Текст книги "Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона (СИ)"

Автор книги: Адриана Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)

Глава 4

Отчаянная решимость в голосе Лиары заставляет мое сердце биться чаще.

В этом безжизненном месте я нашла не просто собеседника, а союзника.

И это меняет все!

– Отлично! – говорю я, и мой собственный голос полон воодушевления. – Я рада твоему энтузиазму, потому что план, скажем так, не для слабонервных. И для его исполнения мне понадобятся определенные… препараты. Без них все обречено на провал.

– Что нужно? – тут же отзывается она, вся обратившись в слух. – Говори, я достану.

Я на мгновение прикрываю глаза, мысленно пролистывая страницы учебников по фармакологии и токсикологии.

– Мне нужен сильный миорелаксант и что-то с мощным успокоительным эффектом, почти доводящим до кoмbl. Например, концентрированный экстракт корня сонной травы или что-то вроде яда рыбы-фугу, только в микродозе. А для обратного процесса – мощный стимулятор. Подойдет вытяжка из красного корня, ну или на худой конец, конская доза кофеина.

Я замолкаю, и Лиара за стеной тоже молчит.

Затянувшееся молчание заставляет меня нервничать.

Черт, Ольга, что ты несешь? Рыба-фугу, миорелаксанты, кофеин… Да они здесь небось все болезни пиявками, да кровопусканием лечат!

Я назвала простейшие, базовые вещи, но что, если в этом мире ничего подобного просто не существует?

– Если уж совсем ничего нет, то хотя бы белладонна пасленовая, сырец черного мака, листья датуры, воск, нашатырь с камфорой и каким-нибудь пряным настоем, – поспешно добавляю я, надеясь, что хотя бы так Лиара поймет о чем я говорю.

– Хм, – наконец нарушает тишину задумчивый голос Лиары, и я слышу в нем не панику, а азартные нотки. – Я не все поняла из того, что ты сказала, но… эта бела-до-на… это же лунный паслен? У нее такие черные ядовитые ягоды? Если да, то они растут в огороженном садике матушки Агнессы. Она его для своих настоек использует. Завтра когда нас выведут на работы, мы можем подобраться поближе к тому участку. Я отвлеку надзирательниц, а ты наберешь ягоды. Пряные настои… подойдут настойки на основе жгучего корня, имбиря и розмарина? Такую смесь у нас сыплют в похлебку сестрам-надзирательницам, чтобы они не мерзли на постах. Я могу стащить ее из кладовой, когда нас отправят чистить котлы.

Я слушаю ее, и мое сердце наполняется восхищением.

Эта девушка – не просто подруга по несчастью. Она умна, наблюдательна и невероятно смела!

Лиара перечисляет где можно достать в монастыре и другие ингридиенты и я понимаю, что для своей идеи у меня есть фактически все что нужно. А это значит, что мы мы с Лиарой больше не жертвы.

Мы – самые настоящие охотницы!

***

Утро встречает нас лязгом засова и грубым криком: «Подъем!».

Нас выводят в длинный холодный коридор, где уже стоят другие девушки – такие же молчаливые тени в одинаковых серых рясах. Я пытаюсь найти глазами Лиару, но меня грубо толкают в спину и я вынужденно смешиваюсь с толпой.

На завтрак – миска водянистой овсянки и ломоть черствого хлеба, которые все едят в полном молчании, под пристальным взглядом нескольких суровых «сестер» с лицами тюремных охранников.

А потом начинается тяжелая работа. Нас отправляют во внутренний двор таскать ведра с водой из глубокого колодца и вскапывать землю.

И здесь я впервые вижу ее.

Среди безликой толпы она – яркое пятно.

Невысокая, жилистая, с копной непослушных медно-рыжих волос, выбивающихся из-под платка, и россыпью веснушек на вздернутом носу. Когда она на мгновение поворачивается в мою сторону, я встречаюсь взглядом с ее глазами – ярко-зелеными, как молодая листва, живыми, умными и полными неукротимого огня.

И в этот момент я понимаю, что это Лиара.

Она не смотрит в пол, как остальные. Она работает с какой-то злой, упрямой энергией. Словно почувствовав мой взгляд, Лиара оборачивается и едва заметно улыбается – быстро, заговорщицки.

И в этой улыбке столько поддержки и отваги, что у меня на душе становится теплее.

Я чувствую к ней мгновенную, острую симпатию. Лиара самая настоящая родственная душа. Такая же упрямая, такая же несгибаемая.

По крайней мере, теперь понятно почему ее так невзлюбили в этом жутком месте. Она была символом протеста и непослушания железной системы.

Именно поэтому, глядя на ее тонкую, но сильную спину, на то, как ловко она управляется с тяжелым ведром, я даю себе клятву.

Я обязана вытащить нас обеих из этой живодерни. Чего бы мне это ни стоило.

***

Весь следующий день превращается в один сплошной, натянутый до предела нерв.

Время становится моим главным врагом.

Сколько его осталось у меня? Неделя? День? Час? Герцог приказал устроить «несчастный случай», а его приспешница Агнесса показалась мне дамой весьма исполнительной.

Эта мысль бьется в висках, заставляя сердце работать на износ.

Я постоянно озираюсь, вздрагиваю от каждого резкого звука. В каждой тени мне мерещится фигура Агнессы, которая напряженно наблюдает за мной.

Паника – холодная и липкая – пытается заползти под кожу, но я загоняю ее в самый дальний угол сознания.

Сейчас время не для страха, а для дела.

Операция «Побег» начинается!

Первый этап – сад. Под палящим солнцем мы с Лиарой и другими послушницами таскаем воду и полем грядки. Работа монотонная, изнуряющая.

Но для нас это – шанс. Пока надзирательница вяло покрикивая на послушниц, сидит в тени, мы, работая бок о бок, медленно смещаемся к северной стене.

– Обряд прощания, – пользуясь случаем шепчу я Лиаре, не разгибаясь и яростно выдирая сорняки, – расскажи, как он проходит?

Мне нужно точно удостовериться в том, что моя идея сработает на сто процентов.

– Весьма мрачно, – хмуро отзывается девушка, – Чаще всего с этим не затягивают. Если тебя сослали в Обитель Скорбной Девы, значит, от тебя отказались. А раз так, то редко когда тело возвращают родным. Обычно все собираются в общем зале для упокойной молитвы, после чего гроб выносят за главные ворота и несут в рощу, где и хоронят. Нам разрешают идти следом до самой рощи. Ну, а потом все. Проводы не занимают дольше пары часов.

Мой мозг хирурга жадно впитывает информацию.

– А что насчет самих похорон? Как глубоко закапывают гроб? Можно ли подгадать момент, чтобы остаться там наедине подольше?

Лиара на секунду задумывается.

– Закапывают, как правило, неглубоко. Редко кто вызывается работать лопатой добровольно, так что матушка заставляет это делать самых провинившихся послушниц. А им главное, чтобы крышка гроба не виднелась, так что просто присыпают землей немного, да и уходят. А что касается остаться наедине подольше… там недалеко ходит стража, но если, например, кто-то умирает ночью и обряд прощания проходит с самого раннего утра, то они, чаще всего, сонные, ничего не замечают и можно остаться там до самого обеда.

План на глазах превращается практически в безупречную схему, требующую лишь идеального исполнения.

– А есть ли рядом с этим местом какие-то дороги? Чтобы можно было удрать, добраться до какого-нибудь ближайшего города и скрыться в нем? – задаю я самый важный вопрос.

Лиара хмурится, явно вспоминая географию этого места.

– Вообще, можно, где-то в стороне от монастыря есть главный тракт, который ведет к столице. Вот только, добраться до него не так просто. Для этого нужно пересечь рощу, которая переходит в чащу. Несколько послушниц пытались сбежать, но всех их постоянно ловили в этой чаще – они просто не могли сориентироваться и плутали, не в силах найти дорогу.

Хм, а вот с этим уже сложнее. Впрочем…

– Я правильно понимаю, что если мы будем знать направление, то выбраться через эту чащу не такая уж невыполнимая задача?

– Да, – кивает Лиара, – Важно идти строго по курсу, иначе, окажешься либо в болотах, либо в совсем уж непроходимых дебрях.

Тем временем, мы подбираемся к цели.

Вот они, в тенистом темном углу. Драконий наперсток с его лиловыми цветами-колокольчиками и кусты белладонны с глянцевыми черными ягодами.

Мои руки дрожат.

Я – врач, я давала клятву Гиппократа, а сейчас сама собираюсь использовать яд.

Но другого выхода нет.

Пока Лиара отвлекает стражницу, жалуясь на сломанный ноготь, я быстрым, отточенным движением срываю несколько листьев наперстянки и горсть ягод, пряча их в карман. Сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен по всему монастырю.

Второй этап – покои настоятельницы.

Лиара, изобразив самое смиренное выражение лица, вызывается наводить порядок у матушки Агнессы. Я остаюсь в прачечной, стирать грубые простыни в ледяной воде.

Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставляет меня вздрагивать.

Я представляю, как Агнесса застает Лиару врасплох.

Что тогда будет?

Я стираю руки докрасна, не чувствуя боли, мысленно проживая каждую секунду вместе с подругой. Она возвращается через час, бледная, но с торжествующим блеском в глазах. В руке она незаметно сжимает крошечный пузырек с темной жидкостью – настойка лунного мака.

Третий и самый рискованный этап – лазарет. И вот тут уже мой выход.

Вечером, когда нас ведут на ужин, я прикладываю промокнутый в в муке во время обеда платок к лицу, нанося быстрым движением “болезненную бледность”. А, затем, закатываю глаза и, взмахнув руками, оседаю на пол. Для верности еще и имитирую конвульсии.

Другие девушки в ужасе шарахаются, а Лиара, растолкав их, бросается ко мне.

– Нашатырь! Срочно, нашатырь! – кричит она.

Приоткрыв один глаз я замечаю, что монахини в панике бегут исполнять ее приказания. Когда они приносят нашатырь, то Лиара подносит его к моему лицу, я показательно “прихожу в себя”, кидаюсь с благодарностями к монахиням, которые не оставили меня без помощи, а Лиара в это время прячет пузырек у себя.

В итоге, после ужина у нас есть все ингредиенты для моего безумного плана.

Мы возвращаемся в свои кельи измотанные, но полные дикой, пьянящей надежды. Я уже мысленно смешиваю зелья, рассчитываю дозировку, прокручиваю в голове каждую деталь.

Завтра.

Все должно случиться завтра. Тянуть дольше – не просто бессмысленно, а опасно!

Мы уже стоим у своих дверей.

Лиара бросает на меня быстрый, ободряющий взгляд.

Я киваю в ответ. И в этот самый момент, когда победа кажется так близко, за спиной раздается холодный, скрипучий голос, от которого у меня леденеет кровь.

– Эола.

Я застываю на месте, не смея обернуться.

– Пойдем со мной. Матушка настоятельница желает тебя видеть.

Это одна из надзирательниц.

Рядом с ней, перекрывая путь к отступлению, стоят двое стражников – здоровенные мужики с каменными лицами. Они мрачно смотрят на меня, и в их взглядах я читаю неприкрытое предвкушение.

Они только и ждут, чтобы я отказалась. Чтобы у них появился повод проявить силу и волоком оттащить к Агнессе. Вполне возможно, именно эти мерзавцы оставили на руках девушки жуткие синяки.

Надежда, только что горевшая таким ярким пламенем, гаснет, словно ее залили ледяной водой.

Меня охватывает паника.

Неужели… они знают? Неужели, наш с Лиарой план провалился, даже не начавшись?

Или же…

Они меня ведут, чтобы со мной произошел тот самый “несчастный случай”?

Глава 5

На мгновение паника полностью парализует меня. Дыхание спирает, в ушах шумит кровь

Что делать? Может… бежать?

Инстинкт требует сорваться с места, растолкать этих истуканов и нестись по коридору без оглядки.

Однако, мозг, пусть и запоздало, но холодно обрубает этот порыв.

И куда я собралась бежать? Куда глаза глядят? Так я толком не знаю где здесь что. Меня догонят скрутят, и тогда… тогда все точно кончено.

Я почти физически ощущаю, как оттягивают карман украденные ингредиенты. Мой единственный шанс на спасение. Если я попытаюсь удрать, их почти наверняка найдут. И, хоть по ним и не скажешь что именно я задумала, вряд ли мне все спустят с рук. Кража у самой настоятельницы – это уже приговор.

Нет. Нужно играть. Принять их правила, хотя бы на время. Выиграть несколько минут, понять, что им известно. Мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, просчитывая варианты, как перед сложнейшей операцией.

Видимо, я молчу слишком долго. Стражники, не дождавшись от меня реакции, делают шаг вперед, их руки уже готовы сграбастать меня. На их лицах – гримасы садитского удовольствия.

– Не смейте меня трогать, – произношу я.

Голос звучит ровно и холодно, без тени истерики. В нем – пятьдесят лет моей жизни и двадцать пять лет практики в кардиохирургии, где одно неверное слово может отправить человека на тот свет.

Они замирают. На их лицах проступает откровенное изумление.

Они явно ожидали слез, сопротивления. Но не этого. Не ледяного спокойствия от забитой послушницы.

Я бросаю полный обещания взгляд на Лиару, застывшую у своей двери с лицом белым как полотно, и, не дожидаясь конвоя, сама иду за надзирательницей.

– А ты, я погляжу, поумнела, – оборачивается и кривит губы в саркастической усмешке монахиня, семенящая впереди.

Я молчу, глядя ей прямо в глаза. Я не доставлю ей удовольствия увидеть мой страх.

Надзирательница фыркает и, отвернувшись молча идет дальше.

Путь до покоев настоятельницы кажется мне вечностью. Мы идем по другим коридорам, не тем, которые я запомнила сегодня.

Здесь тише, чище, а в настенных канделябрах горят не оплывшие свечи, а настоящие масляные лампы с медным основанием. Их свет отбрасывает на каменные стены наши длинные, изломанные тени. Воздух не пахнет сыростью и безнадегой, здесь витает тонкий аромат ладана и сушеных трав.

Все это кричит о лицемерии и власти.

Не удивительно, что и келья Агнессы – это насмешка над самим словом «келья».

Просторная комната с высоким сводчатым потолком. Вместо соломенного тюфяка – настоящая кровать с резной спинкой и пуховой периной. На полу – вышитый ковер. В углу потрескивают поленья в небольшом камине, отбрасывая теплые, пляшущие отсветы на стены.

Сама Агнесса сидит в высоком кресле у стола, заваленного свитками и книгами. Она не смотрит на меня, делая вид, что занята изучением какого-то документа.

Ждет. Создает напряжение.

Классический прием следователя.

– Оставьте нас, – наконец, машет она рукой, не поднимая головы, и мое сопровождение молча растворяется за дверью.

Щелчок засова кажется мне оглушительным. Теперь, мы с Агнессой в этой комнате одни.

Агнесса медленно откладывает свиток и поднимает на меня свои маленькие, колючие глазки.

– Знаешь, зачем я тебя позвала, дитя мое? – ее голос сочится фальшивой, елейной сладостью.

Не знаю какой ответ она рассчитывает получить, но самым лучшим выходом будет сыграть ничего не понимающую простушку. А потому, я включаю все свои актерские способности.

Хлопаю ресницами, испуганно смотрю на нее.

– Матушка настоятельница… – мой голос надломлено дрожит. – Неужели я провинилась в чем-то? Я… я так старалась быть усердной сегодня… Я что-то сделала не так?

Агнесса на мгновение замирает, ее взгляд становится острым, настороженным и удивленным, будто она видит меня впервые.

Я внутренне холодею. Спалилась? Но что я сказала не так? Слишком вежливо? Слишком связно для девушки, которую они считают безумной?

Но настоятельница лишь резко дергает головой, словно отгоняя наваждение. На ее лице появляется самая ненатуральная, самая приторная улыбка, какую я только видела в жизни.

– Нет-нет, дитя мое, ты ни в чем не провинилась, – говорит она голосом, сладким, как мед с ядом. – Напротив. Я позвала тебя, чтобы сказать… я осознала, что была к тебе излишне сурова. Мы все были. То, как мы обращались с тобой… это было неправильно. Не только вчера, но и вообще. С того момента как ты переступила порог нашего монастыря. Мы должны быть сестрами во смирении, а не тюремщицами.

Я напрягаюсь еще сильнее, все мое тело превращается в натянутую струну.

Тревога в душе воет сиреной.

Это ловушка. Сто процентов

Она готовит почву для «несчастного случая», чтобы потом сказать, что бедная, раскаявшаяся Эола не вынесла груза вины. Но ее слова дают мне зацепку.

– Вчера? – переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно. – Простите, матушка, но я… я плохо помню. У меня в голове туман… А что было вчера?

Агнесса на миг искренне удивляется. Ее брови ползут вверх.

– Ну как же, дитя, – уклончиво произносит она, взмахнув рукой. – Вчера состоялся наш… самый трудный разговор. Во время которого, признаю, мы немного перегнули палку, и пришлось приводить тебя в чувство ледяной водой.

Она говорит это небрежно, буднично, словно речь идет о слишком соленой похлебке. Но для меня эти слова звучат громче погребального колокола.

Мир вокруг замирает. Пропадают очертания предметов, звук голоса настоятельницы. Остаются только ее слова, которые мой мозг, привыкший ставить диагнозы по обрывкам симптомов, мгновенно складывает в единую, ужасающую картину.

Самый трудный разговор.

Перегнули палку.

Свежие синяки и кровоподтеки на теле.

Привели в чувство только ледяной водой.

В тоже время, Лиара говорила, что они пытались выбить из Эолы какую-то тайну.

Все встает на свои места с безжалостной, леденящей кровь ясностью.

Не знаю что произошло вчера, но после этого “трудного разговора” сердце бедняжки Эолы остановилось. Ее дух, ее сознание не выдержало и сломалось, покинуло эту истерзанную оболочку.

Именно в этот момент я, Ольга, потерявшая сознание за тысячи километров отсюда, в совершенно другом мире, открыла глаза в ее теле. Ее смерть стала для меня дверью в новый мир.

Но… если это так, то какой же была дверь, через которую я покинула свой мир?

Мой обморок в операционной.

Темнота, поглотившая меня после тяжелейшей операции.

Теперь я понимаю, что это не было переутомление…

Перед глазами вспыхивает воспоминание, яркое, как вспышка, и до боли реальное.

Последние две недели я жила на кофе и адреналине. Мой коллега и сменщик, попал в тяжелую автомобильную аварию, и я на время взяла на себя его операции, разрываясь между плановыми и экстренными. Спала по три-четыре часа в сутки, иногда прямо в ординаторской, не снимая хирургического костюма.

Но я не жаловалась. Я была врачом. Это был мой долг.

А потом привезли ее.

Пятилетнюю девочку с редчайшим врожденным пороком сердца, «тетрадой Фалло». Маленький, хрупкий ангел с синими губами и огромными, полными страха глазами.

Операция была сложнейшей, на грани возможного. Ювелирная работа на крошечном, трепещущем сердечке.

Я стояла над ней шесть часов подряд. Вокруг – звенящая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов. Я чувствовала, как по спине струится пот, как ноют мышцы.

И вдруг… в груди кольнуло.

Раз. Резкий, злой укол, словно иглой.

Потом еще один.

Но я не могла себе позволить отвлекаться. Я держала в руках жизнь ребенка, а потому игнорировала даже отчаянные сигналы собственного тела о помощи. Тем более, что оставался последний, самый важный шов.

Лишь когда я подняла глаза на монитор и увидела ровный стабильный ритм, я смогла выдохнуть.

Мы спасли ее.

Помню, как улыбнулась своим ассистентам. А потом мир качнулся, краски смешались в один мутный, серый поток, и пол стремительно полетел мне навстречу.

Я умерла.

Там, в своем мире, в своей жизни, я сделала все, что могла, и умерла. Эта мысль не вызывает слез, не рвет душу на части. Она приходит с холодной, отстраненной ясностью, как окончательный диагноз.

Не знаю, какая неведомая сила связала меня и эту несчастную девушку, Эолу. Но теперь я уверена – это мой новый мир. Моя новая, чужая, проклятая жизнь.

– …мы всего лишь выполняли приказ его светлости, – доносится до меня голос Агнессы, вырывая из оцепенения.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. В эту теплую, пахнущую ладаном келью, которая страшнее любой стерильной операционной.

Настоятельница смотрит на меня, и на ее лице – маска скорби и сочувствия. Она смотрит на меня с выражением такого кроткого, такого жалостливого сочувствия, что хочется аплодировать ее актерскому таланту.

– Герцог Джаред Моран – человек суровый, дитя мое. Мы не смеем ослушаться его приказов.

Агнесса пытается свалить всю вину на герцога, выставить себя лишь смиренной исполнительницей чужой воли. Вот только, я ей не верю ни на грош.

– А сейчас… сейчас его светлость, кажется, и вовсе лишился остатков милосердия, – продолжает она своим ангельским голоском, качая головой и горестно вздыхая. – Он передал новый приказ. Если и сегодня ты не расскажешь свою тайну… то, что он хочет знать… то монастырю придется… избавить тебя от страданий. Раз и навсегда.

От ее слов меня прошибает ледяной пот.

Я просто в шоке… от ее наглой, беспардонной лжи!

Все было не так! Я сама слышала!

Герцог говорил про «несчастный случай», без конкретных условий и деталей.

А эта ведьма переиначивает все так, будто у нее есть прямой приказ казнить меня сегодня же ночью!

Зачем она так торопится? Что она задумала?