444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 20)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

Наследие

Решение по делу Chae Chan Ping остается прецедентом для отказа в правах на границе. Но обращение с постоянно проживающими иностранцами оставалось предметом острых споров, и особое мнение Филда на практике соблюдалось чаще, чем мнение большинства по делу Fong Yue Ting. Уже в 1896 году суд настаивал в деле Wong Wing на том, что китаец, приговоренный к депортации за отсутствие сертификата, не может быть заключен в тюрьму с каторжными работами без суда присяжных[476]476
  107. Wong Wing v. United States, 163 U.S. 228 (1896).


[Закрыть]
. И по крайней мере с дела Ng Fung Ho в 1922 году, которое дало арестованным внутри страны мигрантам, претендовавшим на гражданство, право на судебный пересмотр, Верховный суд понемногу урезал административные полномочия по депортации (хотя часто наталкивался на новые законы) и расширял доступ постоянно проживающих иностранцев к правам и услугам[477]477
  108. Hiroshi Motomura, Americans in Waiting: The Lost Story of Immigration and Citizenship in the United States (New York: Oxford UP, 2006), 100–14; Ng Fung Ho v. White, 259 U.S. 276 (1922).


[Закрыть]
. Арена произвольной суверенной власти должна была ограничиваться границей и тщательно очерченными полномочиями по депортации.

Однако в начале XX века права иностранцев нашли своих последних защитников среди дипломатов и других должностных лиц исполнительной власти, озабоченных международными отношениями и гарантиями, которые должно предоставлять цивилизованное правительство. Книга Чарльза Хайда 1922 года о международном праве в интерпретации Соединенных Штатов добросовестно цитировала дело Fong Yue Ting об абсолютной суверенной власти высылать. Но затем в ней приводилась и другая переписка Государственного департамента 1890-х годов (ни одно из дел не касалось китайцев) в том смысле, что высылка – это «крайняя полицейская мера», которую следует осуществлять с достаточным основанием и с наименьшим ущербом для безопасности и собственности человека, насколько это возможно. Из этого Хайд заключал, что «Высылка может отдавать злоупотреблением властью, если решение о высылке не основано на bona fide убеждении во вредном воздействии на государство дальнейшего присутствия человека в его пределах»[478]478
  109. Charles Cheney Hyde, International Law: Chiefly as Interpreted and Applied by the United States, 2 vols. (Boston: Little, Brown, 1922), 1:101.


[Закрыть]
.

Но гарантии внутри страны стали возможны только благодаря тщательному контролю границ. Этот довод уже просматривается в статье Томаса Байарда 1891 года в «Форуме». Доказав, что федеральное правительство не обязано возмещать ущерб, поскольку цивилизованные институты самоуправления открыты для иностранцев на равных, Байард далее говорит, что «[если] принципы права и механизмы их осуществления, которые наши суды признали соответствующими положениям Конституции и необходимыми для сохранения личной свободы, не могут быть мирно приняты и использованы нашими гражданами и не могут быть признаны основой нашего правительства из-за присутствия в наших границах иностранных подданных <…> чьи личные обиды не могут быть исправлены к их удовлетворению или к удовлетворению их правительства без ущерба и расстройства нашей системы, то настало время осуществить бесспорное и суверенное право Соединенных Штатов определять позитивным законом, кому разрешено войти в наши ворота, а кто должен быть исключен»[479]479
  110. Bayard, "State Rights," 249.


[Закрыть]
.

Иными словами, если присутствие китайцев провоцировало насилие, дискриминационные законы и компрометирующие инциденты, лучше было не пускать их изначально. Граница была местом, где конституционные права – основа цивилизованного управления в Соединенных Штатах – можно было игнорировать почти без последствий. Как описал помощник министра торговли и труда Луис Пост в 1916 году, «иностранец, проживающий в Соединенных Штатах, сколь бы долго он здесь ни жил, должен быть осторожен, приближаясь к канадской или мексиканской границе, чтобы не споткнуться о нее и не упасть на другую сторону. Если он отступит назад в том месте, где упал, – поскольку это не разрешенный порт въезда, – это будет считаться незаконным въездом и, если его поймают, повлечет за собой депортацию в страну, откуда он первоначально прибыл»[480]480
  111. Louis Post, "Administrative Decisions in Connection with Immigration," American Political Science Review 10 (1916): 253.


[Закрыть]
.

Чтобы превратить национальные границы во вместилища прав, миграцию следовало отделить от вопроса о защите внутри страны: тогда основой международного порядка становились конкретные институты, а не сношения как таковые.

К 1907 году, после китайских бойкотов и споров с японскими дипломатами по вопросам иммиграции, президенты Теодор Рузвельт и Уильям Тафт пошли дальше простого утверждения о наличии защиты внутри Соединенных Штатов и повторили более ранние опасения Филда о том, что так и не было принято никакого законодательства для защиты договорных прав азиатов. В своей инаугурационной речи 1909 года Тафт объяснил: «Это ставит наше правительство в малодушное положение – брать на себя определенные обязательства защищать иностранцев, а затем оправдывать невыполнение этих обязательств объяснением, что обязанность их соблюдать лежит на штатах или городах, а не находится под нашим контролем»[481]481
  112. Quoted in Harley McNair, The Chinese Abroad: Their Position and Protection, a Study in International Law and Relations (Shanghai: Commercial Press, 1924), 301.


[Закрыть]
. В своей книге 1915 года о дипломатической защите Эдвин Борчард также писал: «Конституционные доводы не могут служить оправданием неисполнения международных обязанностей, хотя Соединенные Штаты часто пытались это сделать»[482]482
  113. Borchard, Diplomatic Protection, 201, also 44.


[Закрыть]
. Далее Борчард утверждал, что универсальное требование сношений – одна из основ этих международных обязанностей, вторя аргументу Оппенгейма о том, что, хотя нации формально имеют право в одностороннем порядке определять, какие иностранные элементы считаются опасными, большинство наций свободно предоставляют право въезда, поскольку отказ поставил бы под угрозу их членство в международном сообществе.

К 1915 году, однако, интернационалистский взгляд Борчарда на пограничный контроль был в некоторой степени крайним. Но американские дипломаты все еще неохотно полагались исключительно на столь же крайнюю позицию абсолютной суверенной прерогативы – позицию, которая затрудняла защиту экстерриториальности в Китае и поддержание ровных отношений с другими «цивилизованными» нациями. Вместо этого они выбирали среднюю позицию, подобную позиции Тафта, согласно которой суверенная прерогатива должна оправдываться поддержанием цивилизованных гарантий. В 1920-е годы, однако, даже эта относительно умеренная позиция уступила место вильсоновскому самоопределению и переосмыслению миграции как вопроса ассимиляции, а не сношений[483]483
  114. Siegfried Hesse, "The Constitutional Status of the Lawfully Admitted Permanent Resident Alien: The Pre-1917 Cases," Yale Law Journal 68 (1959): 1578–1625.


[Закрыть]
. К тому времени механизм иммиграционного законодательства США стал достаточно сложным, чтобы различать категории иностранцев, которые в силу временного «неиммиграционного» проживания или «незаконности» уклонения от пограничного контроля не получили «согласия нации» и могли быть справедливо подвергнуты дискриминационному обращению и систематической высылке. Даже Хайд оговорил свои мягкие заявления о высылке замечанием, что «депортация иностранца, въехавшего в государство в нарушение его иммиграционных законов или законов об исключении, должна рассматриваться лишь как сопутствующая их исполнению»[484]484
  115. Hyde, International Law, 1:104.


[Закрыть]
. Ссылался он при этом лишь на иммиграционные законы США 1917 и 1918 годов, а это делало американский пограничный контроль фактическим арбитром того, кто заслуживал защиты внутри страны, а кто нет.

7
«Натальская формула» и упадок имперского подданного, 1888—1913

Обращаясь к собравшимся колониальным политикам на имперской конференции 1921 года, британский премьер-министр Ллойд Джордж объяснил:

Никакое большее бедствие не могло бы постигнуть мир, чем дальнейшее углубление разделения мира по расовому признаку. Британская империя в прошлом оказала человечеству выдающуюся услугу, преодолевая эти разделения; доказательство тому – преданность азиатских народов короля-императора. Отступить от этой политики, не исполнить этот долг значило бы не только значительно увеличить опасность международной войны, но и разделить Британскую империю против самой себя. Наша внешняя политика никогда не может строиться ни в каком смысле на различии расы и цивилизации между Востоком и Западом. Это было бы гибельно для Империи[485]485
  1. Maurice Olliver, ed., The Colonial and Imperial Conferences from 1887 to 1937, 2 vols. (Ottawa: Queen’s Printer and Controller of Stationery, 1954), 2:411–12.


[Закрыть]
.

В таком собрании это могло прозвучать лишь как причудливый поклон воображаемым традициям. На деле империю 1921 года рассекали внутренние границы, укрепленные против передвижения азиатов и африканцев. Уже более двадцати лет самоуправляющиеся колонии стремились определить Британскую империю как добровольное объединение автономных государств. В их представлении самоуправление – краеугольный камень британского могущества – было неотделимо от расовой сегрегации. Вице-король Индии лорд Керзон понимал этот принцип еще в 1903 году. Размышляя об «империалистическом» утверждении, что «все граждане Империи, независимо от цвета кожи или происхождения, должны иметь право жить и трудиться во всех ее частях на равных основаниях, не стесненные никакими расовыми ограничениями или социальными и экономическими препятствиями», он мог лишь заключить: «Это предполагает такое развитие, которого Британская империя еще не достигла и, возможно, никогда не достигнет». Главным препятствием было то, что «колонисты, чьей колонии уступлено право самоуправления, утверждают, что первое и самое необходимое из прав, которые он тем самым приобретает, – это право впускать кого угодно и не впускать кого угодно в свою страну»[486]486
  2. Minutes by Curzon, 27 January 1903, cited in Robert Huttenback, Gandhi in South Africa (Ithaca: Cornell UP, 1971), 141.


[Закрыть]
.

Однако конкретное законодательство об ограничении миграции должно было одновременно удовлетворять и лондонских чиновников, и колониальное население. Первые стремились не только сохранять видимость имперского государства, одинаково благожелательного ко всем, но и не задевать правительства Индии и Японии. Начиная с «натальской формулы» 1897 года – иммиграционного теста на знание английского языка, введенного южноафриканской колонией Наталь, – колониальные законодательные органы и чиновники последовательно совершенствовали и продвигали серию законов, которые внешне были недискриминационными, но предоставляли большую свободу толкования чиновникам на местах. К 1909 году итогом этого стал так называемый канадский принцип, который давал государственным чиновникам широкие дискреционные полномочия ограничивать иммиграцию на основе предполагаемых экономических потребностей. Япония и Индия в конечном счете признали недискриминационный характер этой формулировки и даже согласились ввести собственный паспортный контроль над потенциальными эмигрантами. Логика отдельных культурных наций и пограничного контроля вытеснила империю как наиболее подходящую политическую форму для мира массовой мобильности.

Имперский центр и периферия

В конце 1880-х годов чиновники Министерства колоний расходились во мнениях: одни сочувствовали желанию Австралии сохранить свое сообщество, другие презирали риторику протекционизма и воинствующего популизма, в которой это желание выражалось. Вопрос миграции был особенно сложен, потому что он обострял напряженность в отношениях между имперским государством и самоуправляющимися единицами, из которых состояла значительная часть империи. Дать Австралии самостоятельность в контроле над миграцией значило бы выглядеть лицемерами: ведь Лондон добивался защиты британских интересов в Китае и свободного въезда британских подданных, в том числе индийцев, в Южно-Африканскую Республику. Но отказать Австралии в праве контролировать миграцию значило бы разжечь озлобление против Лондона и подтолкнуть колонии к борьбе за автономию. В конечном счете сама сложность имперской политики оказалась лучшей защитой от тех дипломатических трудностей, которые испытывали Соединенные Штаты. Необходимость длительного согласования между австралийскими колониями, Министерством колоний, Министерством иностранных дел и Пекином давала достаточно оснований для проволочек и уклонения от четкой политики. Австралия была избавлена от неловкости вести переговоры с Китаем напрямую, а Лондон мог откладывать этот вопрос на переговорах с Китаем, указывая на предоставленное самоуправление в Австралии и Канаде, ограничивавшее возможное вмешательство Лондона[487]487
  3. GB-PP C5448, 42; Ch-HCS, 1/4:1558–63.


[Закрыть]
.

В сентябре 1888 года Лондон разослал австралийским колониальным правительствам копию китайского контрпредложения об иммиграционном договоре: 1 человек на 300 тонн с изъятием для купцов. Большинство ответов, поступавших по капле в течение следующих двух лет, просто сообщали, что вопрос больше не актуален, поскольку колонии уже ввели более строгие ограничения по тоннажу без изъятия для купцов[488]488
  4. GB-CP6018, 12–15.


[Закрыть]
. Китайское правительство, раздосадованное поворотом событий в Соединенных Штатах, не выдвинуло возражений, и все охотно оставили этот вопрос. Дело Chung Teong Toy, возникшее в связи с инцидентом с Afghan, дошло по апелляции до Тайного совета в Лондоне в 1891 году. В решении (на которое ссылались в деле Fong Yue Ting) кратко провозглашалось, что иностранец не имеет безусловного права на въезд на британскую территорию и, что еще важнее, не имеет даже права возбудить судебный иск с требованием права на въезд: «Могут возникнуть обстоятельства, при которых отказ разрешить иностранцу высадиться на берег явится таким вмешательством в международную вежливость, что это по справедливости даст повод для дипломатического протеста со стороны страны, уроженцем которой он является; но совсем другое дело – утверждать, что иностранец, не допущенный исполнительной властью в какую-либо часть владений Ее Величества, может возбудить иск в британском суде»[489]489
  5. Law Times Reports of Cases Decided (March, 1891), 378–80.


[Закрыть]
.

Решение не отвечало на утверждение некоторых судей, что иностранцев, готовых уплатить подушный налог, нельзя считать «недопущенными». Не касалось оно и пространных рассуждений, которые так занимали викторианских судей, о смысле и самом существовании королевской прерогативы исключения или об объеме самоуправления в Австралии. Оно обошло эти вопросы, заявив, что, поскольку недопущенный иностранец не может возбудить иск в британском суде, он не может и добиться по ним решения. Из-за нежелания разбираться с юрисдикционными противоречиями британские суды и чиновники гораздо медленнее, чем американские после Гражданской войны, вырабатывали последовательное понимание того, какие права на миграцию дает закон.

Это была борьба за сферы влияния и право принимать решения. Политики доминионов утверждали, что их лучшее знание местных условий и полномочия самоуправления должны быть основой всех решений, затрагивающих их интересы. Лондонские бюрократы подчеркивали, что их общеимперский взгляд в конечном счете может послужить общему благу. Впрочем, эти общие вопросы легко тонули в технических тонкостях сложных юридических рассуждений. Например, в докладе об австралийской ситуации, представленном в 1888 году, Э. Х. Паркер из китайской консульской службы рассматривал вопрос в категориях, напоминавших двусмысленное пространство между суверенитетом и сношениями, очерченное в международном праве. Он утверждал, что общее право метрополии уже приспособилось к потребностям мобильности: «Право любого иностранца селиться на британской территории, полагаю, есть право, основанное на общем праве, и оно уступило бы соображениям безопасности или, во всяком случае, парламентскому закону». Но применимость этих обычаев и законов к разным частям империи, особенно к самоуправляющимся, была далеко не ясна. Даже англичанам, приезжавшим в Австралию, приходилось подчиняться местным законам, противоречившим английской традиции. Могли ли китайцы, на основании защиты договорных прав, требовать даже того, чего англичане не могли добиться в Австралии? «Если бы китайцы стали требовать в Австралии полных английских прав, какими пользуются в Англии, – хотя бы только в отношении поселения, – это означало бы утверждать принцип, что договор стоит выше протекционистских мер и что Великобритания может предоставить больше, чем может сохранить для себя». Затем он возразил на это доводом, что раз Австралия много лет допускала китайскую иммиграцию, иммиграция тем самым превратилась в право. Он представил это как вопрос международной вежливости и договорных прав в Китае, отметив, что «есть много случаев, когда иностранцы в Китае приобрели по давности подобные сомнительные права, и отнять их выглядело бы недружелюбно». Но с другой точки зрения международной вежливости, китайцы, скорее всего, не согласились бы на такую взаимность, при которой иностранцам позволялось бы осваивать окраины Китая[490]490
  6. GB-CP6039, Report on the Chinese Question by Under Secretary of State, E. H. Parker of the Chinese Consular Service (1888), 8–9.


[Закрыть]
.

Политическую борьбу можно было описать и на языке идеологии свободной торговли. Чиновники и политики, приверженные свободной торговле, высказывались еще громче в несамоуправляющихся колониях, чем в Лондоне. В 1881 году, во время дебатов в Законодательном совете Гонконга по поводу просьб Австралии помочь ей в применении новых австралийских иммиграционных законов, Ф. Б. Джонсон сказал, что уверен: никто в зале не сочувствует «экономическим ересям наших австралийских братьев» в их возражениях против китайского труда. Он сравнил австралийское антикитайское движение с ткачами на ручных станках, сопротивлявшимися механическому ткацкому станку, и пустился в пространное рассуждение о связи свободной миграции и торговли и их благотворных последствиях для всех. Но губернатор Джон Поуп Хеннесси ответил, что у австралийской позиции есть некоторые основания, поскольку китайская эмиграция снижала привлекательность Австралии для британских переселенцев и никак не увеличивала торговлю высококачественными товарами[491]491
  7. Daily Press, 24 August 1881, clipping in Au-NSW 4/829.1.


[Закрыть]
.

Пожалуй, важнее всего то, что расхождения между Лондоном и самоуправляющимися колониями объяснялись классовыми различиями. Паркер одобрительно пересказывал доводы австралийцев о праве самоуправляющейся колонии самой определять характер своего сообщества, но с презрением отзывался о том, как австралийцы воспользовались этим правом на деле. Справедливое управление и почтительное обращение позволили бы китайцам процветать, и нежелание Австралии предоставить это шло во вред британскому положению в Азии. Он отвергал мысль, будто китайцы представляют угрозу для Австралии, замечая: «Нельзя без удовольствия видеть, как низшие сословия наших соотечественников живут более легкой, радостной и менее изнурительной жизнью, чем обыкновенно у себя дома, но точно так же нельзя не заметить с сожалением, что они склонны заходить слишком далеко, злоупотреблять своей властью и удачей, действуя алчно и неразумно»[492]492
  8. GB-CP6039, 6.


[Закрыть]
. Он не в пользу австралийцев сравнивал их со «спокойной твердостью и исполненным достоинства великодушием» китайских дипломатов и купцов и сожалел, что в Австралии нет образованных сословий, способных «оказывать на месте некое успокаивающее имперское влияние»[493]493
  9. Ibid., 6, 10.


[Закрыть]
. Единственным образованным сословием в Австралии были капиталисты, но они были естественными противниками рабочей политики, господствовавшей на юго-западе Австралии, и не могли легко влиять на нее. Большинство британских чиновников не были столь высокого мнения о китайских сановниках и мигрантах, как Паркер, но многие разделяли его классовое понимание того, на чем держится гармоничная империя.

Сюзеренитет и Южная Африка

Положение дел в Австралии смущало имперских чиновников еще и из-за событий в Южно-Африканской Республике. С 1884 года Лондон возражал против местных законов, которые вводили регистрационный налог в 25 фунтов для азиатских иммигрантов и давали властям право сосредоточивать их в особых жилых зонах. Лондонская конвенция того года между Британией и Южной Африкой установила отношения «сюзеренитета», при которых Лондон предоставил Южной Африке самостоятельность почти во всех вопросах, кроме внешних сношений. Статья 14 конвенции также утверждала: «Все лица, кроме туземцев, подчиняющиеся законам Южно-Африканской Республики, будут иметь полную свободу, вместе со своими семьями, въезжать, путешествовать или проживать в любой части Южно-Африканской Республики», а также права владеть имуществом, вести торговлю и не подвергаться особым налогам[494]494
  10. For other narratives of events in South Africa, see Huttenback, Gandhi in South Africa; and Iqbal Narain, The Politics of Racialism: A Study of the Indian Minority in South Africa Down to the Gandhi-Smuts Agreement (Delhi: Shiva Lal Agarwala, 1962).


[Закрыть]
. Предполагалось, что Южная Африка вольна принимать местные законы, которым должны подчиняться иностранцы, но что, если эти местные законы дискриминационны или направлены на регулирование мобильности? Граница между внутренними полицейскими полномочиями и международными сношениями, подпадающими под действие договора, оставалась неясной.

К 1888 году Министерство колоний заняло позицию, согласующуюся с его отношением к Австралии. Оно признало, что «не желает настаивать на таком истолковании условия Конвенции, которое препятствовало бы разумному законодательству в желаемом направлении» (то есть в сторону ограничения азиатов), хотя и дало понять, что это лишь уступка, а не признание одностороннего права регулировать положение азиатов[495]495
  11. GB-PP C7911, Papers Relating to Grievances of Her Majesty’s Indian Subjects in the South African Republic (1895), 52.


[Закрыть]
. Однако вопрос о том, что считать «разумным законодательством», на целое десятилетие стал предметом ожесточенных споров. Министерство колоний удовлетворилось «разумностью» закона о регистрации и ограничении проживания азиатов после того, как Южная Африка объяснила его санитарными предосторожностями. Министерство по делам Индии было настроено скептичнее и в 1890 году пожаловалось, что закон применяется дискриминационно. В 1893 году, когда Южная Африка ввела новые правила, чтобы проводить закон в жизнь, переселяя также и индийские предприятия, Министерство колоний согласилось, что это нарушает конвенцию и право свободной торговли. После двух лет безрезультатных обсуждений дело наконец передали в арбитраж судье Милиусу де Вильерсу из Оранжевого Свободного Государства.

Вильерс утверждал, что буквальное истолкование конвенции неразумно, поскольку договаривающиеся стороны никогда не предполагали допуска азиатов. Особенно неразумным оно было в Южно-Африканской Республике, где неравенство между белыми и цветными было записано в конституции. Он отмел значимость международного права, объяснив, что «каждая европейская нация или нация европейского происхождения имеет абсолютное и неоспоримое право не допускать чуждые элементы, которые она считает опасными для своего развития и существования <…> Существует сильная презумпция против какого-либо намерения со стороны делегатов Южно-Африканской Республики уступить это право или со стороны Великобритании настаивать на его уступке, особенно в пользу чужих цветных рас, которые не считаются субъектами международных прав, поскольку предполагается, что международное право существует не иначе как между цивилизованными европейскими расами»[496]496
  12. Ibid., 24.


[Закрыть]
.

Он указал на другие примеры, когда «принципы, теоретически неразумные, принимались как основа практического законодательства» для защиты нации, – в том числе законы против смешанных браков, сегрегированные школы в Соединенных Штатах и законы о китайской иммиграции в Австралии, Канаде и Соединенных Штатах[497]497
  13. Ibid., 26–27.


[Закрыть]
. Вильерс заключил, что условия иммиграции и поселения должны подчиняться местным законам в том виде, как их толкуют компетентные местные суды. Иностранное правительство могло вмешаться лишь в том случае, если доступ к этим судам был закрыт или если правительство не исполняло их решения. В этом случае Британия имела право возразить, что правила 1893 года не отвечали намерению закона, однако окончательное решение оставалось за южноафриканскими судьями. Решение Вильерса перекликалось с политикой и судебными решениями США в том, что единственным значимым источником прав объявлялись национальные институты, но без претензии на то, что цивилизованные институты обязаны поддерживать равенство перед законом.

Неудивительно, что индийские жители были очень недовольны и жаловались, что решение не затрагивает главного вопроса: может ли международная коммерческая деятельность на законных основаниях подпадать под действие внутреннего закона[498]498
  14. Ibid, 46–49.


[Закрыть]
. Столь же понятно, что перспектива передать дело в южноафриканские суды не вызывала у них воодушевления. Их опасения подтвердились отрицательным решением по следующему пробному делу. Лондон, однако, решением Вильерса, по-видимому, остался доволен. Что это удовлетворение объяснялось скорее расовыми соображениями, чем юридической логикой, стало ясно в ноябре 1896 года, когда Южная Африка приняла новый иммиграционный закон, исключавший всех «иностранцев», включая белых британских подданных, которые не могли себя содержать. Он также требовал, чтобы все иностранцы перед въездом в Южную Африку «проверяли» свои паспорта у консульских агентов за границей. Вскоре за этим последовал закон о депортации, направленный против неимущих иностранцев. Лондон снова сослался на статью 14 Лондонской конвенции и настаивал, что Южная Африка не вправе высылать, ограничивать или облагать обременительными условиями иностранцев, которые соблюдали законы Республики. Британские жители Южной Африки добавили, что эти законы низводят их до того же статуса, что и туземцев и бывших кули в соседней британской колонии Наталь, где они обязаны были регистрироваться и подчинялись системе пропусков[499]499
  15. GB-PP C8423, Further Correspondence Relating to Affairs in the South African Republic (1897), 64–69.


[Закрыть]
.

Южноафриканские чиновники ответили, что статья 14 оговаривает: те, кто «подчинился законам Южно-Африканской Республики», вправе въезжать, а этот закон и есть один из таких законов. Закон – чисто внутреннее дело и применяется ко всем иностранцам без дискриминации[500]500
  16. Ibid., 105, 113–15.


[Закрыть]
. Государственный секретарь К. ван Бускотен добавил, что Лондонскую конвенцию следует толковать согласно общепринятым принципам права народов, которые гласят, что каждое государство вправе ограничивать иностранные элементы в порядке самообороны. Разумеется, ни одно цивилизованное государство не станет требовать права въезда для прокаженных и нищих. Сам по себе статус британского нищего не дает оснований требовать въезда. Он указал, что Англия не возражала против иммиграционных ограничений в Соединенных Штатах и Канаде, а паспорт есть обычный документ, который не налагает обременительных условий. Напротив, он помогает государству управлять своими делами и служит удобству чужеземца[501]501
  17. GB-PP C8721, Further Correspondence Relating to Affairs in the South African Republic (1898), 6–14.


[Закрыть]
.

Но после этого долгого оправдания ван Бускотен сообщил, что закон о паспортах (но не о депортации) уже отменен. Правительство осознало, что он причиняет неудобства жителям соседних государств, и решило, что лучше вырабатывать законодательство по согласованию с этими государствами. Он продолжал отрицать, что перед принятием такого закона было необходимо консультироваться с Британией, и предложил передать вопрос в международный арбитраж. Министр колоний Чемберлен отверг арбитраж на том основании, что Лондонская конвенция была не договором между двумя равными государствами, а декларацией королевы, в которой она «даровала Южно-Африканской Республике полное самоуправление под своим сюзеренитетом»[502]502
  18. Ibid., 19.


[Закрыть]
. В конечном счете вопрос решила только военная победа Британии в Англо-бурской войне.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю