444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 8)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

Свободный контракт, свободный труд

В XVIII веке мигрантов через Атлантику перевозили главным образом как товар: рабы, законтрактованные слуги, каторжники, чей труд продавался, и прочие пассажиры, которых держали на борту как груз, пока родственники или будущие наниматели не оплачивали их проезд (последних иногда называли «вольными»)[135]135
  2. Aristide Zolberg, A Nation by Design: Immigration Policy in the Fashioning of America (New York: Russell Sage Foundation, and Cambridge: Harvard UP, 2006), 35–38.


[Закрыть]
. Упадок миграции как торговли в середине XIX века был частью более широкой борьбы за смысл понятий свободного гражданина и свободного труда. Критики обрушивались на возможность злоупотреблений со стороны нанимателей, капитанов судов и других предпринимателей, которые под прикрытием имущественного права злоупотребляли своей властью над другими людьми и наживались на ней. Свободным считался тот, кто сам распоряжается своим трудом, и только свободные люди могли служить основанием свободной нации. Одновременно смысл договора менялся: из инструмента подчинения и зависимости он превращался в акт личной свободы и согласия. Действительное трудовое соглашение больше не подразумевало передачи собственности в виде труда от работника к нанимателю внутри иерархических отношений. Скорее оно предполагало соглашение между равными, каждый из которых был свободен сдержать собственные обещания[136]136
  3. Fernando de Trazegnies, En el País de las Colinas de Arena, vol. 1 (Lima: Pontificía Universidad Católica del Perú, Fondo Editorial, 1994), 241–71; Robert Steinfeld, The Invention of Free Labor: The Employment Relation in English and American Law and Culture, 1350–1870 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1991).


[Закрыть]
. Хотя идеалы свободного договора и свободного труда покоились на сходных основаниях, в XIX веке они превратились в одну из главных линий разлома идеологической и политической борьбы во всем мире.

На рубеже XVIII–XIX веков некоторые защитники европейского законтрактования обосновывали свою позицию патерналистской благожелательностью. Они утверждали, что законтрактование дает трудолюбивым беднякам возможность, не дает им после прибытия стать обузой для общества и позволяет постепенно влиться в общину. Еще в 1835 году Александр Эверетт в пространной филиппике против неконтролируемой ирландской иммиграции писал в «Норт Американ ревью», что законтрактование встраивает мигранта в сеть взаимных обязательств, обеспечивая его службу общине и страхуя его от собственного обнищания. Сама готовность закабалить себя контрактом даже помогала отбирать мигрантов с трудолюбивым характером. Пока мигрант отрабатывает контракт, он, «получив таким образом немедленное занятие и будучи поставлен в прямое подчинение привычкам, духу и характеру американского общества, получает своего рода национальное воспитание, приобретает гражданство – как реальное, так и правовое, – и во многих случаях получает долю в правах собственности, равно как и в правах личности»[137]137
  4. Edith Abbot, ed., Historical Aspects of the Immigration Problem: Select Documents (Chicago: University of Chicago Press, 1926), 440.


[Закрыть]
.

К этому времени такой довод был уже проигрышным. Он не мог устоять перед доводом противников рабства о том, что свобода – предпосылка политического участия, а власть над собственным трудом – ключевой признак свободы. Еще в 1830 году общественное мнение помогло сорвать попытку ввезти на Ямайку 5000 законтрактованных европейцев, заклеймив ее как «белое рабство»[138]138
  5. Panchanan Saha, Emigration of Indian Labour (1834–1900) (Delhi: People’s Publishing House, 1970), 12.


[Закрыть]
. Подписать отказ от части собственной свободы, даже на временный срок законтрактования, значило быть обращенным в собственность и мало чем отличаться от раба. Всё, что меньше полной свободы, не было свободой вовсе. Но позицию Эверетта лишали актуальности и новые представления о смысле договора. Даже среди сторонников долгосрочных трудовых договоров договор следовало понимать как выражение свободной воли и согласия, а не как инструмент патриархального и общинного контроля. Способность заключать договор была одновременно и мерилом, и следствием свободы и власти над собственной личностью. Даже договор о временном законтрактовании считался оправданным, если человек заключал его на основе осознанного расчета собственных интересов. Достоинство договора видели во взаимной выгоде, а не в общественной интеграции. Ограничивать круг возможных договоров, запрещая законтрактование, значило ставить пределы личной свободе.

Несмотря на широкий консенсус о том, что контракты должны быть инструментами согласия и правового равенства, к середине XIX века разногласия о том, какие качества делают контракт свободным или несвободным, только усилились. В англоязычном атлантическом мире начала XIX века решающее значение имели условия заключения контракта. Контракт считался свободным, если он заключался добровольно, без принуждения и при полном осознании последствий. Но существовало и другое понимание – особенно в северных штатах США и среди рабочих союзов, – в центре которого стояли условия принудительного исполнения. Если контракт исполняли с помощью физического принуждения или уголовных санкций, он мог считаться несвободным. Это было особенно верно, когда одна сторона подлежала уголовным санкциям, а другая – лишь гражданско-правовым и денежным взысканиям. Длительность контракта также была распространенным способом определить несвободный контракт, но в правовые определения она попадала редко. К 1870-м годам большинство государств Североатлантического региона начали запрещать принудительное исполнение трудовых контрактов иначе, чем через гражданско-правовые и денежные взыскания[139]139
  6. Robert Steinfeld, Coercion, Contract, and Free Labor in the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge UP, 2001), esp. 243–46 on legislation around Europe.


[Закрыть]
.

Этот сдвиг в понимании и использовании контрактов не произошел в трудовых отношениях между европейцами и неевропейцами. Основные предметы споров (по крайней мере, среди европейцев) об азиатском законтрактованном труде были очень похожи на те, о которых спорили в Североатлантическом регионе. К 1860-м годам эти споры отлились в относительно устойчивый свод законов и норм о трудовых контрактах, но на совершенно иных условиях, чем для европейских трудовых контрактов. Долгосрочные кабальные контракты были обычным делом в Азии и Африке; контракты часто передавались от одного работодателя другому без согласия работника, а свобода контракта по-прежнему измерялась условиями заключения, а не принудительного исполнения. Большинство законов, предусматривавших уголовное принуждение к исполнению азиатских кабальных контрактов, не отменялись и не изменялись вплоть до первой половины XX века. Различия в контрактных режимах определялись общими представлениями об инаковости самих «азиатов». И сторонники, и противники законтрактованного труда соглашались, что азиаты погрязли в устарелых обычаях под гнетом застойных деспотий, не вполне способны к самоуправлению и уж точно не свободны. Ожидать, что азиаты станут сами пользоваться «свободой», было преждевременно, если не вовсе неуместно. В доказательство достаточно было указать на то, что азиаты продолжали соглашаться на законтрактование – то ли потому, что были слишком невежественны и раболепны, чтобы желать собственной свободы, то ли потому, что не имели материальных условий для ее достижения.

И сторонники, и противники законтрактованного труда утверждали, что могут улучшить участь азиатов, но расходились во мнении, может ли законтрактование стать эффективной повитухой их освобождения. Сторонники законтрактованного труда подчеркивали, что миграция дает возможность бежать от тирании и бедности у себя дома. Контракт заставит мигрантов быть трудолюбивыми и производительными, а не праздными бродягами. Противники законтрактованного труда в равной мере сокрушались о праздности и безысходности в Азии и также были убеждены, что азиаты не способны освободить себя сами. Но они не верили, что плантаторы и вербовщики рабочей силы, запятнанные историей рабства, способны выступить агентами освобождения. Гораздо лучшим решением они считали образование и христианские миссии. Однако для обеих сторон государственный надзор, призванный защищать права законтрактованных мигрантов, был вдвойне оправдан уверенностью, что азиаты не в силах понять или защитить собственные права.

Споры о пользе и условиях азиатского законтрактованного труда продолжаются уже 170 лет. Эти споры по-прежнему ведутся в рамках, заданных самим азиатским контрактным режимом, вместо того чтобы ставить эти рамки под сомнение[140]140
  7. The arguments in this section rely heavily on Marina Carter, Servants, Sirdars and Settlers: Indians in Mauritius 1834–1874 (Delhi: Oxford UP, 1995); Madhavi Kale, Fragments of Empire: Capital, Slavery and Indian Indentured Labor in the British Caribbean (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999); and Radhika Mongia, "Regimes of Truth: Indentured Indian Labour and the Status of the Inquiry," Cultural Studies 18 (2004): 749–68.


[Закрыть]
. В этих исследованиях особенно преобладают вопросы о добровольности контрактов, из чего следует, что особый режим законтрактования может быть оправдан в той мере, в какой он позволяет свободным, не обманутым индивидам принимать решения без принуждения, а затем получать обещанные выгоды. Были ли рабочие принуждены, похищены, обмануты или загнаны в долги? Понимали ли они полностью соглашение, которое заключали? Был ли эффективен государственный надзор? Каковы были выгоды и потери законтрактования? Получали ли они доступ к более высокой оплате труда? Подвергались ли они чрезмерным наказаниям? Какова была смертность? Эти вопросы, по словам историка Марины Картер, движимы убеждением, что «минимизация смертности должна была стать тем средством, благодаря которому „свободная“ трудовая миграция не вырождалась бы в „торговлю кули“»[141]141
  8. Carter, Servants, Sirdars and Settlers, 4.


[Закрыть]
.

В целом эти исследования и расследования не дали ясного ответа на эти вопросы. То ли из-за пристрастности свидетельств, то ли из-за непрозрачности миграционных практик, которые нелегко уложить в бинарную оппозицию свободы и несвободы, вопрос о степени «свободы», которой пользовались законтрактованные мигранты, остается спорным. Попытки описать законтрактование в категориях свободного и несвободного приводили лишь к крайне двусмысленным картинам, самая конкретная из которых – ярлык «псевдорабства»[142]142
  9. Evelyn Hu-Dehart, "Chinese Coolie Labour in Cuba in the Nineteenth Century: Free Labour or Neo-Slavery?" Slavery and Abolition 14 (1993): 67–86; Humberto Rodríguez Pastor, Hijos del Celeste Imperio en el Perú (Lima: Instituto de Apoyo Agrario, 1989); Fernando de Trazegnies, En el País de las Colinas de Arena, vol. 2 (Lima: Pontificía Universidad Católica del Perú, Fondo Editorial, 1994).


[Закрыть]
. Но, несмотря на разногласия о природе опыта законтрактования и последствиях государственного надзора, по-видимому, все согласны в том, что официальный надзор за условиями заключения контракта, перевозки и труда необходим, чтобы гарантировать свободу. Оптимальная мера свободы может обсуждаться, но по крайней мере плантаторы, гуманисты, чиновники и сами мигранты сходились в том, что мигранты должны быть здоровыми и крепкими, завербованными без обмана и без особых поводов для насилия. Иными словами, какой бы ни была риторика laissez-faire, присутствие государства, сдерживавшее действия недобросовестных частных участников, считалось главным гарантом и прав мигрантов, и крепкого рынка труда – необходимым условием существования «свободного мигранта». Однако за пределами этого понимание свободы оставалось спорным и внутренне противоречивым.

Законтрактование индийцев

Планы привезти законтрактованных индийцев в сахарные колонии Индийского океана и Карибского бассейна появились сразу после отмены рабства в Британской империи в 1834 году. Столь же быстро возникла и критика этих планов. Обе стороны взывали к идеалам свободы, прогресса и высших интересов империи. Сторонники контрактной системы говорили, что законтрактование необходимо для прогресса и процветания всех частей империи. Контракты и денежные авансы «освобождали» бедных мигрантов, позволяя им перемещаться по империи туда, где они могли трудиться с наибольшей пользой для себя и своих нанимателей. Законтрактование могло смягчить бедность и перенаселенность в Индии и одновременно восполнить нехватку рабочих рук в сахарных колониях, позволив британским плантациям вновь соперничать с плантациями рабовладельческих колоний вроде Кубы и Бразилии. Подавлять право индийцев свободно передвигаться и заключать контракты значило подрывать британские идеалы. Как писала в 1838 году в бенгальское правительство одна калькуттская фирма, заинтересованная в эмиграции, «это вопрос о правах британских подданных (в принципе – всех британских подданных) – праве доставлять свой ручной труд на самый производительный рынок <…> любая иная политическая доктрина, даже если практически она сейчас распространяется лишь на один определенный класс людей, очевидно, должна быть распространима и на все прочие классы; и утверждать ее в настоящем случае значило бы создать прецедент самого опасного свойства для конституционной свободы»[143]143
  10. Quoted in Kale, Fragments of Empire, 31–32.


[Закрыть]
.

Противники законтрактования опирались на идеалы и институты аболиционистского движения. Они возражали, что ограничения личной свободы, заложенные в контрактной системе, роднят ее с рабством. Никакая промежуточная, частичная свобода не признавалась. Посягая на свободу, вербовка законтрактованных рабочих посягала и на человечность, семью и христианство. Империя, утверждали они, обязана защищать своих колониальных подданных и обеспечивать их благополучие. Это особенно касалось тех, кто по невежеству или из-за принуждения не мог сам защитить себя от авантюристов и своекорыстного капитала.

В этих ранних опытах законтрактования частные компании получали почти полную свободу вербовки в Индии; от них требовалось лишь привести потенциального мигранта к местному магистрату, который должен был удостовериться, что тот едет добровольно. Работой этих компаний не был доволен почти никто. Только острову Маврикий в Индийском океане удалось получить стабильный приток рабочих. Но даже там плантаторы жаловались на плохой отбор, из-за которого им доставались «отбросы индийских базаров»[144]144
  11. Carter, Servants, Sirdars and Settlers, 84.


[Закрыть]
. Аболиционисты указывали на такие злоупотребления, как похищения, обман и высокая смертность в пути. Споры и недовольство были столь велики, что в 1838 году Министерство колоний приостановило вербовку до расследования условий на Маврикии и в Индии (в том же году первая комиссия была отправлена в Канаду для расследования условий атлантического перехода). Члены следственной комиссии и чиновники Министерства колоний в Лондоне разделились во мнениях почти так же, как лагеря сторонников и противников контрактной системы, и итоговые доклады в основном закрепили аргументы каждой из сторон. После долгих проволочек в 1842 году были составлены правила, поставившие вербовку под государственный надзор (в том же году был принят значительно пересмотренный пассажирский закон, установивший более строгий надзор над атлантическими перевозками, хотя и с гораздо меньшими спорами). Законтрактованная эмиграция сперва была разрешена только на Маврикий, но к концу десятилетия ее распространили на Карибский бассейн и Малайю – этому способствовала постепенная отмена британских тарифных преференций для колониального сахара, из-за чего карибские плантаторы еще отчаяннее нуждались в дешевой рабочей силе.

По мере того как законтрактование становилось устоявшейся практикой, сила возражений слабела. Отчасти потому, что аболиционистское и антиконтрактное движение разошлось во мнениях о том, как отвечать на отмену преференций и установление свободной торговли. Упадок некоторых сахарных колоний после отмены рабства подорвал утверждения аболиционистов о превосходстве свободного труда, и они обнаружили, что большинство освобожденных рабов (и колонизованных азиатов) не спешили усваивать «цивилизованные» и христианские привычки[145]145
  12. W. A. Green, "Was British Emancipation a Success? The Abolitionist Perspective," in Abolition and Its Aftermath: The Historical Context, 1790–1916, ed. David Richardson, 183–202 (London: Frank Cass, 1985).


[Закрыть]
. Но важнее было то, насколько последующие доклады и официальные позиции сумели задать рамки спора в пользу регулируемого законтрактования. Аргументы сторонников контрактной системы о том, как полезно предоставить контрактам и рынку самим «освобождать» потенциальных мигрантов, подавались как структурные истины. Возражения против законтрактования дробились на ряд «злоупотреблений», которые можно было ограничить надзором и регулированием. К 1864 году правила предшествующей четверти века были сведены в единый закон, который продолжал пересматриваться до 1880-х годов. Его положения включали надзор со стороны агентов и «протекторов», назначаемых колониальными правительствами; создание в портах депо, где мигрантов можно было осматривать и регулировать их распределение; медицинские освидетельствования; расследования магистратами условий, на которых подписывался контракт; перечисление конкретных условий, подлежащих включению в контракты; лицензирование субвербовщиков; регулирование условий на борту судна и определение законов, которые должны были принять в колониях назначения, прежде чем эмиграция будет разрешена. Хотя ранние законы о законтрактовании развивались одновременно с британскими пассажирскими законами, направленными против злоупотреблений в Ливерпуле, атлантические законы в итоге не пошли дальше лицензирования брокеров и проверки условий на судах, да и исполнялись они все более сокращавшимся корпусом чиновников. Прогрессивное государство впервые утвердилось именно в Азии[146]146
  13. Oliver MacDonagh, A Pattern of Government Growth 1800–1860: The Passenger Acts and Their Enforcement (London: MacGibbon and Kee, 1961); Singha "Settle, Mobilize, Verify," 164–73.


[Закрыть]
.

Эти правила устанавливали не столько прямое государственное вмешательство, сколько рамки приемлемого здоровья, добровольности, ответственности и прозрачности. Внутри этих рамок злоупотребления можно было свести к минимуму, а участников – рассматривать как свободных и самостоятельных действующих лиц. Как наставлял протекторов в Индии вице-губернатор Бенгалии: «Протектор не должен сам начинать никаких действий. Его власть должна ограничиваться пресечением любых злоупотреблений: наблюдением за тем, чтобы действующие законы и правила соблюдались должным образом, и защитой кули от обмана или насилия <…> Агент [колоний назначения] должен блюсти интересы колоний, а протектор – интересы кули»[147]147
  14. Quoted in Thomas Metcalf, "Hard Hands and Sound Healthy Bodies: Recruiting ‘Coolies’ for Natal, 1860–1911," Journal of Commonwealth and Imperial History 30, 3 (2002): 22.


[Закрыть]
. Эта позиция официально определялась как «благожелательный нейтралитет» – представление о том, что надлежащая роль правительства состоит в мягком надзоре ради честной игры, чтобы никто из участников не посягал на свободу других или на рынок. Это помогло направить последующие споры на вопрос об эффективности такого регулирования, а не о правомерности самого законтрактования. Повторявшиеся официальные расследования лишь подтверждали «объективность» государственного надзора, позволяя сторонникам и противникам контрактной системы заполнять комитеты и высказываться, – при этом правительство выступало беспристрастным посредником. Пока спор продолжал строиться как выбор между рабством и свободой, новые осмысления законтрактования не поощрялись, и любые действия правительства в пользу свободы помогали поддерживать предпосылку, что законтрактование – не новая форма рабства.

В 1875 году правительство Индии ненадолго изучило возможность более прямого официального поощрения и управления эмиграцией. Государственный секретарь по делам Индии переформулировал доводы сторонников законтрактованного труда, доказывая, что управляемая миграция пойдет на пользу всем:

С точки зрения Индии, эмиграция, должным образом регулируемая и осуществляемая с достаточной уверенностью в выгодной занятости и справедливом обращении, представляется делом, которое следует поощрять из соображений гуманности, имея в виду благополучие беднейших классов. Мы можем также рассматривать с имперской точки зрения то великое преимущество, которое должно проистекать из заселения более теплых британских владений, богатых природными ресурсами и нуждающихся лишь в населении – в разумной и трудолюбивой расе, которой климат этих стран хорошо подходит[148]148
  15. Quoted in Saha, Emigration of Indian Labour, 150.


[Закрыть]
.

Возражения против этого предложения исходили как от чиновников, которые возражали против эмиграции вообще, так и от тех, кто опасался, что заморские колонии будут конкурировать за рабочую силу с чайными и кофейными плантаторами в самой Индии. Более общее возражение состояло в том, что управляемая миграция лишь закрепит постоянное подчиненное положение индийских эмигрантов, вместо того чтобы «освободить» их и дать им возможность подняться по социальной лестнице. В конечном счете чиновники предпочли сохранить статус-кво. В 1877 году правительство Индии объяснило, что не желает участвовать в обеспечении исполнения контрактов в колониях, поскольку «это удержало бы [эмигранта] в том состоянии беспомощности и зависимости от действий правительства, к которому он привык в этой стране и от которого освободить его – один из самых желательных результатов эмиграции»[149]149
  16. Quoted in K. O. Laurence, A Question of Labour: Indentured Immigration into Trinidad and British Guiana, 1875–1917 (Kingston: Ian Randle, 1994), 51.


[Закрыть]
. Свободный рынок, должным образом регулируемый, должен был стать школой опыта, которая выведет Индию из ее подчиненного состояния, – хотя никто не задумывался, следует ли датировать эту подчиненность временем до усиленного британского регулирования или рассматривать ее как его следствие.

Разумеется, не все были уверены, что государственный надзор сумел обуздать злоупотребления и привить воспитательную дисциплину свободного рынка. Усиление конкуренции между колониями назначения поощряло обман и обход правил со стороны агентов в Индии. Эмигранты часто представали перед магистратами группами, где заученные опросы и подмена экзаменуемых делали нелепой саму предпосылку сколько-нибудь серьезного расследования условий их контрактов. И даже если колониальные законы о законтрактованном труде соответствовали стандартам, которых требовала Индия, это не означало, что они будут эффективно исполняться. «Протекторы» и магистраты часто откровенно не обеспечивали их соблюдение или толковали их в пользу интересов плантаторов. А прочие колониальные законы – о надзоре за «бродягами», об установлении дорогостоящих регистрационных сборов и пропускной системы, об ограничении торговой деятельности и владения собственностью для индийцев, отработавших по контракту, – часто мешали азиатам существовать за границей кем-либо, кроме законтрактованных работников или потенциальных преступников.

Некоторые критики по-прежнему винили в этих проблемах хищнический капитализм, но большинство соглашалось с правительством, возлагая вину на самих индийцев. Индийцы не только были склонны наживаться друг на друге, но их невежество и слабость не позволяли им знать и защищать собственные интересы. Индийских вербовщиков и субподрядчиков повсеместно считали «худшими из людей», движимыми исключительно жаждой наживы, готовыми обманывать соотечественников и – несмотря на свою предполагаемую покорность – скрывать свою деятельность от правительства. Их запутанные методы были совершенно недоступны пониманию любого чиновника. Их понимание ситуаций и нужд местных жителей и умение манипулировать ими позволяли им подчинять потенциальных мигрантов своему контролю и эксплуатировать попавших в беду, выплачивая их долги и предлагая авансы. Но именно их изворотливость и непроницаемость, как считалось, делали их столь незаменимыми. Европейские агенты утверждали, что никогда не смогли бы проникнуть в густую ткань обычаев и социальных сетей деревень и городов без помощи этих местных вербовщиков[150]150
  17. Basdeo Mangru, Benevolent Neutrality: Indian Government Policy and Labour Migration to British Guiana 1854–1884 (Hertford: Hansib, 1987), 81–95; Saha, Emigration of Indian Labour, 78–94.


[Закрыть]
. Продолжавшиеся обсуждения необходимости регулировать или подавить этих вербовщиков лишь убеждали наблюдателей в том, что за большинство злоупотреблений ответственны сами индийцы, а не система законтрактованного труда.

Хотя через неформальные сети вербовки перемещалось и работало в несколько раз больше индийских мигрантов, внимание, уделяемое законтрактованному труду, – измеряемое числом отчетов, дебатов, описаний и исторических исследований, – затмевает внимание к самостоятельно организованной миграции. Более того, заморское законтрактование было вписано в само определение эмиграции в Законе об эмиграции 1883 года, который определял ее как «отбытие морем из Британской Индии туземца Индии по соглашению о работе по найму в какой-либо стране за пределами Индии, кроме острова Цейлон и Стрейтс-Сетлментс». Миграция на кофейные и чайные плантации Цейлона, организованная вербовщиками кангани, почти не привлекала внимания в официальной переписке до 1893 года и не регулировалась законом до 1901 года, несмотря на то что темпы этой миграции были более чем в четыре раза выше, чем в места законтрактованного труда[151]151
  18. Dharmapriya Wesumperuma, Indian Immigrant Plantation Workers in Sri Lanka: A Historical Perspective 1880–1910 (Colombo: Vidyalandara Press, 1986), 28.


[Закрыть]
. Это отсутствие регулирования не было лишь следствием культурной и физической близости. Правила законтрактованного труда для Ассама на северо-востоке Индии были установлены в 1860-х годах почти сразу же, как только возникла потребность в рабочей силе, как и законы о лицензировании вербовщиков для Бирмы в 1870-х годах[152]152
  19. J. C. Jha, Aspects of Indentured Inland Emigration to North-East India 1859–1918 (New Delhi: Indus, 1996), 34–35; Adapa Satyanarayana, "Birds of Passage’: Migration of Southern Indian Laborers to Southeast Asia," Critical Asian Studies 34 (2002): 100–102.


[Закрыть]
. По-видимому, все формы регулирования и организации могли создавать удовлетворительные рынки труда. И все они могли становиться объектом критики, когда потоки рабочей силы не удовлетворяли спрос. Например, плантаторы в Малайе в конце XIX века поощряли миграцию кангани как более «свободную» и «прогрессивную», чем законтрактованная, а затем в 1904 году безуспешно пытались заменить местных вербовщиков государственной вербовкой, когда рабочих рук снова стало не хватать[153]153
  20. Ravindra Jain, "South Indian Labour in Malaya, 1840–1920: Asylum, Stability and Involution," in Indentured Labour in the British Empire 1834–1920, ed. Kay Saunders, 171–74 (London: Croom Helm, 1984); Tiffany Trimmer, "Solving Migration "Problems": Trans-Atlantic and Trans-Indian Ocean Approaches, 1890–1930" (Ph.D. dissertation, Northeastern University, 2007), 155–69.


[Закрыть]
. Но знание об индийской миграции, представления о том, что значит быть свободным мигрантом, и риторика для характеристики и критики всех форм азиатской миграции определенно создавались в контексте законтрактованного труда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю