Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)
Индийская контрактная система процветала в Британской империи до рубежа XX века. Попытки вербовать законтрактованных рабочих из Китайской империи были гораздо менее успешны. К 1870-м годам, как раз когда индийская система утвердилась, китайская эмиграция по контракту была резко свернута из-за злоупотреблений и дурной славы. Британцы и американцы приписывали большинство злоупотреблений некомпетентности китайского правительства, а также махинациям и алчности вербовщиков из неанглоязычных стран. Однако главная проблема состояла в том, что китайская контрактная система действовала не под надзором одной империи, а через множество границ: рабочие отправлялись из Китая, Макао и Гонконга в самые разные места – на Гавайи, в Перу, а также в британские, голландские, французские и испанские колонии. В этом международном контексте частные вербовщики могли легче уходить от правил и выбирать более выгодную юрисдикцию. Международная конкуренция за рабочих также вызывала волны взаимных обвинений и разоблачений между странами. На этой мировой сцене британские и американские дипломаты отказались от «благожелательного нейтралитета» в пользу осуждения «торговли кули» и сотрудничества с Китаем ради выработки более ограничительных правил[154]154
21. The following two sections are drawn from Persia Crawford Campbell, Chinese Coolie Emigration to Countries within the British Empire (London: King and Son, 1923); Robert Irick, Ch’ing Policy toward the Coolie Trade 1847–1878 (Taipei: Chinese Materials Center, 1982); Arnold Meagher, "The Introduction of Chinese Laborers to Latin America: The ‘Coolie Trade,’ 1847–1874" (Ph.D. dissertation, University of California at Davis, 1975); Wang Sing-wu, The Organization of Chinese Emigration, 1848–1888: With Special Reference to Chinese Emigration to Australia (San Francisco: Chinese Materials Center, 1978); Yen Ching-hwang, Coolies and Mandarins: China’s Protection of Overseas Chinese during the Late Ch’ing Period (1851–1911) (Singapore: Singapore UP, 1985).
[Закрыть].
Как и Индия, Китай казался благоприятным местом для найма рабочих из-за коммерциализированной сельской экономики и высокой плотности населения. Но отдельные попытки вербовать рабочих с 1810-х до середины 1840-х годов были в основном безуспешны. Ограничения для иностранных купцов мешали европейским вербовщикам действовать на материке, а конкуренция со стороны китайских вербовщиков ограничивала европейскую активность даже в Сингапуре. После Опиумной войны 1842 года появление Гонконга и новых договорных портов привело к новым попыткам работать с материкового Китая. В 1851 году британские чиновники начали изучать возможность законтрактовывать рабочих из Южного Китая для работы в Карибском бассейне. Из самых разных отчетов уже было известно о широкомасштабной, организованной самими китайцами трудовой миграции на рудники и в сельскохозяйственные районы Юго-Восточной Азии на протяжении предшествующих ста лет, а также о распространенных схемах финансирования, при которых проезд мигрантов оплачивался заранее в обмен на год работы за границей[155]155
22. "Annual Remittances by Chinese Immigrants in Singapore to Their Families in China," Journal of the Indian Archipelago and Eastern Asia (hereafter JIAEA) 1 (1847): 35–37; H. Crockwell, "The Tin Mines of Malacca," JIAEA 8 (1854): 112–33; GBPP, Correspondence Respecting Emigration from China (1852–53), 25–26; "Notes on the Chinese of Pinang," JIAEA 8 (1854): 1–27; "Notes on the Chinese in the Straits," JIAEA 9 (1855): 109–24.
[Закрыть]. Эту миграцию часто называли «свободной» и даже сравнивали с европейской в ее пользу. Еще в 1876 году, отвечая на вопросы калифорнийского расследования об условиях китайской миграции, американский посланник в Пекине Уильям Уильямс признавал, что многие мигранты брали на себя долги и другие обязательства, чтобы оплатить переезд, но считал это положительным следствием рыночных сил и политической сдержанности Китая и Соединенных Штатов по сравнению с аристократиями, крепостными и депортациями Европы:
Среди китайцев нет каст, нет, с одной стороны, привилегированного класса или титулованной аристократии, притязающих на власть над крепостными, и нет рабов – с другой; следовательно, ни у одной части общества нет власти избавляться от своих дармоедов, преступников, пауперов или бесполезных рабов, отправляя их в другие земли. Те, кто прибывает в Калифорнию, – свободные люди, бедные, невежественные и, правда, нецивилизованные, но легко управляемые и не склонные каким-либо образом создавать беспорядки, надеющиеся получить хорошую цену за свой труд. <…> Императорское правительство так же не в силах контролировать передвижение своих подданных или удерживать их на своей территории, как президент не в силах удержать наших граждан; ни та, ни другая власть не могут контролировать или ограничивать эмиграцию и поездки[156]156
23. US-FR 1876, 63–65.
[Закрыть].
В 1853 году британское Министерство иностранных дел спросило своих консулов на побережье Южного Китая, следует ли привлекать китайцев к миграции в Вест-Индию контрактами и авансами или оставить ее «полностью свободной и нестесненной». Консулы единодушно согласились, что контракт и денежный аванс необходимы, чтобы побудить китайцев отправиться в неведомую землю[157]157
24. GB-PP, Correspondence Respecting Emigration, 1–20.
[Закрыть]. Дело было не в том, что китайцы бедны и не знают о миграции, а в том, что у них уже был доступ к развитым миграционным сетям и сильная коммерческая сметка. Вербовка для Вест-Индии должна была стать конкурентоспособной.
Первые попытки вербовки в Амое (Сямыне), выбранном из-за давних традиций трудовой миграции, не только не выдержали конкуренции, но и вызвали беспорядки против западных компаний, которые их предприняли. Главные жалобы состояли в том, что нанятые компаниями китайские вербовщики были людьми со стороны, которые прибегали к похищениям и обману[158]158
25. Ibid., 71–72, 92–94.
[Закрыть]. Действительно, такие практики, вероятно, были необходимы, чтобы завербовать китайцев в неведомые земли на условиях гораздо менее выгодных, чем в Юго-Восточной Азии, хотя нельзя сбрасывать со счетов и влияние слухов, распространяемых конкурирующими вербовщиками. Британцы отступили в Гонконг, где, несмотря на неоднократные усилия в течение следующих пятнадцати лет, так и не смогли наладить вербовку по контракту на выгодных условиях и без «злоупотреблений».
Для многих европейцев китайское государство было главным препятствием для гладкого режима свободной эмиграции. Они считали его чрезмерно авторитарным и противником свободных сношений, но при этом неспособным проводить в жизнь собственные законы против эмиграции. Действительно, обсуждать эту тему с китайскими чиновниками было трудно: неловко обсуждать регулирование миграции, которая официально запрещена. После ухода из Амоя Министерство колоний поручило губернатору Гонконга Джону Боурингу уведомить консулов в Китае, что они не должны помогать вербовке кули, но «если китайские подданные по своей собственной воле предпочтут рискнуть наказанием, положенным за нарушение закона <…> вы не обязаны препятствовать таким действиям или даже открыто показывать, что вам о них известно, поскольку обязанность китайского правительства – проводить в жизнь свои собственные законы»[159]159
26. Ibid., 31.
[Закрыть]. Но такое отношение оказалось недостаточным, чтобы отвести потоки рабочей силы от конкурирующих вербовщиков в Китае или Макао. Действительно, получить постоянный приток «свободных» эмигрантов в международной сфере, за пределами регулирующих усилий любого отдельного правительства, оказалось трудно. В отчете 1853 года Комиссары по колониальным землям и эмиграции опасались, что усиление регулирования в Гонконге загонит вербовщиков в Макао, а мигрантов – в места за пределами Британской империи. Но они также беспокоились применительно к Китаю, что «было бы трудно бороться со злоупотреблениями, которые происходят при сборе иностранных эмигрантов в иностранном государстве, имеющем собственную политическую и судебную организацию и ревниво оберегающем ее от любого вмешательства»[160]160
27. GB-PP, Correspondence upon the Subject of Emigration from China (1855), 2.
[Закрыть].
В то же время присутствие китайцев в Гонконге, вне контроля китайского государства, не было гарантией их свободы. Напротив, это лишь порождало новые способы изображать мигрантов несвободными и виновными в злоупотреблениях, от которых они же страдали. Уже в 1840-е годы гонконгские чиновники, обеспокоенные все еще непрочным контролем над островом, утверждали, что, как только китайцев освободят от деспотического контроля китайского государства, можно ожидать лишь, что народ, не привыкший к самоограничению, снова впадет в бандитизм и распущенность. Сам акт перемещения отбирал именно таких людей. Как писал в 1846 году секретарь по делам китайцев Чарльз Гутцлафф: «Вполне естественно, что порочные, праздные и дурные личности с соседнего материка и островов стекаются в колонию, где можно заработать немного денег. Это бродячий сброд, который совершает грабежи везде, где это сходит с рук; их нельзя считать оседлыми, и они привыкли приходить и уходить в зависимости от состояния торговли»[161]161
28. Quoted in Yiching Wu, "Prelude to Culture: Interrogating Colonial Rule in Early British Hong Kong," Dialectical Anthropology 24 (1999): 153–54.
[Закрыть]. Губернатор Боуринг позаимствовал этот образ для объяснения амойских бунтов, утверждая, что эмиграция стала такой привычкой, что город был перенаселен «праздными, бродячими и распутными», которые, подстрекаемые жадными западными вербовщиками, делали невозможным установление «спокойной, устойчивой и прогрессирующей системы хорошо продуманной эмиграции, дающей время для надлежащего отбора и подобающей организации подходящих групп китайцев»[162]162
29. GB-PP, Correspondence Respecting Emigration, 3.
[Закрыть].
Британские чиновники также считали китайские обычаи и экономическую практику препятствиями для миграции, свободной от злоупотреблений, даже когда эти обычаи казались похожими на основные принципы свободных контрактов. Вест-индские плантаторы настойчиво требовали женщин-эмигранток, чтобы создать менее «развращенное» рабочее население. Джеймс Уайт, агент по эмиграции в Китае, утверждал, что это возможно только путем выплаты вознаграждений мужчинам, путешествующим с женами. Это основывалось на представлениях, что существуют культурные ограничения на женскую эмиграцию и что продажа женщин и детей широко распространена в китайском обществе. Уайт пришел к выводу, что различие между браком и рыночной сделкой незначительно, а рабство неотличимо от патриархального контроля над домохозяйством. Заполучить эмигранток можно было, лишь приспособившись к местным обычаям[163]163
30. GB-PP, Chinese Emigration (1853), 74, 79. See also Gyan Prakash, "Terms of Servitude: The Colonial Discourse on Slavery and Bondage in India," in Breaking the Chains: Slavery Bondage, and Emancipation in Modern Africa and Asia, ed. Martin Klein, 64–82 (Madison: University of Wisconsin Press, 1993).
[Закрыть]. Это привело к некоторым дискуссиям и этнографическим отчетам о том, существует ли в Китае надлежащий брак. Комиссары по колониальным землям и эмиграции в конце концов согласились с Уайтом, добавив: «Что бы ни думали о состоянии нравственности, которое делает это возможным, мы не можем не указать, что, насколько это касается женщины, результатом будет ее подъем из рабства у китайцев к свободе по британскому закону <…> Мы не можем не надеяться, что эти соображения будут сочтены существенным различием между мерами, рекомендованными г-ном Уайтом, и работорговлей»[164]164
31. GB-PP, Correspondence upon the Subject, 20.
[Закрыть]. Однако губернатор Гонконга Джордж Бонэм возразил, что план г-на Уайта «несомненно породил бы <…> торговлю, мало отличающуюся от работорговли», утверждая, что «предложение премии без какого-либо официального контроля – опасный эксперимент с таким продажным и жадным до денег народом, как китайцы». Он добавил, что если такой план будет реализован, и «британский представитель власти должен тщательно расследовать каждый случай такого брака; стороны должны быть приведены к нему, а женщина тщательно и строго допрошена перед погрузкой, и ею должно быть сделано и подписано заявление о том, что она свободная и добровольная эмигрантка, что она свободно и добровольно вышла замуж за своего нынешнего мужа и что никакое принуждение или иное воздействие не применялось, чтобы побудить ее к этому. Без какого-либо официального контроля такого рода план был бы плохим, ибо предложение такой премии без официальной проверки – опасный эксперимент с таким продажным и жадным до денег народом, как китайцы»[165]165
32. Ibid., 25.
[Закрыть].
Система, подобная системе Бонэма, была в конце концов принята как решение, «менее отвратительное для наших представлений о свободе и менее наводящее на мысль о злоупотреблениях»[166]166
33. Ibid., 52–53.
[Закрыть]. С какой бы точки зрения ни смотреть, положение китайцев в отсутствие британского вмешательства мыслилось как деградация и рабство. Действительно, сама коммерциализация, на которой держался цивилизаторский потенциал законтрактования, стала источником китайской испорченности.
Начиная с 1855 года правительство Гонконга также приняло ряд пассажирских законов, основанных на законах Индии и Англии, чтобы лучше регулировать торговлю законтрактованными рабочими. Они требовали, чтобы смотритель порта удостоверялся, что все пассажиры едут добровольно, чтобы все брокеры имели лицензии, и, после 1858 года, чтобы британские суда не перевозили эмигрантов за пределы Британской империи. Как и предсказывала Комиссия по землям и эмиграции, большинство этих мер лишь вытеснили вербовку в Макао, особенно для Кубы и Перу. Британская военная оккупация Гуандуна с 1858 по 1861 год во время войны «Эрроу» (также называемой Второй опиумной войной) создала возможность, которая, как полагали чиновники, предоставит «большие удобства для ведения эмиграции на справедливых и гуманных принципах»[167]167
34. GB-PP, Correspondence Regarding Emigration from Canton (1860), 127.
[Закрыть]. Европейцы работали с местными китайскими чиновниками над созданием системы надзора, подобной индийской. Генерал-губернатор Лао Чунгуан в апреле 1859 года издал приказы местным магистратам наказывать всех похитителей, убеждаться, что эмигранты осведомлены обо всех условиях контракта, и заверять мигрантов, что правительство не возражает против их отъезда с иностранцами после того, как обе стороны дали согласие. В октябре были созданы эмиграционные депо, требующие не менее сорока восьми часов пребывания, в течение которых мигранты подвергались совместному осмотру китайскими чиновниками и эмиграционными агентами и получали возможность подумать более тщательно перед подписанием контракта. В том же месяце публичное заявление генерал-губернатора описывало эти правила и объясняло мигрантам, что «их эмиграция добровольна и совершенно отличается от той, которую проводит похититель, продающий своих собратьев. Чтобы это злодейство было остановлено и различие между ним и первой стало очевидным для всего мира, следует предусмотреть такие средства расследования и проверки, которые ясно обозначат это различие»[168]168
35. GB-CP 894, Correspondence Regarding Emigration from China (1860), 21.
[Закрыть].
Сотрудничество в регулировании эмиграции не обязательно означало общее понимание. Во время переговоров о надлежащих правилах князь Гун из Цзунли ямэня (китайского ведомства иностранных дел) также отличал трудовых эмигрантов от других мигрантов, настаивая, что «хотя они наняты иностранцами и получают ежемесячное жалованье, они не продают свой труд иностранцам, их следует рассматривать так, как если бы Китай одалживал их иностранным государствам для использования. Поэтому, даже покинув родину, они по-прежнему имеют право на защиту со стороны китайского правительства»[169]169
36. Ch-CYS, 39:6a, trans. in Yen, Coolies and Mandarins, 106.
[Закрыть]. Этот новый надзор, который для европейцев означал гарантию свободы эмигрантов, для китайцев был способом утвердить юрисдикцию правительства перед лицом других держав и над самими мигрантами. Те, кто отправлялся без надзора, не имели права на защиту.
Законность этих договоренностей была признана в положении Пекинского договора, подписанного между Великобританией и Китаем в 1860 году, которое объявляло, что китайские подданные «имеют полную свободу вступать в соглашения с британскими подданными <…> и садиться вместе с семьями на любые британские суда в открытых портах Китая». Некоторые местные чиновники продолжали обвинять иностранцев в похищении людей, и в отчете о расследовании отмечались местные подозрения, что европейцы используют лосьон, чтобы осветлить кожу эмигрантов, завить им волосы, а затем завербовать их в иностранные армии[170]170
37. Irick, Ch’ing Policy, 146; Yen, Coolies and Mandarins, 96–98.
[Закрыть]. Но Пекин, похоже, был удовлетворен новыми порядками и начал переговоры с Великобританией и Францией, чтобы оформить их в виде международной конвенции. Китай, Россия, Соединенные Штаты и Пруссия ратифицировали конвенцию в 1866 году, но французы возражали против условий, что контракты должны быть не дольше пяти лет, что после истечения контракта должен быть обеспечен обратный проезд и что эмиграционные депо не могут быть созданы без разрешения китайского правительства. Французы убедили британцев присоединиться к ним и не ратифицировать конвенцию, но Китай настаивал, чтобы условия конвенции тем не менее соблюдались при любой вербовке на территории Китая.
Надзор было трудно поддерживать в международных условиях побережья Южного Китая. Китайские депо использовались редко, поскольку вербовка через Макао полностью обходила эту систему. Португальские власти действительно издавали правила, похожие на те, что действовали в Индии и Китае, но большинство наблюдателей утверждали, что их соблюдение было не более чем фарсом. К концу 1860-х годов европейцы и китайцы в Гонконге часто протестовали против деятельности в Макао. Поскольку британским судам было запрещено перевозить эмигрантов из Макао, британцы были мало заинтересованы в том, чтобы отстаивать свободу эмигрантов отправляться из любого порта по их выбору. В этих условиях отзывы о китайских кабальных контрактах становились все более негативными: торговлю законтрактованными рабочими изображали как злоупотребление и посягательство на личную свободу и требовали государственного вмешательства, которое выходило далеко за рамки благожелательного нейтралитета индийского правительства.
В 1867 году член Законодательного совета Гонконга Дж. Уиттолл утверждал, что даже строго контролируемую эмиграцию из Гонконга следует запретить, поскольку она позорит репутацию колонии. Кабальные контракты также должны быть признаны недействительными в британских судах, потому что «они перекладывают ответственность за задержание несчастного кули с плеч его похитителей на плечи официальных властей. <…> Пусть добровольная эмиграция, и только она, будет из Китая так же свободна от контроля, как из Ирландии, но пусть будет признано уголовным преступлением для британских подданных помогать, подстрекать или каким-либо образом содействовать контрактам на подневольное услужение сроком на несколько лет»[171]171
38. GB-PP C328, Coolie Emigration (1868), 8–9, 19.
[Закрыть]. Лондонские чиновники, озабоченные оправданием индийского законтрактования, отклонили эти возражения. Исполняющий обязанности министра колоний Генри Джон Болл в Лондоне ответил, что при существующих порядках китайские эмигранты знали, на что идут. Он винил в проблемах строгость существующих правил и даже надеялся, что «можно было бы установить единообразную форму контракта на условиях, более справедливых по отношению к плантаторам, чем те, что были приняты Пекинской конвенцией [1866 года], которая привела к почти полному прекращению честной и открытой эмиграции и бросила торговлю в руки бессовестных лиц, которым нет дела до китайского правительства или их конвенции, тем самым фактически усугубляя зло, которое она должна была подавить»[172]172
39. Ibid., 13.
[Закрыть]. В более умеренных выражениях министр колоний, герцог Бекингем, добавил, что приостановка эмиграции из Гонконга вызовет серьезные международные осложнения. Он настаивал, что британское правительство выполнило свой долг перед мигрантами, просто удостоверившись, что они подписали свои контракты добровольно и понимали свое решение[173]173
40. Ibid., 15.
[Закрыть].
Мнения в Гонконге было не так легко успокоить. Серия скандалов в начале 1870-х годов привела к международному давлению, возглавляемому британцами и китайцами, чтобы остановить торговлю рабочей силой из Макао, особенно на Кубу и в Перу. В 1870 году законтрактованные рабочие, вывезенные из Макао на французском судне Nouvelle Pénélope, взбунтовались и убили нескольких матросов. Затем судно пришвартовалось в Гонконге, где мировой судья объявил, что эмигранты были увезены против их воли и их бунт был оправдан. Тем не менее французский консул потребовал, чтобы Китай выплатил компенсацию за убитых матросов, даже если сами бунтовщики не будут наказаны. Британский судья возражал, что законы против рабства должны быть универсальными и уважаться французами и китайцами, но в конечном итоге признал, что не имеет юрисдикции в отношениях между Китаем и Францией. Китай согласился выплатить компенсацию[174]174
41. Trazegnies, En el País, 621–24.
[Закрыть]. Но это событие и бунт на Dolores Ugarte, вышедшем из Макао в том же году, побудили чиновников нескольких стран выступить против Макао. Губернатор Гонконга попытался помешать всем судам, оснащенным в этой колонии, забирать китайских пассажиров в Макао. В 1873 году генерал-губернатор Жуйлинь в Кантоне попытался устроить блокаду Макао, а Пекин направил комиссию на Кубу для проверки условий жизни эмигрантов. Губернатор Макао в ответ заговорил о множестве местных рабочих мест, зависящих от эмиграционного бизнеса, и пообещал пересмотреть и реформировать процедуру лицензирования[175]175
42. Irick, Ch’ing Policy, 234, 263; Wang, Organization of Chinese Emigration, 104.
[Закрыть]. В 1874 году китайские пассажиры сбежали с перуанского судна María Luz на британское судно, стоявшее на якоре в японском порту Иокогама. Японские власти учредили трибунал, чтобы решить, следует ли вернуть их на María Luz, заслушав противоположные аргументы представителей Великобритании и Перу. Апеллируя как к «универсальному закону», так и к японским законам против рабства, трибунал решил, что китайцев не следует принуждать к повторной посадке на судно против их воли. Несколько европейских консулов в Японии (кроме британского и американского) протестовали против неправомерности этого разбирательства и отсутствия юрисдикции у японцев, но решение не было отменено[176]176
43. Trazegnies, En el País, 626–34, 651–53.
[Закрыть].
Огласка и дипломатическое давление, порожденные этими инцидентами, вынудили Макао и Гонконг полностью подавить контрактную вербовку рабочей силы. Вскоре Китай подписал с Перу и Испанией договоры о дружбе и торговле, которые разрешали свободную миграцию между этими странами, хотя до 1900 года этим воспользовались немногие мигранты. Китай по-прежнему допускал законтрактованную эмиграцию, но только в рамках двусторонних соглашений с жесткими условиями, которые превращали ее в вопрос международных отношений, а не собственности и частного контроля. Для Японии разбирательство по делу María Luz стало важным шагом в ее долгом восхождении, позволившим ей выйти из «Азии» и быть причисленной к цивилизованным народам. Японский трибунал взял на себя право определять, где проходит граница между рабством и свободой, тогда как Индия и Китай по-прежнему зависели от внешнего надзора.








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















