Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 39 страниц)
Адам М. Маккьюин
ПЕЧАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК
Азиатская миграция и глобализация границ
От переводчиков
Из-за цензуры на русском языке не могут выходить книги на самые разные темы и в разных сферах: академическая история, гендерные и квир-исследования, рациональное наркопросвещение, книги о проблемах свободы и демократии, не говоря уже о книгах, посвящённых генезису и критике современного российского авторитаризма и анализу причин войны с Украиной, – издание переводов таких книг невозможно представить в России из-за цензуры. И число запрещённых или нежелательных тем только расширяется.
Но такие книги не могут выходить не только в России, но и вообще на русском языке. И не в России тоже. Какие-то иностранные издательства не разрешают издавать на русском языке. Большинство таких книг немногочисленные и маломощные эмигрантские издательства просто не смогут издать: надо купить права, оплатить перевод, наконец, подготовить и издать книгу. Все эти расходы не окупятся тиражами, которые эти издательства смогут напечатать и продать.
Такие книги важны и нужны – вместе с ними у нас больше шансов лучше понять и страну, и мир, в которых мы все еще живем. И эти книги публикует проект Bookship в ИИ-переводе на русский язык. Несмотря на некоторые огрехи, перевод научной литературы и нонфикшн, хотя и не сравнится с качественным человеческим, может дать хорошее представление о том, что в этих книгах написано.

Перевод проекта Bookship (https://t.me/bookship24)
Джине,
моему сокровищу принудительной миграции
Таблицы и рисунки
Таблицы
2.1. Глобальная дальняя миграция, 1840—1940
2.2. Рост мирового населения, 1850—1950
5.1. Законы об иммиграции китайцев в странах Тихоокеанского региона, 1852—1888
6.1. События 1885–1889 годов
Рисунки
2.1. Глобальная миграция, 1846—1940
2.2. Возвратная миграция как доля эмиграции, 1870—1937
2.3. Китайская миграция, 1850—1940
2.4. Индийская эмиграция, 1842—1937
9.1. Китайцы, арестованные, высланные и не допущенные к въезду в Соединенные Штаты, 1896—1930
10.1. Категории китайцев, прибывавших в Соединенные Штаты, 1894—1940
Благодарности
Писать мучительно. Думать и заниматься исследованиями – удовольствие. Летняя стипендия Национального фонда гуманитарных наук, гранты на развитие молодых преподавателей от Северо-Восточного и Колумбийского университетов и постдокторская стипендия Совета по исследованиям в социальных науках по программе «Международная миграция» позволили мне предаваться этим удовольствиям. Работа приглашенным исследователем в Фонде Рассела Сейджа в Нью-Йорке и в Азиатском научно-исследовательском институте Национального университета Сингапура заметно облегчила мои муки.
Многие люди помогали в работе над этой книгой самыми разными способами: комментировали черновики, указывали на ошибки, помогали с организацией и источниками, а порой бросали мимоходом замечания, которые решающим образом повлияли на ход моей мысли. Написав книгу об идентификации и категоризации, я остро осознаю, насколько недостаточна любая попытка сколько-нибудь правильно классифицировать их вклад. Поэтому я выражу благодарность самым простым и самым уравнительным из известных мне способов – в алфавитном порядке:
Джерри Бентли, Лорен Бентон, Ульбе Босма, Тереза Вентура, Донна Габачча, Джулиан Го, Майк Гроссберг, Пол Джонс, Никола Ди Космо, Питер Димок, Адриан Картон, Пер Кассель, Айра Кацнельсон, Мэтт Коннелли, Адам Косто, Дэвид Кук-Мартин, Филип Кун, Стивен Легомски, Мэрилин Лейк, Эрика Ли, Юджиния Лин, Лео Лукассен, Лю Хун, Сучета Мазумдар, Грег Манн, Хосе Мойя, Лесли Пейдж Мок, Прабху Мохапатра, Брайан Мэлоуни, Патрик Мэннинг, Дуг Нокс, Дэвид Нортрап, Пабло Пиккато, Меха Приядаршини, Анупама Рао, Энтони Рид, Умберто Родригес Пастор, Энн Роутон, Саския Сассен, Элизабет Синн, Лок Сиу, Джон Скэнлан, Сян Бяо, Грей Таттл, Чарльз Тилли, Мика Тойота, Нил Томсен, Тиффани Триммер, Уолтер Уамани, Майкл Уильямс, Джон Уитт, Дэвид Фельдман, Джон Фицджеральд, Лиза Форд, Эрик Хан, Дирк Хёрдер, Цю Либэнь, Генри Чан, Диего Лин Чоу, Николас Эванс, Генри Ю и Ян Бинь.
Конечно, даже самый рациональный способ классификации не может систематически учесть все черты сложной реальности. Поэтому я приношу массовую благодарность многочисленным слушателям, которые слушали и обсуждали эту книгу в разных ее воплощениях. Студенты моего аспирантского семинара «Международные порядки» осенью 2005 года также прочитали черновой вариант рукописи целиком и повлияли на мои размышления сильнее, чем им, вероятно, известно. Наконец, особую, кумовскую благодарность я приберегаю для Сесили и Джерри Маккьюин. Боюсь, что итоговый текст даже частично не возместит тех жертв, которые они принесли, чтобы он стал возможен.
У врат Закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал проситель и вновь спрашивает, может ли он войти туда впоследствии? «Возможно, – отвечает привратник, – но сейчас войти нельзя». Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоит в стороне, и проситель, наклонившись, старается заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник смеется и говорит: «Если тебе так не терпится – попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх». Не ожидал таких препон поселянин, ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час, подумал он; но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивается он, чтобы его впустили, и докучает привратнику этими просьбами. <…>. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника. А тот все принимает, но при этом говорит: «Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил». Идут года, внимание просителя неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит про себя. <…> Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает, потемнело ли все вокруг, или его обманывает зрение. Но теперь, во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона. И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу – этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подзывает его кивком – окоченевшее тело уже не повинуется ему, подняться он не может. И привратнику приходится низко наклониться – теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста. «Что тебе еще нужно узнать? – спрашивает привратник. – Ненасытный ты человек!» – «Ведь все люди стремятся к Закону, – говорит тот, – как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?» И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, кричит изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их».
– Кафка, «Процесс», пер. Р. Райт-Ковалевой
Введение
Глобализация идентичностей
Современный паспорт – наглядное воплощение идеализированного мирового порядка. Это осязаемая связь между двумя главными источниками современной идентичности: индивидом и государством. Он выделяет уникального индивида в матрице стандартизированных физических категорий и скрепляет это опознание знаками и печатями признанного национального государства. Он воплощает одновременно и самую сокровенную, и самую бюрократически отчуждающую идентичность, ведь он и предмет глубокой личной привязанности, и вместе с тем инструмент глобального регулирования и стандартизации. Фотография, накопленные визы, печати и исправления еще больше обогащают его как свидетельство личной истории, но вместе с тем все глубже вписывают владельца в картотеки и механизмы государственного надзора[1]1
1. John Torpey, The Invention of the Passport: Surveillance, Citizenship and the State (Cambridge: Cambridge UP, 2000), 13.
[Закрыть].
Современный паспорт адресован глобальной аудитории; другие документы могут устанавливать связь между нацией и индивидом для внутренних целей. Паспорт сообщает другим государствам, что выдавшее его государство возьмет на себя ответственность за опознанного индивида. Тот, кто пересекает международные границы без такого документа (если нет особых соглашений об ином), становится «незаконным», «неурегулированным» мигрантом или лицом без гражданства, вынужденным полагаться на милость других. Действенность документа зависит от признания выдавшего его органа частью взаимосвязанного порядка национальных государств. Способность создавать стандартизированные формы идентичности, в свою очередь, – важное условие такого признания. Паспорт претендует лишь на то, чтобы официально признать уже существующую индивидуальность, но сам акт документирования превращает нации и индивидов в реальность.
Разумеется, эта модель столько же затемняет, сколько и раскрывает. И индивиды, и нации по-прежнему сохраняют за собой многие полномочия. Каждый человек думает, что в нем есть нечто большее, чем может быть воплощено в документе. А государства редко считают паспорта окончательным доказательством гражданства. Большинство принимает паспорта лишь в порядке международной вежливости и настаивает, что юридически не обязано делать это. Паспорт дает мало гарантий, кроме обещания государства принять предъявителя, когда тот вернется. Особенно обманчива эта модель там, где настаивает на равенстве индивидов и наций[2]2
2. Guy Goodwin-Gill, International Law and the Movement of Persons Between States (Oxford: Clarendon Press, 1978), 24–26, 24–28; Mark Salter, Rights of Passage: The Passport in International Relations (Boulder: Lynne Rienner, 2003), 1–6; Daniel Turack, The Passport in International Law (Lexington, MA: Lexington Books, 1972), 1, 17–20.
[Закрыть]. Въездные визы (или привилегия пересекать границы без них) и виды на жительство за фасадом этих формальных заявлений о равенстве проводят более тонкие различия. Они закрепляют различия по богатству, политическим взглядам и роду занятий и распределяют индивидов по категориям в зависимости от родства, брака, образования, денег, работы, языка, расы, религии, намерений и опыта преследований. Большая часть фактических документальных доказательств личности создается не государствами и индивидами, а компаниями, политическими партиями, друзьями, семьями, посредниками и юристами. Но, хотя участников и категорий становится все больше, возможные публичные идентичности поразительно стандартизированы по всему миру. Индивид остается конечным объектом установления личности, а государства по-прежнему монополизируют право определять формы доказательств и принимать окончательные решения[3]3
3. John Torpey, "States and the Regulation of Migration in the Twentieth-Century North Atlantic World," in The Wall Around the West: State Borders and Immigration Controls in North America and Europe, ed. Peter Andreas and Timothy Snyder, 31–54 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2000); and "Coming and Going: On the State Monopolization of the Legitimate ‘Means of Movement,’" Sociological Theory 16 (1998): 239–59.
[Закрыть].
Какой мир сделал возможными эти паспорта, визы и разрешения на проживание? Они не просто фиксируют заранее существующую реальность. Они возникли как часть глобального процесса создания устойчивых, документируемых идентичностей для индивидов и распределения этих индивидов по международной системе национальных государств. Если же говорить конкретнее о регулировании глобальной мобильности, то множество новых институтов, технологий, правовых структур и категорий превратили международные границы в главное место регулирования. Действительно, представления о том, что пограничный контроль составляет основу суверенитета и что суверенитет предполагает право в одностороннем порядке регулировать въезд людей, стали базовыми принципами международной системы, хотя одновременно институты и методы такого контроля распространились поверх этих границ и стали единообразными. Сама возможность установить личность иммигранта на границе, прежде чем он окажется включен в сеть внутренней идентификации, зависит от читаемости и надежности документов и идентичностей, созданных иностранными государствами. В свою очередь, способность и готовность создавать такие документы стали одним из многих условий, необходимых для признания государством в международной системе.
Глобальная система идентификации мигрантов и контроля над ними не вытекает из самого существования международной системы. Она возникла довольно поздно, и ее особенности сложились из целого ряда исторических случайностей в ходе продолжающегося подавления негосударственных источников идентичности и нерегулируемой трансграничной мобильности. В частности, большинство основных принципов пограничного контроля и методов установления личного статуса сформировались в период с 1880-х по 1910-е годы в ходе исключения азиатов из стран белых переселенцев[4]4
4. Richard Plender, International Migration Law (Leiden: Sijthoff, 1972), 48–52; Aristide Zolberg, "Global Movements, Global Walls: Responses to Migration: 1885–1925," in Global History and Migrations, ed. Wang Gungwu, 297–307 (Boulder: Westview, 1997); and "The Great Wall Against China: Responses to the First Immigration Crisis, 1885–1925," in Migration, Migration History, History: Old Paradigms and New Perspectives, ed. Jan and Leo Lucassen, 291–305 (Bern: Peter Lang, 1999.
[Закрыть]. Иными словами, миграционный контроль возник не как логическая или структурная необходимость международной системы, а из попыток исключить людей из этой системы. Но к 1930-м годам эти практики, выработанные, чтобы укрепить рубежи международной системы, универсализировались и стали основой суверенитета и миграционного контроля для всех государств внутри этой системы. И эта универсализация отнюдь не подавляла естественные свободы: она опиралась на расширение институтов и идеалов, которые дали нам возможность – и даже вынуждают нас – воображать себя свободными, автономными, самоуправляющимися индивидами.
Глобализация границ
История современных международных удостоверений личности – это глобальная история, неотделимая от процессов человеческой мобильности и распространения современных национальных государств. Поэтому она должна быть частью истории глобализации последних двух столетий. Это утверждение не так просто, как может показаться на первый взгляд, потому что глобализацию часто понимают как процесс растущего взаимодействия. Паспорта, границы и меры миграционного контроля часто воспринимаются как препятствия для интеграции и тех самых принципов свободного обмена, которые лежат в основе мира взаимодействий. Но регулирование и потоки неразделимы. Удостоверения личности и миграционные правила часто вводились с намерением одновременно защищать и затруднять передвижение или, точнее, облегчать одни виды мобильности и блокировать другие[5]5
5. Torpey, Invention of the Passport, 159–64.
[Закрыть]. В самом деле, быть «свободным» мигрантом можно лишь в условиях, когда государство широко подавляет частное принуждение и другие действия, способные помешать безопасному передвижению. Паспорта и очерченные границами национальные территории во многом и служат именно такому подавлению и поощрению мобильности. История глобализации как взаимодействия неотделима от глобализации границ.
Глобализация – по своей сути процесс, развертывающийся во времени. Но большинство представлений о глобализации искажают значимость истории именно из-за склонности видеть в глобализации то, что преодолевает границы, а не взаимодействует с ними. Глобализацию часто определяют как усиливающиеся потоки, расширяющиеся взаимосвязи и фрагментации или как сжатие времени и пространства, преодолевающее прежние разделения и различия. С этой точки зрения потоки и взаимодействия исторически динамичны. Культурные и политические границы статичны и монолитны; они служат необходимым фоном для глобализации. Они очерчивают «традиционные» единицы, которые предшествуют глобализации и находятся вне ее, лишенные сколько-нибудь значимой исторической динамики, кроме роли препятствий, которые все чаще преодолевают, пробивают или подрывают. Такая глобальная история – будь она написана в 1848, 1898, 1948 или 2008 году – часто начинается с недавнего прошлого не более чем двадцати-тридцатилетней давности, оставляя более раннюю историю во власти национального территориализма, неподвижности, устойчивых идентичностей и традиции[6]6
6. See Adam McKeown, "Periodizing Globalization," History Workshop Journal 63 (2007): 218–30.
[Закрыть]. «В результате, – поясняет Дэвид Ладден, – мы воображаем, что мобильность – это пересечение границ, как будто сначала появились границы, а мобильность – потом»[7]7
7. David Ludden, "Presidential Address: Maps in the Mind and the Mobility of Asia," Journal of Asian Studies 62 (2003): 1062.
[Закрыть].
Исследования глобализации породили мощный словарь сетей, диаспор, узлов, полей, «развязывания», детерриториализации, ландшафтов и систем для описания взаимодействий в рассеянных и трансрегиональных пространствах. Но эти понятия остались статичными, заключенными во внеисторической эпохе «нового»[8]8
8. Arjun Appadurai, Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996), 3–9; Linda Basch, Nina Glick Schiller, and Cristina Sztanton Blanc, Nations Unbound: Transnational Projects, Postcolonial Predicaments and Deterritorialized Nation-States (Amsterdam: Gordon and Breach, 1994); Manuel Castells, The Rise of Network Society, vol. 1 of The Information Age (Oxford: Basil Blackwell, 1996); Saskia Sassen, Territory, Authority, Rights: From Medieval to Global Assemblages (Princeton: Princeton UP, 2006).
[Закрыть]. Споры о глобализации, выстроенные в противовес статичному прошлому границ, часто вращаются вокруг вопроса о том, подрывают ли потоки товаров, информации и особенно людей суверенное государство. С исторической точки зрения этот вопрос странен, поскольку миграция и консолидация международной системы национальных государств развивались симбиотически на протяжении последних двухсот лет. Они были и остаются взаимодополняющими процессами. Разумеется, потоки и границы часто напряженно противостоят друг другу, но именно это напряжение – важнейший источник исторического динамизма.
Авторы, пытающиеся написать более глубокую историю глобализации, обычно описывают линейный процесс, который зародился в Европе еще в Средние века и затем постепенно распространился, охватив весь мир[9]9
9. Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Perennial, 1993); Michael Hardt and Antonio Negri, Empire (Cambridge: Harvard UP, 2001); Bruce Mazlish, "Comparing Global History to World History," Journal of Interdisciplinary History 28 (1993): 385–95; Roland Robertson, Globalization: Social Theory and Global Culture (London: Sage, 1992), 58–59.
[Закрыть]. Это истории односторонней диффузии, а не глобализации. В них нет места процессам взаимодействия, занимающим ключевое место в большинстве представлений о современной глобализации, – как будто контакты с остальным миром, которые происходили по ходу дела и усваивались, почти не влияли на сами эти процессы. Истории международной системы национальных государств идут тем же путем, обнаруживая ее истоки в средневековых городах, протестантской Реформации и установлении «Вестфальской системы» территориального суверенитета в Европе XVI–XVII веков. Последующее глобальное распространение этой системы без значительных изменений предстает тогда как fait accompli[10]10
10. David Held, Democracy and the Global Order: From the Modern State to Cosmopolitan Governance (Cambridge: Polity Press, 1995), 32–47, 78–83; Sassen, Territory, Authority, Rights. Thomas Biersteker and Cynthia Weber, eds., State Sovereignty as Social Construct (Cambridge: Cambridge UP, 1996), 3, criticizes the Westphalian emphasis but offers essays about an expansive Europe.
[Закрыть].
Интерес к глобализации тем не менее стимулировал новаторские исторические исследования глобального движения товаров, людей и идей за пределами Европы. Все больше исследователей понимают, что история, написанная в рамках национальных «контейнеров», заслоняла исторические процессы взаимодействия. Даже если просто измерять взаимодействия, потоки товаров и людей с 1890-х по 1910-е годы в пересчете на душу населения достигали уровней, сопоставимых с нынешними[11]11
11. Anthony G. Hopkins, Globalization in World History (New York: Norton, 2002); Adam McKeown, "Global Migration, 1846–1940," Journal of World History 15 (2004): 155–89; Kevin O’Rourke and Jeffrey Williamson, Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth-Century Atlantic Economy (Cambridge: MIT Press, 1996); Andreas Wimmer and Nina Glick Schiller, "Methodological Nationalism, the Social Sciences, and the Study of Migration: An Essay in Historical Epistemology," International Migration Review 27 (2003): 576–610.
[Закрыть]. Эти истории, как правило, описывают не линейный процесс, а циклы расширения и отступления. Те, кто относится к глобализации с подозрением, иногда изображают эти циклы как периоды проникновения и сопротивления, а ее сторонники – как «belle époque» и откат. Методы экономистов, превосходно подходящие для измерения движения, обмена и рыночной интеграции, часто преобладают в этих представлениях о глобализации[12]12
12. Dennis Flynn and Arturo Giráldez, "Path Dependence, Time Lags and the Birth of Globalization: A Critique of O’Rourke and Williamson," European Review of Economic History 8 (2004): 81–108, argues against the market-based definition of globalization in Kevin O’Rourke and Jeffrey Williamson, "When Did Globalization Begin?" European Review of Economic History 6 (2002): 23–50, developing a perspective that still emphasizes interactions but with less emphasis on quantity.
[Закрыть]. Как бы ни интерпретировались эти потоки, глобальные нарративы все же тяготеют к количественному подходу и отводят материальным потокам исключительную роль движущей силы истории.
Учитывая, насколько границы считались само собой разумеющимися в историях глобализации, попытки писать глобальные истории, оформленные как-либо иначе, нежели история расширяющегося Запада, оказываются фрагментарными и бессвязными – бесконечная череда сравнений между нациями и регионами. Но отправные точки для более тонкой истории можно найти в исследованиях современной глобализации, которые видят в унификации и дифференциации взаимообусловленные процессы[13]13
13. Appadurai, Modernity at Large; Michael Geyer and Charles Bright, "World History in a Global Age," American Historical Review 100 (1995): 1034–60; Sassen, Territory, Authority, Rights.
[Закрыть]. Контакт порождает не только ассимиляцию и сближение, но и новые способы отличать себя от других и от того, что воспринимается как унифицирующий универсализм. Взаимодействие также порождает стандартизированные категории для выражения различий, такие как этничность, национальность, раса, права или даже преданность спортивной команде. Присваивая эти символы и институты, люди заявляют о своем участии в более широком социальном поле: они избирательно утверждают те критерии различия, которые признают другие группы и которые не заклеймят их как отсталых. Роланд Робертсон представил эти процессы в виде схемы из четырех основных способов идентификации и принадлежности в мире: отдельные нации, международная система, отдельные личности и человечество в целом. Между ними ощущается (хотя не обязательно осознается) напряжение: общество против индивидуальности, геополитическое соперничество государств против гармоничной международной системы, релятивизация культур против общих чувств человечности, универсальные права человека против национального самоопределения[14]14
14. Robertson, Globalization, 26–27. Nonetheless, Robertson sees globalization as a linear process that began in Europe and is still tending toward "unicity."
[Закрыть]. Эти напряжения – ключевые механизмы изменений в глобальном поле.
Этот подход может стать основой богатой глобальной истории, опирающейся на взаимном переплетении потоков и границ. Например, еще на рубеже XX века политическая карта мира содержала множество политических образований: национальные государства, города-государства, княжества, федерации, старые и новые империи, протектораты, колонии, доминионы, экстерриториальные анклавы, таможенные управления под иностранным контролем, кланы и другие общности, основанные на родстве, – с самыми разными степенями подчинения и автономии. Когда мы прослеживаем потоки информации после середины XIX века, мы обнаруживаем, что двумя наиболее широко распространившимися видами знания были знания о (1) институтах и представлениях, из которых складывалось суверенное, независимое национальное государство, и (2) институтах и представлениях, из которых складывалась суверенная, свободная личность (подробнее об этом – в следующем разделе). К началу 1960-х годов мозаика национальных государств со сходными институтами и сходными притязаниями на автономию покрывала большую часть мира. Это было впечатляющее распространение и унификация политических форм[15]15
15. Charles Maier, "Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era," American Historical Review 105 (2000): 807–31; John Meyer et al., "World Society and the Nation-State," American Journal of Sociology 103 (1997): 144–81; George Thomas et al., Institutional Structure: Constituting State, Society and the Individual (London: Sage, 1987).
[Закрыть]. Сегодня эти формы считаются само собой разумеющимися – как нечто прямо противоположное глобализации, базовые единицы фрагментированного, доглобализационного мира. Однако сами они – продукты и проводники глобального взаимодействия.
В глобальных историях потоков консолидация государств и границ иногда объясняется как реакция на глобализацию XIX века, отступление в протекционизм, национализм и расизм, вызванное неуверенностью и переменами, принесенными взаимодействием[16]16
16. O’Rourke and Williamson, Globalization and History.
[Закрыть]. Такое объяснение полезно, но едва ли достаточно. Потоки информации и власти, которые способствовали установлению этих границ, были неотделимы от знания и практик, которые изначально облегчали и гарантировали потоки товаров и людей. Эти последние потоки стали возможны благодаря институтам, которые предсказуемо применяли таможенные законы, придерживались стандартизированных способов дипломатического и коммерческого взаимодействия, выполняли международные соглашения и обеспечивали предсказуемую правовую и коммерческую защиту. Государственная монополия на средства массового насилия; подавление пиратов, разбойников и автономных властителей; консолидация территории; и охрана границ и юрисдикций – вот те самые средства, с помощью которых государства защищали эти потоки[17]17
17. Thomas Gallant, "Brigandage, Piracy, Capitalism, and State-Formation," in States and Illegal Practices, ed. Josiah Heyman and Alan Smart, 25–62 (Oxford: Berg, 1999); Janice Thomson, Mercenaries, Pirates and Sovereigns (Princeton: Princeton UP, 1995).
[Закрыть]. Чем больше государственные институты соответствовали международно признанным стандартам консолидированных границ и власти над индивидами, тем полнее они могли участвовать в глобальном взаимодействии. Тех, кто не участвовал добровольно, принуждали к этому канонерки и колониальные завоевания. Это была история стандартизации, но без слияния в единое государство. Многие части этой истории уже рассказаны в контексте национальных и колониальных историй; международные удостоверения личности и миграционный контроль дают материал, чтобы написать эту историю как глобальную.








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















