444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 3)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)

• Миграционный контроль как церемония. Сложные технические процедуры почти никогда не достигали заявленной цели – установить «истину» и «права» в каждом отдельном случае. Совсем наоборот: они укореняли и облегчали воспроизводство мошенничества. Чиновники знали об этих изъянах, но их реформы продолжали укреплять именно те процедуры, которые изначально порождали мошенничество. Причина в том, что главным достижением процедур установления личности было не документирование идентичностей, а их создание. Поэтому подавление «мошенничества» и обнаружение «подлинных» идентичностей значили гораздо меньше, чем процесс принуждения мигрантов к тому, чтобы присваивать и постоянно воспроизводить новые идентичности, теперь встроенные в новые перекрестные сети надзора. Это был не только механический процесс, но и символический акт помещения мигрантов в новые социальные отношения и иерархии. Поэтому процедуры действовали тем эффективнее, чем больше приобретали церемониальный и даже ритуализированный характер. Миграционная процедура была физической и символической организацией социальных отношений, которая определяла положение участников относительно друг друга и относительно высших «истин» о верховенстве права и природе глобального порядка.

Часть IV рассматривает глобальное распространение этих принципов и практик в начале XX века. Даже общественные движения, выступавшие против иммиграционных законов, – такие как китайский антиамериканский бойкот 1905 года и движение сатьяграхи Ганди в Африке – укрепляли общие принципы миграционного контроля, критикуя лишь отдельные его стороны. Они помогали усвоить эти принципы через интенсивную физическую, интеллектуальную и духовную мобилизацию, превращая защиту национальных границ в упражнение в индивидуальной и коллективной самодисциплине, чистоте, процедурном эгалитаризме и национальном возрождении. В конечном счете главное возражение против иммиграционных законов состояло в том, что они не должны унижать легальных мигрантов или допускать дискриминацию после въезда ни по какому признаку, кроме статуса допуска, – возражение, сыгравшее важную роль в дальнейшем совершенствовании и расширении миграционного контроля. К 1910-м годам стандартизированные шаблоны миграционного контроля начали распространяться по всему миру, отчасти из-за необходимости соответствовать международным стандартам документирования, но главным образом – как демонстрация способности перенимать современные международные институты.

В заключении обсуждается, каким образом эти принципы и процедуры – и упорное забвение породившей их истории – по-прежнему определяют современный миграционный контроль и возможности реформ. Никаких конструктивных предложений на будущее не дается.

Часть I
Трансформация границ

Существует и такое толкование, согласно которому обманут как раз привратник. <…> Довод таков: он ничего не знает о внутренних пределах Закона, ему известна лишь дорога, ведущая к Закону, по которой он ходит взад и вперед. Представления его о внутренних пределах Закона считаются ребяческими, и предполагается, что он сам боится других стражей, которыми пугает поселянина. И он боится их даже больше, чем поселянин, ведь тот, услышав о грозных стражах внутренних пределов, решительно хочет войти.

Есть даже такое толкование, по которому обманутым является сам привратник. <…> Основано оно на скудоумии привратника. О нем сказано, что он ничего не знает о недрах Закона и ему известна только та тропа перед вратами, по которой он должен ходить взад и вперед. Считается, что его представление о недрах Закона – сущее ребячество, и предполагают, что он сам боится того, чем пугает просителя. Больше того, его страх куда сильнее страха просителя – тот только и жаждет войти в недра Закона, даже услыхав о страшных их стражах, а привратник и войти не хочет, по крайней мере об этом ничего не сказано. <… > Но выходит так, что он, по-видимому, заблуждается и насчет этого просителя, ибо привратник, сам того не ведая, подчинен просителю. То, что он обращается с просителем как с подчиненным, ясно видно во многом, и ты, наверно, помнишь, в чем именно. Но то, что в сущности подчиненным является привратник, тоже видно не менее ясно, как говорит другое толкование. Всегда свободный человек выше связанного. А проситель в сущности человек свободный, он может уйти, куда захочет, лишь вход в недра Закона ему воспрещается, причем запрет наложен единственно только этим привратником. И если он садится в сторонке на скамеечку у врат и просиживает там всю жизнь, то делает он это добровольно, и ни о каком принуждении притча не упоминает. Привратник же связан своей должностью с постом, он не может уйти с поста, но и в недра Закона он, при всем желании, войти не может. <…>

Многие, например, считают, что эта притча никому не дает права судить о привратнике. Каким бы он нам ни казался, он слуга Закона, а значит, причастен к Закону, значит, суду человеческому не подлежит.

– Кафка, «Процесс», пер. Р. Райт-Ковалевой

1
Укрепление идентичностей, XVI–XIX века

Паспорта и регулирование человеческой мобильности – не новость в мировой истории. Государственные и негосударственные институты принуждали к передвижению, поощряли и затрудняли его на основании языка, культуры, занятия, положения, богатства, семьи, собственности, расы, религии или множества других качеств по крайней мере с начала письменной истории. Современные методы контроля строились на этих исторических практиках. Однако с XVIII века все огромное разнообразие прежних техник и идентичностей свелось к двум основополагающим принципам – индивиду и нации. Сохраняются и другие категории контроля – прежде всего здоровье, семья, богатство, занятие, раса и политическая ориентация. Но, в отличие от национальности и индивида, они постоянно оспариваются и обсуждаются; и критики, и защитники обращаются к правам индивида и национальному интересу как к источникам и целям лучшего регулирования.

Изменения в регулировании мобильности видны уже по тем источникам, которыми измеряют миграцию. До XIX века правила, среди прочего, защищали торговлю и профессиональные привилегии, контролировали труд, собирали налоги, ограничивали доступ к местной общинной собственности, охраняли частную собственность, различали сословия и надзирали за бродягами, разбойниками и прочими подрывными элементами. Сведения об этой миграции получают из коносаментов, договоров о законтрактованном труде, торговых лицензий, городских регистрационных книг, родословных, судовых списков, реестров трудовых повинностей, записей о высылке, арестов за бродяжничество, охранных грамот и рекомендательных писем. К середине XIX века мигрантов учитывали почти исключительно тогда, когда они пересекали государственные границы и вступали в контакт с национальными правительствами. Статистику миграции создавали правительственные чиновники в транспортных узлах: они считали индивидов и подгоняли их под заранее заданные категории национальности, здоровья, занятия и расы. Эти статистические данные и досье продолжали служить многим прежним целям контроля, но доступ к правам и привилегиям все больше зависел от одного: на каких условиях индивиды пересекали национальные границы и попадали в эти базы данных. Многообразный и сложный круг общинных, родственных и сетевых идентичностей оказывался все более несущественным.

Упрощение регулирования мобильности после середины XIX века происходило на фоне двух процессов: централизации государственной власти и зарождавшихся идеалов свободного передвижения. Национальные государства и институты свободы объединились в наступлении на местные власти, корпоративные привилегии и частную организацию труда – рабство, законтрактованный труд и законы о хозяевах и слугах. Освобождение отдельного мигранта прочно переместило его под юрисдикцию публичных, а не частных институтов. Даже когда к 1860-м годам вокруг Атлантики наконец демонтировали старые формы контроля, строились новые – например, медицинские осмотры на границе, надзор за транспортными агентами, различие между гражданином и иностранцем, расовые исключения, – и все их приходилось формулировать и оправдывать во имя сохранения свобод. Этот постепенный процесс лучше описывать не как усиление или ослабление надзора, а как преобразование методов контроля и установления личности. На смену пересекавшимся юрисдикциям, корпоративным привилегиям и расширению личной защиты пришли территориальные границы и различие между гражданином и иностранцем как главные точки регулирования, и все это опиралось на два языка – язык свободы индивида и язык национального интереса.

Миграция в праве народов

До XIX века европейские сочинения по праву народов основывали рассуждения о мобильности людей на вопросе о правильных отношениях между правами свободного индивида и национальным сообществом. Одни из самых сильных утверждений о том, что государства должны уважать естественное право свободного передвижения, появились в XVI веке. Со временем их стали оговаривать, тоньше рассуждая о том, что осуществить естественные права позволяет лишь устойчивое политическое сообщество, и о том, в каких пределах допустимо охранять это сообщество от неограниченного передвижения. К концу XVIII века необходимость самосохранения государства в значительной мере вытеснила права на передвижение и обязанности гостеприимства. Однако эти принципы имели лишь слабую связь с реальной практикой передвижения и контроля. Они были скорее описанием того, как должно быть, чем того, как было. Но многие конкретные формулировки, оправдывавшие и свободу передвижения, и контроль, оказались очень устойчивыми, намного пережив контекст, в котором они возникли. К середине XIX века фразеология права народов пронизывала дипломатические и юридические отношения по всему миру, хотя исходные доводы, на которых она строилась, были забыты или отвергнуты.

Всплеск ученых утверждений о естественных правах на свободное передвижение и торговлю сопровождал европейскую экспансию в Азию и Америку в XVI веке. Критика испанских завоеваний в Америке, написанная Франсиско де Виторией в 1539 году, содержала одно из самых влиятельных утверждений о фундаментальном праве свободного передвижения и торговли, существовавшем до человеческих законов. Он начал с того, что настойчиво утверждал: индейцы обладали подлинной властью над собой, мало чем отличаясь от любой европейской нации, и что испанцы не имели права воевать с ними только потому, что те были варварами, неверующими и грешниками. С другой стороны, у испанцев была справедливая причина для войны, если индейцы отказывали испанцам в праве мирно путешествовать и жить среди них. Эти права были одним из аспектов божественного права, как показывал Витория, ссылаясь на библейские отрывки, предписывавшие людям относиться к чужестранцам с гостеприимством. Они также имели прецеденты в человеческом праве и обычае, как показывала существовавшая практика свободного передвижения между Францией и Испанией и между варварскими народами. Основную часть своей аргументации Витория, однако, строил на естественном праве. Это означало, что право свободного передвижения коренилось в (1) рассуждении о том, что приносит наибольшую пользу всему человечеству, приводящем к выводу, что «бесчеловечно дурно обращаться с чужестранцами и путниками без какой-то особой причины»; (2) фундаментальной идее, что все, что не вредит и не ущемляет других, законно; и (3) естественной свободе человека в начале мира, из которой можно было вывести, что «когда все вещи находились в общем владении, каждому было позволено посещать и проходить через любую землю по своему желанию. Это право явно не было отменено разделом собственности». Любое человеческое установление, которое препятствовало бы мирному пользованию этим естественным правом, «было бы бесчеловечным и неразумным, а потому не имело бы силы закона»[32]32
  1. Francisco de Vitoria, "On the American Indian," in Vitoria: Political Writings, ed. Anthony Pagden and Jeremy Lawrence, 278–79 (Cambridge: Cambridge UP, 1992). Also see Antony Anghie, Imperialism, Sovereignty and the Making of International Law (Cambridge: Cambridge UP, 2004), chap. 1.


[Закрыть]
.

В своем труде 1588 года «О природе Нового Света», испанский ученый Хосе де Акоста распространил эту же логику на Китай. Он писал, что смертная казнь для иностранцев, въезжающих без императорского повеления, была несправедливой и бесчеловечной, добавив, что «ничто не запечатлено в человеческой природе глубже, чем любовь к познанию и право испытывать новое»[33]33
  2. José de Acosta, De Natura novi orbis (Salamanca, 1588), 256. Translation in Walter Demel, "Trade Aspirations and China’s Policy of Isolation: European Views, Mainly in the Eighteenth Century," in Maritime Asia: Profit Maximisation, Ethics and Trade Structure c, 1300–1800, ed. Karl Anton Sprengard and Roderich Ptak, 108–9 (Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1994).


[Закрыть]
. А в 1608 году голландский юрист Гуго Гроций начал свой трактат «Свобода морей», направленный против притязаний португальцев на исключительные права на торговлю в Индийском океане, с утверждения, что право свободной торговли и передвижения было «самой определенной и неоспоримой аксиомой права народов <…> дух которой самоочевиден и неизменен». Эту аксиому можно было эмпирически наблюдать в деяниях Бога:

Сам Бог говорит это голосом природы; и поскольку не Его воля, чтобы Природа снабжала каждое место всем необходимым для жизни, Он предопределил, что одни народы будут преуспевать в одном искусстве, а другие – в другом. Почему такова Его воля, если не потому, что Он желал, чтобы человеческая дружба порождалась взаимными потребностями и ресурсами, дабы люди, считающие себя полностью самодостаточными, не сделались бы по этой самой причине необщительными[34]34
  3. Hugo Grotius, The Freedom of the Seas, trans. Ralph Magoffin, 12 (Kitchner, Ont.: Baroche Books, 2000 [1613]).


[Закрыть]
.

Эти декларации неотъемлемого права свободного передвижения писались в основном как вызовы со стороны расширяющихся новых государств ранее устоявшимся державам и притязаниям. В последующие два столетия, по мере того как право народов все больше занималось международными отношениями в Европе, оно сосредоточилось на создании стабильного политического сообщества как источника человеческого благополучия. Утверждения о естественных правах на передвижение все чаще ограничивались главенствующей заботой о верности и взаимных обязательствах индивидов и государств. Престиж традиции естественного права продолжал расти, но условия, обнаруживаемые в гипотетическом естественном состоянии, становились менее значимыми, чем потребность в самозащите через гражданское общество. Долгосрочные интересы индивида лучше всего обеспечивались, если обуздывать безудержное удовлетворение желаний, поощряя общительность и согласное сотрудничество под защитой государства. Как объяснял Самуэль Пуфендорф в работе «О праве природы и народов» в 1688 году, государства были созданы для безопасности людей и оказались бы в опасности, если бы люди могли приходить и уходить, не признавая этот суверенитет. Таким образом, «под общим правом всех государств понимается, что всякий, кто вступил на территорию какого-либо государства, и тем более если он желает пользоваться его преимуществами, считается отказавшимся от своей естественной свободы и подчинившимся суверенитету этого государства»[35]35
  4. Samuel Pufendorf, The Law of Nature and Nations in Eight Books, trans. C. H. and W. A. Oldfather (Oxford: Clarendon Press, 1934 [1688]), bk. 7:2, § 20. See also Christian Wolff, The Law of Nations Treated According to a Scientific Method, trans. Joseph Drake (Oxford: Clarendon Press, 1934 [1764]), § 300–304.


[Закрыть]
. Отсюда задача права народов состояла в том, чтобы найти наиболее рациональное устройство гармонии и стабильности между государствами.

Хотя Пуфендорф был решительно привержен идее естественного права, он прямо расходился с Виторией в вопросе о необходимости допускать всех иностранцев для торговли и путешествий, утверждая, что обязанность гостеприимства следует признавать свободным даром, а не обязательством. Он признавал, что долг человеколюбия велит государству допускать чужестранцев и предоставлять им приют и гостеприимство. Но эта обязанность коренилась скорее в выгодах, которые сношения могли принести государству, чем в неотъемлемом праве передвижения. Государства имели совершенное право не допускать чужестранцев, у которых не было «достойной или необходимой причины находиться вдали от дома», которые не отличались честностью или не могли платить за свое проживание (3:3, § 9). Он признавал естественную свободу человека переселяться по своему желанию и быть «гражданином мира», подобно Сократу (8:11, § 2). Но он предполагал, что большинство людей не избрали бы этот путь, если только государство, в котором они жили, не обеспечивало их благосостояние в достаточной мере. Более того, если какой-то народ не желал посещать другие народы, он не был обязан принимать чужестранцев без уважительной причины. В этом русле он не соглашался с современниками, которые считали политику изоляции Китая высокомерной, негостеприимной и чрезмерно осторожной[36]36
  5. Demel, "Trade Aspirations," 107–10.


[Закрыть]
. Китай и Спарта были примерами народов, которые, «желая предотвратить порчу и унижение своих древних обычаев от контакта с такими зеваками», обоснованно сомневались, что гостеприимство входит в естественное право (3:3, § 9).

В 1764 году Христиан Вольф довел эту логику до более решительной и четко сформулированной защиты права государства по своему усмотрению не допускать иностранцев, вновь используя Китай как ключевой пример. Обязанность нации поощрять торговлю и миграцию целиком основывалась на выгодах и богатстве, которые могли быть получены благодаря таким обменам. Китайское государство было образцом просвещенной заботы о благосостоянии своего народа и располагало средствами для удовлетворения собственных нужд. Поэтому оно почти не было обязано поощрять связи с другими народами и могло направить все свои силы на самозащиту:

Китайцы, когда пожелали ввести наилучшую, насколько могли, форму государства и потому постоянно совершенствовать ее все более и более, а также сохранять нравы своей нации чистыми и неиспорченными, запретили всякую торговлю с другими народами; и не допускали иностранцев в свои земли, хотя имели в изобилии вещи, пригодные для торговли с другими народами. Нельзя сказать, что тем самым они нарушили естественное право народов. Ибо надлежало устранить препятствия, которые могли бы помешать им совершенствовать себя и свое состояние так, как должно[37]37
  6. Wolff, Law of Nations, § 187.


[Закрыть]
.

Опубликованная в 1758 году работа швейцарского юриста Эмера де Ваттеля «Право народов» донесла эти идеи до XX века: ее часто цитировали дипломаты и юристы. Ваттель писал о миграции с практической ясностью, избирая средний путь между требованиями свободы передвижения и правами государств. В духе своих современников он положил в основу труда основополагающий принцип: «Цель гражданского общества – доставить своим гражданам необходимое, удобства и удовольствия жизни и в целом их счастье; обеспечить каждому мирное пользование своей собственностью и надежное средство добиться правосудия; и, наконец, защитить все сообщество от всякого внешнего насилия». Поэтому оно морально «обязано сохранять свое корпоративное существование»[38]38
  7. Emerich de Vattel, The Law of Nations or the Principles of Natural Law Applied to the Conduct and to the Affairs of Nations and of Sovereigns, trans. G. Fenwick (Washington, DC: Carnegie Institution, 1916 [1758]), 1: § 15.


[Закрыть]
. Он признавал посылки Витории и Гроция о том, что природа «предназначила землю быть обиталищем человека», но, «если отвлеченно это право – необходимое и совершенное, следует заметить, что по отношению к каждой отдельной стране оно остается лишь несовершенным; ибо, с другой стороны, каждая нация имеет право отказать иностранцу в допуске на свою территорию, когда такой допуск подверг бы ее явной опасности или причинил бы ей серьезные затруднения. Это право основано на заботе о собственной безопасности, которую она обязана проявлять по долгу перед самой собой. В силу своей естественной свободы каждая нация сама решает, в состоянии ли она принять иностранца или нет» (1: § 229—30).

В XIX веке сторонники ограничения иммиграции часто цитировали утверждение Ваттеля: «Владелец территории может запретить въезд в нее либо предоставить эту привилегию на условиях, какие сочтет нужным установить» (2: § 135). Но они редко признавали последующее рассуждение Ваттеля об обязанностях и «праве по совести» владельца при применении таких ограничений. Запрещать иностранцам въезд и проживание без особых или важных причин означало злоупотреблять правом исключения. Народ также был обязан предоставлять чужеземцам приют, справедливое обращение и гостеприимство. «Поступая так, каждый гражданин исполнит свои обязанности перед человечеством и в то же время послужит своей стране. Честь – несомненная награда добродетели, а благорасположение, завоеванное добротой, часто приносит плоды, имеющие огромное значение для государства» (2: § 139). Он также настаивал, что исключение одной нации из прав, предоставленных другим, «есть дискриминация, которая была бы обидой, поскольку порождаться она может лишь недоброжелательством или презрением» (2: § 137). В целом Ваттель очертил довольно двусмысленное пространство, в котором каждое государство само должно было решать, как правильно уравновесить честь и суверенную прерогативу.

Право на иммиграцию интересовало теоретиков права гораздо меньше, чем то, что Ваттель называл «прославленным вопросом» о праве на эмиграцию. Последний был более непосредственно связан с насущными проблемами определения общественного договора и гражданского общества. Все авторы признавали, что практика государств разнообразна. Большинство сходилось на том, что наилучшая государственная политика требует разрешения на выезд, но такое разрешение должно выдаваться легко, за исключением периодов кризиса или случаев, когда на человеке лежат неоплаченные долги. Вольф пошел дальше всех, поддерживая право полностью ограничивать выезд: он утверждал, что право на эмиграцию не существовало как естественное право до образования государств, поскольку гражданское общество, из которого человек мог бы уехать, не существовало в естественном состоянии[39]39
  8. Wolff, Law of Nations, § 154.


[Закрыть]
. Североамериканские политические мыслители, такие как Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон, впадали в другую крайность, настаивая на том, что люди должны иметь право уезжать без разрешения, чтобы выбрать государство, которое наилучшим образом обеспечит их благосостояние и самосохранение[40]40
  9. Aristide Zolberg, A Nation by Design: Immigration Policy in the Fashioning of America (New York: Russell Sage Foundation, and Cambridge: Harvard UP, 2006), 43–47.


[Закрыть]
.

Ваттель снова занимал срединную позицию, следуя доводу Джона Локка о том, что каждый человек рождается свободным и по достижении разумного возраста может решить, «благо ли для него вступить в то общество, в котором он оказался по рождению»[41]41
  10. John Locke, "Second Treatise of Government," in Political Writings of John Locke, ed. David Wooton, § 115–21 (New York: Mentor Books, 1993). Also see Vattel, Law of Nations, 1: § 220; Frederick Whelan, "Citizenship and the Right to Leave," American Political Science Review 75 (1981): 636–53.


[Закрыть]
. Ваттель пояснял, что решение уехать налагает долг благодарности – отплатить государству за защиту и воспитание, которые человек уже получил, – и что оно не должно ставить под угрозу благосостояние общества. И все же достойный человек уедет навсегда лишь при условиях, в которых существует безусловное право на выход: невозможность добыть пропитание, государство, не исполняющее перед ним своих обязательств, или изменение общественного договора без его согласия. С точки зрения государства разрешать свободный выезд без достаточных оснований значило вредить его благосостоянию и безопасности. Такая привилегия «может быть допущена лишь в стране, не имеющей ресурсов и неспособной удовлетворить нужды своих жителей. В такой стране возможно только несовершенное общество» (1: § 222). Иными словами, государство, разрешавшее свободный выезд, принадлежало к тому самому роду несостоятельных государств, из которых человек изначально имел право свободно уехать.

Авторы трактатов по праву народов, как правило, говорили о миграции либо как о временном проезде и пребывании частных лиц ради дел, учебы или любопытства, либо как о вопросе изгнания и подданства. Они не мыслили миграцию как массовые трудовые переселения XIX века или даже как трудовые миграции, сезонные разъезды и самоуправлявшиеся торговые диаспоры раннего Нового времени. Гроций утверждал, что массовая эмиграция незаконна, «ибо, если бы такое переселение было дозволено, гражданское общество не могло бы существовать»[42]42
  11. Hugo Grotius, The Law of War and Peace, trans. Francis Kelsey (Oxford: Clarendon Press, 1925 [1646]), bk. 2:4, § 23.


[Закрыть]
. Пуфендорф не соглашался, полагая, что «разрушение одного [гражданского общества] есть созидание другого, и убыль одного служит приросту другого. После того как человечество умножилось, природа пожелала, чтобы оно собралось в гражданские общества, но никогда не повелевала, чтобы то или иное государство пребывало и процветало вечно» (8:11, § 4). Ни та, ни другая формулировка не отвечала страхам XX века перед массовой иммиграцией как угрозой скорее принимающему государству, чем отправляющему. В 1788 году Георг Фридрих фон Мартенс выразил вопрос о миграционном контроле так, что высветил основные допущения своего времени. Он утверждал, что суверенные государства имеют право запрещать всякий въезд, хотя в современной ему Европе ни одна держава такого прохода не запрещала, а большинство даже не требовало разрешения. Такая система была возможна, потому что «одна из главных задач полиции – мешать подданным эмигрировать в слишком большом числе»[43]43
  12. G. F. von Martens, The Law of Nations: Being the Science of National Law, Covenants, Power, &c, 4th ed., trans. William Cobbett (London: William Cobbett, 1829 [1788]), 86.


[Закрыть]
. В мире государств, озабоченных прежде всего регулированием политического сообщества посредством внутреннего контроля и ограничения выезда, иммиграционный контроль и впрямь мог ограничиваться разговорами о гостеприимстве, добродетели, ночлеге и возможных опасностях, исходящих от путешественников и лиц сомнительной чести.

Определение эмигрантов у Ваттеля как тех, кто «забирает с собой семьи и все движимое имущество» (1: § 224), по-видимому, перекликается с современным пониманием иммигрантов. Так, «Юридический словарь Блэка» теперь определяет иммигранта как «лицо, прибывающее в страну с намерением поселиться там навсегда»[44]44
  13. Bryan Garner, ed., Black’s Law Dictionary (St. Paul: Thomson West, 2004), 865.


[Закрыть]
. Ни в том, ни в другом случае определение не улавливает временный и неопределенный характер большей части передвижений. А всякое видимое сходство к тому же затушевывает конкретный контекст, в котором рождалось каждое из утверждений. Определение Ваттеля выросло из его главной заботы – вопросов изгнания, подданства и сохранения гражданских уз и благосостояния, которым мог повредить беспорядочный отъезд. С XIX века эти заботы все чаще оспаривались и утрачивали значимость, но само определение сохранялось: его вписывали в миграционные законы и распространяли как расхожее знание о «настоящей», «традиционной» иммиграции. Его нередко противопоставляли «нежелательности» более временных намерений или маргинальному положению «трудовых мигрантов». Определение Ваттеля оказалось достаточно гибким, чтобы играть важную роль в политике современной национальной идентичности, но в процессе переноса оно абстрагировалось до описания миграции как таковой, независимо от политических отношений. Это деполитизированное определение стало задавать и объект, и надлежащий продукт регулирования. Произошло это, хотя представления о естественном состоянии, общественном договоре, чести, обязательствах и изгнании, некогда породившие это определение, постепенно забывались и сменялись тесно связанными понятиями суверенитета, самосохранения, блага общества, сношений, договора и согласия. В конечном счете это привело к новому словарю – отбора, ассимиляции и пограничного контроля – как лучшему выражению проблем иммиграции в современном мире, где государства воспринимались как данность в большей мере, чем мобильность.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю