой груши для битья – он бы забил её насмерть в том же подвале. Или сдал бы страже как отравительницу.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным, жутким стуком.

– Она думала, что эта ложь спасет ее... – в ужасе шепчу я, прикрывая рот ладонью. – Но вместо этого... ее отец понял, что «лекарство» от благородной болезни стоит золота. Он понял, что может это продать.

– И он продал ее мне, – Джаред поднимает на меня потемневшие, полные боли глаза. – А она не противилась уезжать со мной, потому что это было лучше, чем остаться с отцом-монстром.

Мой мозг врача мгновенно ставит диагноз: тяжелейший ПТСР. Сломанная психика жертвы домашнего насилия, попавшей в новый, еще более страшный капкан.

– Она не скрывала от тебя секрет... – меня душит глубокая, пронзительная жалость к бедной девушке. – У нее его просто не было. Но она знала: как только ты поймешь, что лекарства нет, что все это обман... ты ее убьешь. И поэтому она сбежала.

Джаред зажмуривается. Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу хруст.

Осознание этой страшной правды бьет по нему с сокрушительной силой.

Джаред не кричит. Он не заламывает руки в приступе картинного раскаяния.

Он медленно поднимает голову.

В его потемневших, золотых глазах плещется такая пронзительная, темная и глубокая боль, что у меня сжимается сердце.

– Если бы я только знал... – хрипло, едва слышно произносит он, глядя сквозь меня. – Я не видел в ней испуганную девочку. Я видел лишь запертый сундук с моим лекарством. Я был абсолютно ослеплен болью и страхом стать тем самым чудовищем, которым всегда видела меня родная мать.

Он переводит взгляд на грязный, размытый дождем холмик.

– Я давил на нее. Угрожал, – слова даются ему с трудом. – Я думал, она бросает мне вызов. Я смотрел в ее глаза там, в комнате, и видел дерзость и упрямство, тогда как на самом деле это был лишь страх и злость на отца, на то, через что он заставил ее пройти. Теперь я понимаю, почему она так отчаянно твердила, что лекарства нет. Но уже поздно… Моя слепота сломала ее окончательно. И едва не сломала тебя.

Его взгляд снова возвращается ко мне, обжигая чувством вины.

Он делает судорожный вдох.

Вода стекает по его лицу, смешиваясь с чем-то, что драконы никогда не показывают простым людям.

– Это мой грех, – Джаред произносит это как приговор самому себе. Тяжело, бесповоротно, принимая всю ответственность. – И я не смогу его искупить. Но я клянусь своей кровью: я больше никогда не позволю своей тьме испортить жизнь кому-либо. Особенно тебе.

В этот момент в моей душе происходит окончательный, бесповоротный слом.

Когда минуту назад Джаред сказал, что он «боялся стать чудовищем», я вдруг кристально ясно поняла разницу. Настоящее чудовище – это отец Эолы.

Человек, сломал жизнь своим детям, который продал дочь, а сейчас мирно спит пьяным в теплом доме.

А Джаред… Джаред находит в себе силы взять на себя вину.

Более того, он ставит меня на пьедестал, признавая свои ошибки.

Именно это осознание заставляет меня сделать то, чего я сама от себя не ожидала.

Я делаю шаг вперед.

Сама, добровольно, я протягиваю дрожащую руку и накрываю его огромную, сжатую в кулак ладонь своей.

Джаред резко вздрагивает от моего прикосновения, словно от удара электрическим током.

Он инстинктивно пытается отдернуть руку – жест хищника, который внезапно почувствовал себя недостойным этого. Но я не позволяю ему отстраниться.

Я сжимаю пальцы крепче, удерживая его ладонь в своей, передавая ему свое тепло, свое прощение и свое понимание.

Его глаза расширяются, он смотрит на наши сплетенные руки так, словно видит чудо.

Мы некоторое время просто молчим, глядя друг на друга под этим проливным дождем и в этот момент мы оказываемся ближе друг к другу, чем когда либо.

– Барон… что ты сделал с бароном Эшвордом? – наконец, нахожу в себе силы спросить я.

– О, я подготовил для него достойное наказание! – в глазах Джареда снова вспыхивает яростное пламя.

Глава 100

Мы входим в особняк.

Контраст между холодным мокрым парком и и этим домом бьет наотмашь. Внутри тепло, но воздух спертый, пропахший кислым вином, старостью.

В гостиной, прямо за дубовым столом, спит Граф Эшворд.

Пьяный в стельку, он храпит, ничего не замечая вокруг себя. Вокруг него валяются десятки пустых бутылок – выпивки, купленной на деньги Джареда, которые барон выручил за продажу дочери.

Джаред отпускает мою руку. Его аура мгновенно меняется.

Раскаяние уходит, уступая место холодной, смертоносной ярости.

Он подходит к столу и одним грубым, безжалостным рывком швыряет Эшворда на пол.

Старик с грохотом падает, сбивая стулья.

Он сонно мычит, пытаясь сфокусировать мутный взгляд, но когда видит возвышающегося над ним Герцога, чьи глаза полыхают расплавленным золотом, он вдруг заходится криком.

– Ваша Светлость! – хрипит Эшворд, пытаясь отползти к стене. – Я не ждал вас... Что случилось? Эола… эта паршивка опять что-то натворила?!

Его взгляд натыкается на меня, и он бледнеет еще сильнее, принимая меня за дочь.

– Эола, дорогая моя, в чем дело? Ты приехала проведать отца?

С тихим, зловещим щелчком Джаред обнажает охотничий кинжал. Лезвие холодно блестит в полумраке.

Джаред медленно поворачивает голову ко мне.

– Ты носишь лицо его дочери, Ольга, – чеканит Джаред, и его голос разносится по комнате, как раскат грома. – Ты расплачивалась в монастыре за его ложь, ты оказалась втянута во весь этот ужас по его вине. Это твой суд. Скажи лишь одно слово, и я вырву его гнилое сердце прямо сейчас.

Эшворд переводит на меня ничего не понимающий взгляд и начинает жалко, унизительно молить о пощаде.

– Эолочка, милая, я не понимаю… чем я перед тобой провинился? Я всегда любил тебя, баловал. После смерти моей дорогой Лорел, ты с братом была единственной моей отрадой. Так за что ты хочешь меня наказать?

Мне противно его слушать. По одному только взгляду я понимаю, что он врет, что он тот еще мерзавец и садист.

Вот только я – врач. И, насколько бы ужасен не был человек, вся моя суть, вся моя профессия заключается в том, чтобы спасать жизни, а не отнимать их.

Я категорически против того, чтобы брать на душу грех убийства, даже такого отвратительного мерзавца, как Эшворд.

Я твердо качаю головой.

– Я не стану лишать его жизни, Джаред, – твердо, не дрогнув, произношу я. – Тем более, что смерть для него – слишком легкий выход.

Джаред понимающе кивает.

Он убирает кинжал, но не становится от этого менее пугающим. Он возвышается над Эшвордом, как истинный бог смерти, вершащий свой ледяной суд.

– Брайан Эшворд, – чеканит Джаред, и от его тона дрожат стекла в окнах. – Я объявляю тебя виновным в государственной измене, обмане Герцога Короны и хладнокровном истязательстве собственного наследника, которое привело к его гибели.

– Что… о чем вы? Какой обман? Я ничего не понимаю! Какая смерть? Паршивец Лео сбежал, бросив своего отца на произвол судьбы! – Эшворд воет навзрыд. – Он даже никак не отплатил мне за то что я вырастил этого недоноска!

– И пусть твоя жизнь сохранена лишь милосердием этой женщины, – продолжает Джаред, напрочь игнорируя мольбы Эшворда, – Я лишаю тебя титула. Я забираю все твои земли и имущество. Ты отправишься в северные каменоломни. До конца своих никчемных дней ты не увидишь солнечного света. Чтобы каждый день своей жалкой жизни ты чувствовал то же самое, что чувствовал твой сын, когда ты запирал его в подвале!

Наказание действительно жестокое. Но оно более чем справедливо.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как тяжелый камень окончательно падает с моих плеч.

Мы выходим на улицу.

Ледяной воздух после спертого воздуха особняка кажется благословением, даже несмотря на ливень.

Гвардейцы Джареда в своих черно-серебряных доспехах, принимают причитающего Эшворда и утаскивают в темноту.

Я провожаю его взглядом, чувствуя, что справедливость свершилась.

Прошлое Эолы официально закрыто.

Дождь усиливается, превращаясь в сплошной ревущий поток.

Дождавшись, пока Эшворд не скроется из виду, Джаред оборачивается к старому, покосившемуся особняку, в стенах которого столько лет страдали невинные дети.

В золотых глазах Дракона вспыхивает багровый отсвет.

Джаред поднимает руку и щелкает пальцами.

В ту же секунду из ниоткуда вспыхивает ослепительное драконье пламя. Оно мгновенно охватывает старое, сухое дерево особняка снизу доверху.

Дом вспыхивает, как факел.

Огонь ревет, пожирая гнилые балки, взвиваясь к черному небу.

Жар становится невыносимым даже на расстоянии.

Я смотрю в это очищающее пламя и чувствую, как огонь сжигает не только дерево, но и последние остатки моего собственного страха перед прошлым этого мира.

Пока догорал особняк, пока мы стояли там, дождь превратился в самую настоящую бушующую грозу.

Небо то и дело раскалывают ветвистые молнии, а гром гремит так, что земля дрожит под ногами.

Завывание ветра заглушает голоса.

Карету качает из стороны в сторону. Возвращаться в столицу в такую ночь по размытому месиву вместо дороги – это не просто риск. Это самоубийство.

– Мы не доедем, – хрипит Джаред, перекрикивая бурю.

Я едва держусь на ногах, укутанная в тяжелый плащ Джареда, который насквозь промок и весит целую тонну. Адреналин от всего пережитого сегодня зашкаливает, пульс стучит в висках.

– Пойдем, я знаю где можно переждать непогоду.

Я испуганно киваю, прижимаясь к нему ближе.

Адреналин снова зашкаливает, сердце колотится в бешеном ритме, когда мы, спотыкаясь и скользя в грязи под проливным дождем, бежим сквозь чащу парка.

Мы уже не всесильный герцог и его бывшая пленница. Мы просто двое насквозь промокших, замерзших людей, которые только что вместе похоронили призраков прошлого.

Джаред ведет меня к небольшому, приземистому охотничьему домику, затерявшемуся на самом краю заброшенного поместья.

Здесь никого нет.

Ни слуг, ни стражи, никого, кто мог бы помешать или прервать это уединение.

Только старый камин, густой полумрак, нарушаемый вспышками молний за окном, и мерный, убаюкивающий шум дождя по крыше.

Мы вбегаем внутрь, тяжело дыша.

Вода ручьями стекает с нас, образуя лужи на полу. Я дрожу всем телом – от холода, от пережитого ужаса и от этого пугающего молчания, которое внезапно повисает между нами.

Джаред поворачивается к двери.

Клац.

Громкий, лязгающий звук щелкающего металла в тишине звучит как выстрел, отсекающий нас от всего остального мира.

Я непроизвольно напрягаюсь.

Тело все еще помнит каково это остаться наедине с герцогом.

Воздух между нами становится густым.

Джаред медленно, очень медленно поворачивается ко мне.

Мы оба насквозь мокрые. Я чувствую, как холодное, тяжелое платье липнет к моему телу, обрисовывая каждый изгиб.

Я дрожу. И уже не понимаю, от чего больше – от пронизывающего холода или от этой пугающей близости.

В его глазах, подернутых золотой дымкой, вспыхивает тот самый абсолютный, собственнический голод.

Голод хищника, который пообещал завоевать меня.

Я вижу, как он делает ко мне первый шаг.

Я напрягаюсь еше больше. На всякий случая прикидывая что мне делать, если он набросится на меня.

Огреть его вон той кочергой? Или ведром, которое ближе всего ко мне…

Но Джаред не набрасывается.

Он подходит ко мне неспешно, не сводя своих потемневших глаз с моего лица.

Он поднимает свои огромные, горячие руки и… я замираю, боясь вздохнуть… его пальцы касаются промокших, разбухших шнурков моего тяжелого плаща.

– Ты заболеешь, – хрипло, почти шепотом произносит он.

Его голос вибрирует, проникая мне под кожу.

Он начинает медленно, дюйм за дюймом, расшнуровывать плащ. Его костяшки случайно – или, Боги, намеренно? – касаются моей мокрой шеи.

Контраст между ледяной кожей и его обжигающим жаром заставляет меня вспыхнуть изнутри, по телу пробегает неконтролируемая судорога.

Последний узел поддается.

Тяжелый, напитавшийся водой плащ с глухим хлюпом падает на пол, к нашим ногам. Туда же летит и мое дорожное платье.

Я остаюсь в одном лишь тонком, белом льняном платье, которое от воды стало практически прозрачным.

Оно практически ничего не скрывает – ни очертаний груди, ни изгиба бедер.

Джаред замирает.

Глядя на меня, он перестает дышать.

В его золотых глазах вспыхивает такая жажда, такая страсть, что воздух между нами начинает плавиться.

Он делает ко мне еще один шаг, оказываясь совсем вплотную…

Глава 101

Его горячие, мозолистые пальцы касаются мокрого льна моего платья.

Я замираю, боясь сделать даже вдох.

Воздух в тесном охотничьем домике становится обжигающе-плотным. Я дрожу так сильно, что у меня стучат зубы, а сердце бьется где-то в горле.

В золотых глазах Джареда полыхает темный, первобытный огонь.

Тот самый абсолютный голод хищника, загнавшего свою добычу в угол.

Я жду напора, властности, нетерпения хищника, дорвавшегося до своей добычи.

Но этого не происходит.

Джаред замирает.

И в эту самую секунду что-то неуловимо меняется в его лице.

Я вижу, как напрягаются желваки на его скулах, как он судорожно, с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Но потом, его темная пелена собственнической похоти отступает, разбиваясь о стальной инстинкт защитника.

Он не набрасывается на меня.

Вместо этого он быстро, но на удивление бережно развязывает непослушные мокрые узлы. Холодный, липкий лен скользит по моим плечам и падает к ногам. Прежде чем я успеваю осознать свою наготу и смутиться, Джаред сдергивает с ближайшего кресла огромную, пушистую шкуру и плотно укутывает меня в нее.

А в следующую секунду он шагает ко мне, обхватывает меня прямо поверх шкуры и намертво прижимает мою спину к своей обнаженной, раскаленной груди.

Меня окутывает его невыносимый жар.

Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша.

Внутри меня всё переворачивается.

Мои пальцы вцепляются в края шкуры на груди.

Мне страшно.

Но этот страх больше не имеет ничего общего с тем животным ужасом, который я испытывала в монастыре. Я больше не боюсь Джареда.

Я в ужасе от самой себя.

От того чудовищного, сметающего все преграды цунами, которое поднимается внутри меня в ответ на его близость. От того, как сильно, до тягучей боли внизу живота, меня тянет к этому мужчине.

В его объятиях я понимаю одну кристально ясную вещь: тиран, который меня пугал, окончательно умер. Перед мной стоит мужчина, который прямо сейчас ломает собственные инстинкты ради меня, который будет защищать меня до последней капли крови... даже от самого себя.

– Мне страшно... – шепчу я в полумрак хижины, и мой голос предательски дрожит.

Я чувствую, как напрягается его грудь за моей спиной.

– Страшно от того... как сильно меня к тебе тянет, – признаюсь я, словно прыгая в бездну.

Его сердце, бьющееся прямо под моими лопатками, пропускает удар.

Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и его низкий, вибрирующий голос проникает мне под кожу:

– Не бойся. Я не трону тебя, пока ты сама не назовешь меня своим мужчиной.

Это обещание стоит ему нечеловеческих усилий.

Я физически чувствую, как он заставляет себя разжать руки. Как он с трудом, словно отрывая от себя кусок собственной плоти, отстраняется от меня.

Он отходит к камину и опускается на одно колено, принимаясь разжигать огонь.

Я остаюсь стоять посреди темной комнаты, укутанная в шкуру, и не могу оторвать взгляд от его широкой спины.

Искры вспыхивают, освещая бугры напряженных мышц на его плечах.

Это действует на меня круче любых алхимических фepoм.oнов. Его невероятный, граничащий с физической болью самоконтроль ради моего спокойствия ломает мои последние, самые глубокие преграды.

Он мог бы взять меня прямо сейчас, но он отдал мне право выбора.

В груди расцветает жаркое, пьянящее осознание.

Власть сейчас в моих руках.

И этот гордый дракон подчинится любому моему слову, любому приказу.

Я делаю робкий шаг.

Затем второй.

Шкура слегка соскальзывает с одного плеча, но я не поправляю ее.

Я подхожу к нему со спины.

Огонь в камине уже трещит, отбрасывая на нас теплые, танцующие тени. Мое дыхание сбивается, когда я медленно, словно в трансе, протягиваю руку и касаюсь горячей, твердой кожи на его плече.

Под моими пальцами Джаред замирает.

Вся его фигура превращается в натянутую до звона тетиву. Он даже не дышит.

– Не играй со мной, Ольга, – хрипло, почти рыча, предупреждает он. Его голос полон темной, отчаянной мольбы и первобытной угрозы. Он не оборачивается, словно боится, что одно движение разрушит всё. – Если ты сделаешь еще шаг, дороги назад уже не будет.

Мои пальцы скользят по его плечу к шее, зарываясь в короткие волосы на затылке.

– Но мне важно, чтобы ты знала, – его голос дрожит от сдерживаемого напряжения. – Я не хочу тебя как любовницу на одну ночь. Если мы сделаем этот шаг... ты станешь моей навсегда. Моей женой. Моей Герцогиней. И я никогда тебя не отпущу.

Он медленно, словно борясь с притяжением земли, поднимается на ноги и оборачивается ко мне.

В его ясных, расплавленных золотом глазах горит целый мир.

Там нет ни капли безумия.

Там только я.

Это абсолютная, тотальная преданность мужчины, который нашел свою пару, и голод, готовый вырваться на свободу.

Я не отвожу взгляд.

Мое сердце бьется где-то в горле, но внутри меня разливается абсолютная, кристальная ясность. В этом полумраке, под шум грозы, я смотрю в его совершенно ясные, чистые золотые глаза и вижу в них свое будущее.

Я кладу ладонь на его грудь, прямо туда, где бешено колотится его сердце, и твердо отвечаю:

– Я согласна.

Эти два слова, слетевшие с моих губ, тонут в шуме ливня, барабанящего по крыше охотничьего домика. Но для Джареда они звучат громче раскатов грома.

Мир вокруг нас окончательно сужается до размеров этого охотничьего домика.

Он делает единственный, плавный шаг.

Шкура, в которую я была укутана, с тихим шелестом соскальзывает с моих плеч и падает на пол. Я остаюсь перед ним абсолютно беззащитная, открытая, дрожащая в неровном свете камина.

Я жду, что сейчас проснется тот самый Дракон, который брал всё силой, который привык отдавать приказы и подчинять. Но Джаред снова ломает все мои ожидания.

Его огромные, покрытые мозолями от меча руки ложатся на мою талию с такой нежностью, словно я соткана из тончайшего фарфора.

Контраст между его пугающей, первобытной мощью и этой невероятной бережностью вышибает у меня из легких остатки воздуха.

Он опускается передо мной на колени, глядя на меня снизу вверх с почти религиозным благоговением.

– Моя... – выдыхает он прямо в мою кожу.

Его губы касаются моего живота, бедер, спускаясь ниже, и каждый поцелуй – это клятва.

Он поклоняется мне. Он поклоняется моему телу. Он опасается причинить мне боль, напугать, сломать то доверие, которое мы только что выстроили на руинах прошлого.

И потому, властный, жестокий Герцог Грозовых Пик сейчас отдает мне абсолютный контроль над собой.

Я зарываюсь пальцами в его темные волосы, запрокидывая голову, и из моего горла вырывается тихий, прерывистый стон.

Джаред поднимается, подхватывает меня на руки так легко, словно я ничего не вешу, и бережно опускает на кровать, застланную шкурами. Огонь бросает на его напряженное лицо золотистые блики.

Сцена, которая разворачивается дальше, сводит меня с ума.

Это бесконечная, тягучая, сводящая с ума нежность.

Его губы исследуют каждый сантиметр моего тела: ключицы, шею, изгиб талии. Он целует старые царапины, словно извиняясь за каждую каплю боли, которую я испытала в его мире.

Его руки, такие сильные и опасные, скользят по моей коже, доводя меня до сладкой, звенящей грани. Он заботится только о моем удовольствии, игнорируя собственные, рвущиеся наружу инстинкты.

Я тону в нем.

В его запахе морозного ветра, в жаре его кожи, в его хриплом, сбивчивом дыхании. Мои мысли путаются, растворяясь в чистом, концентрированном блаженстве. Но мне мало этой нежности. Я чувствую, как внутри него бьется запертый зверь, и я хочу чтобы он выпустил его наружу.

Я хочу всего Джареда, без остатка.

– Джаред... – выдыхаю я, впиваясь ногтями в его каменные плечи. Мое тело выгибается навстречу ему. – Пожалуйста... Хватит сдерживаться. Я не сломаюсь.

Его глаза вспыхивают расплавленным золотом. Мои слова становятся тем самым ключом, который срывает последние замки.

Дракон просыпается.

Из груди Джареда вырывается низкий, вибрирующий рык.

Нежность сменяется дикой, собственнической, первобытной страстью. Он нависает надо мной, и когда мы наконец становимся единым целым.

Это больше не нежная пытка – это страсть, дикая, сметающая всё на своем пути буря. Но даже сейчас чувствую только одно: абсолютное чувство защищенности. Я отдаю ему всю себя, без остатка, и он забирает это с жадностью изголодавшегося хищника.

Мир сужается до стука его сердца, до жара его кожи и ритма, который сводит меня с ума. Я царапаю его спину, кричу его имя, сгорая в этом огне.

Мы приближаемся к пику одновременно.

Накатывает ослепительная, невыносимая волна наслаждения, вышибающая из легких весь воздух.

Я выгибаюсь дугой, вскрикивая от экстаза... и в эту же секунду острая, обжигающая вспышка боли пронзает мою кожу прямо под левой ключицей. Это похоже на раскаленное клеймо.

Мой вскрик удовольствия смешивается с судорожным вздохом от неожиданного жжения.

Джаред замирает.

Он тяжело, хрипло дышит, нависая надо мной, его грудь вздымается. Он опускает взгляд на мою ключицу, туда, где кожу всё еще покалывает от магического жара.

В тусклом свете камина я вижу, как меняется его лицо.

Драконья страсть уступает место абсолютному благоговению. Его пальцы, дрожащие от напряжения, осторожно касаются моей кожи.

Я опускаю глаза и замираю.

Прямо на моей коже, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу, проступает светящийся, мерцающий золотистым светом узор. Тончайшие, изящные линии сплетаются в фигуру миниатюрного свернувшегося дракона. Он светится изнутри, медленно впитываясь в кожу, пока не становится изысканной, золотистой татуировкой.

Метка.

– Магия признала тебя, – произносит Джаред, и его голос дрожит от переполняющих его эмоций, озвучивая то, во что он сам едва смеет поверить. Он смотрит на меня так, словно я – само солнце, спустившееся в его руки. – Ты – моя Истинная пара. Единственная на всю жизнь.

У меня перехватывает дыхание. Слезы сами собой катятся по щекам, но это слезы абсолютного женского счастья.

Вся моя рациональность, вся моя врачебная логика вдруг рассыпаются в прах перед этим древним чудом.

«Истинная», – бьется в моей голове.

Это не просто страсть, не просто политический союз или благодарность за спасение. Сам этот магический мир признала нас единым целым.

Мое сердце сжимается от невыносимой нежности.

Я обхватываю его лицо ладонями, притягивая к себе, и смотрю прямо в эти преданные, сияющие золотом глаза.

Я, наконец-то, обрела свой дом.