444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 33)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Китайские чиновники были не одиноки в своей двойственной реакции на эти массовые движения. Имея в виду как бойкот, так и недавние волнения на Тихоокеанском побережье против японцев, государственный секретарь США Элиу Рут отметил в 1907 году, что «практика дипломатии перестала быть тайной, доступной лишь нескольким ученым мужам… и стала представительной функцией, отвечающей мнениям и воле множества граждан». Признавая, что такое развитие, возможно, неизбежно, он сетовал, что «правила и обычаи, необходимость которых для поддержания мира и доброго взаимопонимания между нациями доказал опыт столетий, имеют мало веса у новых народных хозяев дипломатии; прецеденты и общепринятые мнения, благодаря которым столь значительная часть взаимных прав и обязанностей наций давно не подлежит обсуждению, им почти непонятны. Воспитание общественного мнения, которое должно привести суверенный народ в каждой стране к пониманию определенных ограничений национальных прав и полного объема и ответственности национальных обязанностей, только началось»[893]893
  36. Elihu Root, "The Real Questions under the Japanese Treaty and the San Francisco School Board Resolution," American Journal of International Law 1 (1907): 273–74.


[Закрыть]
.

Институты самоуправления, которые Байард и другие некогда продвигали как основу пограничного контроля и внутренней защиты прав иностранцев, все чаще отождествлялись с массовой политикой, угрожавшей правам иностранцев и международному порядку. Лучшим средством упорядочить беспокойные отношения между нациями, созданными из народа и для народа, считались специализированный бюрократический аппарат, управление силами экспертов и просвещение публики.

Одухотворение саморегуляции

Как и во многих других областях мысли и действия, Мохандас Ганди выработал один из самых убедительных и глубоко морализованных синтезов правильного личного и политического поведения в отношении миграционного контроля. Китайский бойкот увяз в противоречиях между суверенным самоопределением, массовой политикой, экспертным знанием и миграционным контролем. Выработав практику сатьяграхи (часто переводимой как «пассивное сопротивление», хотя Ганди предпочитал переводить ее как «сила любви» или «твердость, рожденная истиной») в знак протеста против дискриминации азиатов в Южной Африке, Ганди сумел снять эти противоречия, подчинив их высшим практикам и идеалам. Он соединил личное самоуправление, дисциплинарные техники, социальное равенство, национальную честь, правовую компетентность, пограничный контроль и поиск духовного смысла в единое бесшовное целое. Сопротивляясь дискриминационному законодательству, он выработал чрезвычайно насыщенное моральное и духовное обоснование роли цивилизованных институтов в поддержании связи между индивидом и нацией как основы современной идентичности.

Ганди прибыл в Наталь в 1893 году, чтобы работать юристом, и вскоре включился в борьбу за защиту прав проживавших там индийцев против дискриминационного законодательства. Когда после 1903 года британцы начали применять старые бурские законы в Трансваале, Ганди почувствовал, что одних юридических приемов уже недостаточно, и начал разрабатывать практику и принципы сатьяграхи. Самое полное теоретическое изложение Ганди, «Хинд сварадж», было написано, когда он плыл на корабле из Лондона в Южную Африку в 1908 году. Учение о силе любви, развернутое в этой книге, поражает радикальным отказом от насилия и от всего механизма современной жизни. Но этот отказ опирался на слияние национальной и индивидуальной свободы – идею вполне современную по замыслу. Само название книги, которое он переводил как «Индийское самоуправление», воплощает связь между индивидуальным и национальным спасением. Ганди объяснял, что «настоящее самоуправление – это власть над собой, или самообладание». Лучший способ взрастить эту власть над собой – участие в политической деятельности силы любви[894]894
  37. Mohandas Gandhi, Hind Swaraj or Indian Home Rule (Ahmedabad: Navajivan, 1938), 68.


[Закрыть]
. «Если мы становимся свободными, Индия свободна. И в этой мысли вы имеете определение свараджа. Это сварадж, когда мы учимся управлять собой» (47).

Истинный сварадж коренился в цивилизации. «Цивилизация есть тот образ поведения, который указывает человеку путь долга. Исполнение долга и соблюдение морали суть взаимозаменяемые понятия. Соблюдать мораль – значит обрести власть над своим умом и страстями. Делая так, мы познаем себя» (45). Цивилизация в понимании Ганди не совпадает прямо со «стандартом цивилизованности», но общее слово взято не случайно. И то и другое предполагает дисциплинированное сообщество, чьи институты связаны с индивидуализированными способами существования. И то и другое указывает также на культурные достижения, связанные с определенными национальными обществами. Ганди иногда жаловался, что законы о регистрации азиатов в Южной Африке низводили образованных индийцев до уровня туземцев. В своей брошюре 1896 года «Жалобы британских индийцев в Южной Африке» он объяснял, что, в отличие от индийцев, «есть очень веская причина требовать регистрации туземца, поскольку его еще только учат достоинству и необходимости труда»[895]895
  38. Collected Works of Mahatma Gandhi (Delhi: Ministy of Information and Broadcasting, Government of India, 1959), 2:12–13. See also Paul Power, "Gandhi in South Africa," Journal of Modern African Studies 7 (1969): 441–55.


[Закрыть]
. А в 1906 году он жаловался лондонской «Таймс», что «британские индийцы Трансвааля почтительно, но твердо выступают против [регистрационного] ордонанса, потому что он подвергает их бессмысленному, ненужному и несправедливому унижению. Он ставит их ниже кафров [туземцев]»[896]896
  39. Collected Works, 6:5.


[Закрыть]
. Ганди также принимал основные культурные и политические категории современного мира: одухотворенный, привязанный к земле Восток, противопоставленный материалистичному, мятущемуся Западу; различия между народами и нациями как первичные источники идентичности и права; политическое членство как главный вопрос, связывающий социальное и личное. И, несмотря на критику духовно бесплодной «современной цивилизации», Ганди последовательно отождествлял свою борьбу в Южной Африке с правами, обещанными членством в Британской империи – самопровозглашенном воплощении «цивилизации» на земле.

Вопрос об обязанностях и пределах политического членства был в самом сердце представления Ганди о сатьяграхе и ее политических целях, и он хорошо перекликался с современными понятиями самоуправления. В «Хинд сварадж» он описывал действие силы любви в выражениях, созвучных идеалам политического равенства, самоуправления и согласия:

Петиция, подкрепленная силой, – это петиция равного, и, когда он передает свое требование в форме петиции, это свидетельствует о его благородстве. Подкреплять петиции могут два вида силы. «Мы навредим вам, если вы этого не дадите» – один вид силы; это сила оружия. Второй вид силы можно выразить так: «Если вы не удовлетворите наше требование, мы перестанем быть вашими просителями. Вы можете управлять нами лишь до тех пор, пока мы остаемся управляемыми». (53)

Петиция была поступком свободного человека, без согласия которого управление невозможно. Сделать из себя свободного человека, способного участвовать в управлении, – в этом и состояла работа силы любви и основа свободного политического сообщества.

Однако в контексте практической борьбы внутри Британской империи подробности устройства самоуправляющегося политического сообщества быстро усложнялись. Ганди чаще апеллировал к идеалам Британской империи, чем к конкретным институтам самоуправления в Южной Африке. Он нередко требовал прав в Южной Африке ссылаясь на то, что он британский подданный, и жаловался, что дискриминационные законы против азиатов в колонии не проводили различия между индийцами, которые были британскими подданными, и китайцами или другими азиатами, которые таковыми не были[897]897
  40. Ibid., 5:390, 6:54, 7:397; Karen Harris, "Gandhi, the Chinese and Passive Resistance," in Gandhi and South Africa: Principles and Politics, ed. Judith Brown and Martin Prozesky, 69–95 (New York: St. Martin’s Press, 1996).


[Закрыть]
. Обосновывая свое участие в британском медицинском корпусе во время Англо-бурской и Англо-зулусской войн, он объяснял, что империя и есть то пространство, где действуют долг, права и сообщество:

Наше существование в Южной Африке возможно лишь в нашем качестве британских подданных. В каждой петиции, которую мы подавали, мы утверждали наши права именно в этом качестве. <…> Если мы желаем обрести свободу и достичь благополучия как члены Британской империи, вот золотая возможность сделать это, помогая британцам в войне всеми доступными нам средствами. В значительной мере следует признать, что справедливость на стороне буров. Но ни один подданный государства не должен надеяться, что во всех случаях сможет настоять на своем частном мнении. Власти могут быть не всегда правы, но, пока подданные хранят верность государству, их явный долг – в целом приспосабливаться к действиям государства и оказывать им поддержку[898]898
  41. Gandhi, Satyagraha in South Africa, 72–73.


[Закрыть]
.

Как намекает первая строка приведенной выше цитаты, Ганди понимал, что самоуправляющаяся южноафриканская республика даст мало оснований для прав индийцев. Но, вместо того чтобы признавать самоопределение местных политических образований, он часто ставил под сомнение само существование в Южной Африке жизнеспособных политических сообществ, способных поддерживать институты самоуправления. Например, после дела 1907 года, в котором губернатор Наталя помиловал чернокожего, признанного виновным судом присяжных, Ганди предположил, что в Южной Африке суд присяжных лучше «упразднить вовсе»:

Как можно ожидать какого-либо удовлетворения от присяжных в таком месте, как Южная Африка, где разные национальности все еще находятся в плавильном котле, а южноафриканской нации еще только предстоит возникнуть в туманном и далеком будущем? Мы не поклоняемся идолу равенства, когда для него нет оснований. <…> Нельзя ожидать, что белые люди из разных частей Европы, прибывающие в Южную Африку без какого-либо понятия об империализме, будут помнить об имперских обязательствах или иных представлениях о справедливости и равных правах в отношениях между собой и теми, кого они считают ниже себя[899]899
  42. Collected Works, 7:2.


[Закрыть]
.

Конечно, к этому времени риторика империализма и британского подданства уже мало что значила на практике. В русле настроений самоуправляющихся колоний Ганди не подчеркивал право британских подданных на свободу передвижения. Он подчеркивал скорее права и равенство перед законом, которые должно давать длительное проживание в пределах границ сообщества под британским правлением. После ранних протестов против натальского диктанта 1897 года Ганди все больше признавал право нации принимать иммиграционные законы по своему усмотрению и сосредоточил внимание на дискриминационных внутренних законах. Он признавал необходимость «Ордонанса о сохранении мира» 1902 года, закрывшего въезд индийцам, которые прежде не проживали в Трансваале, хотя и жаловался на суровость его применения. Повторное принятие дискриминационных законов о проживании, регистрации и лицензировании после 1903 года было гораздо более серьезным вопросом. В передовой статье 1904 года в своей газете «Индиан опиньон» Ганди критиковал любую дискриминацию индийских подданных в Британской империи, но считал препятствия для новой миграции гораздо менее серьезными, чем посягательство на права нынешних и прежних жителей:

Хотя мы едва ли можем многое возразить против безжалостного применения закона к новым иммигрантам, мы все же считаем, что Департамент заходит слишком далеко, пытаясь вытеснить людей, которые уже обосновались в колонии. Едва ли справедливо выживать порядочных людей из колонии, словно они преступники, особенно когда известно, что тот самый Департамент, который позволил им въехать в колонию, теперь выгоняет их[900]900
  43. Ibid., 4:142.


[Закрыть]
.

В сентябре 1906 года Трансвааль принял собственный вариант натальского закона, вводивший языковой тест для иммигрантов, а вместе с ним и «Черный закон», который требовал новой регистрации с отпечатками пальцев и разрешал депортировать индийцев, не предъявивших удостоверения личности по требованию. Ганди доказывал, что «Черный закон» должен стать главным предметом протеста, потому что, как только он будет отменен, Закон об ограничении иммиграции «утратит свое жало»[901]901
  44. Gandhi, Satyagraha in South Africa, trans. Valji Govindji Desai (Ahmedabad: Navajivau 1950 [1928]) 206.


[Закрыть]
. Как он объяснял лондонской «Таймс»: «Британские индийцы даже в самых смелых мечтах никогда не претендовали на право свободной иммиграции в Трансвааль. Они признают существование различных предрассудков против всякой такой иммиграции и потому приняли принцип ограничения, действующий в Капской колонии, Натале и других британских колониях»[902]902
  45. Collected Works, 6:5.


[Закрыть]
. На церемонии сожжения регистрационных удостоверений в августе 1908 года Ганди подробнее остановился на различии между правами на проживание и правами на международное передвижение:

Я заявляю, что эта страна принадлежит британским индийцам в той же мере, что и европейцам… но что означает это заявление? Я вовсе не имею в виду, что нам дозволен неограниченный приток азиатов в эту страну. Нет, я заявляю, что я колонист, что прожил в этой стране немалую часть своей жизни, и если эта страна, благополучие этой страны, требует, чтобы иммиграция азиатов не шла бесконтрольно, то я первый скажу: пусть будет так. Если большинство жителей этой страны потребует, чтобы иммиграция азиатов прекратилась – заметьте, я подчеркиваю слово «иммиграция», – если иммиграция азиатов должна находиться под упорядоченным контролем, то я говорю, что также принял бы эту позицию, но, приняв эту позицию, я бы заявлял, что эта страна в той же мере моя, как и любого другого колониста, и именно в этом смысле я выдвигаю это требование от имени моих соотечественников[903]903
  46. Ibid., 8:109


[Закрыть]
.

Физическое присутствие по-прежнему было лишь первым шагом к обретению прав. Индийцам нужно было еще и заслужить их, ведя себя как цивилизованный народ. Убеждая индийцев добровольно согласиться на перерегистрацию в Трансваале в 1905 году, Ганди объяснял, что этот шаг должен восприниматься как «доказательство их правдивости, такта, широты взглядов, здравого смысла и смирения… в надежде, что на них не будут наложены новые ограничения»[904]904
  47. Gandhi, Satyagraha in South Africa, 94–95.


[Закрыть]
. Этот примирительный настрой ослабел с принятием «Черного закона» 1906 года, но важность цивилизованного статуса сохранилась. Позднее он вспоминал об этом законе:

Я никогда не слышал, чтобы законодательство такого рода направлялось против свободных людей в какой-либо части мира. Я знаю, что законтрактованные индийцы в Натале подчинены суровой системе пропусков, но этих бедняг едва ли можно отнести к свободным людям. <…> Если мы до конца поймем все последствия этого законодательства, мы обнаружим, что честь Индии в наших руках. Ибо этот ордонанс стремится унизить не только нас самих, но и родину-мать. Унижение состоит в принижении невинных людей[905]905
  48. Ibid., 100–1.


[Закрыть]
.

В конечном счете на кону стояло скорее восприятие индийцев как свободного и цивилизованного народа, чем сохранение британских прав или институтов самоуправления. Какие бы противоречия ни таились в представлениях Ганди о цивилизации, сообществе и народе, их снимала сила сатьяграхи, способной создавать свободных индивидов и сообщества через напряженное и бесстрашное духовное, физическое и политическое действие. И это новое сознание, выкованное сатьяграхой, в конечном счете помогло бы по-новому понять права – как следствие принадлежности к признанной самоопределяющейся нации, а не имперского подданства и не как абстрактные права мобильного человечества.

Сила любви и закон

Многие возражения Ганди против дискриминационных законов в Трансваале перекликались с японскими и китайскими представлениями о том, что международный статус должен начинаться с дисциплины дома. Значительная часть его размышлений о сатьяграхе была пронизана лексикой чести, мужественности и храбрости. Он даже соглашался, что национальная честь может быть важнее необходимости ненасилия: «Я предпочел бы, чтобы Индия взялась за оружие ради защиты своей чести, нежели трусливо стала или осталась беспомощной свидетельницей собственного бесчестья»[906]906
  49. Mohandas Gandhi, "The Doctrine of the Sword," in Penguin Gandhi Reader, ed. Rudrangshu Mukherjee, 98 (New York: Penguin, 1993).


[Закрыть]
. В своих практических переговорах он также вторил японским требованиям равенства в букве закона, даже если законы применялись дискриминационно. Формальное равенство помогало поддерживать общественный статус индийцев, защищая при этом право суверенной нации контролировать свой собственный социальный состав. Как объяснял Ганди в 1920-х годах, «если бы антииндийские законы не упоминали индийцев по имени и не были бы таким образом явно применимы только к ним, а ко всем подданным, и если бы их применение было оставлено на усмотрение администраторов <…> цель законодателей была бы все равно достигнута такими законами, и все же это были бы общие законы. Никто не чувствовал бы себя оскорбленным их принятием, и, когда существующая горечь смягчилась бы со временем, не было бы нужды изменять законы, а хватило бы лишь более либерального применения законов, чтобы облегчить положение обиженной общины»[907]907
  50. Gandhi, Satyagraha in South Africa, 87–88.


[Закрыть]
.

Ганди пошел дальше японцев, разработав методы компромисса и сопротивления, которые выходили за рамки формального закона и ограничений. Вместо государственного контроля сверху Ганди поставил личное самопожертвование и самодисциплину в центр своего движения. Благодаря этому юридические тонкости, в которых можно было увидеть окольную попытку сохранить лицо, удавалось представить как крупную моральную победу свободного и цивилизованного народа. На массовом митинге протеста незадолго до принятия «Черного закона» Сет Хаджи Хабиб дал торжественную клятву перед Богом сопротивляться новым законам. Ганди озарило: борьба против дискриминационных законов – это прежде всего верность личной дисциплине, на которой держится и дисциплина сообщества. Вскоре он взял слово:

Каждый из нас должен решить для себя, есть ли у него воля и способность дать обет. Резолюции такого рода не могут приниматься большинством голосов. Только те, кто дает обет, могут быть им связаны. <…> Каждый должен лишь заглянуть в свое сердце, и если внутренний голос уверяет его, что у него достаточно сил, чтобы выдержать, только тогда он должен дать обет и только тогда его обет принесет плод. <…> Если кто-то спросит меня, когда и как закончится борьба, я могу сказать, что, если вся община мужественно выдержит испытание, конец будет близок[908]908
  51. Ibid., 105–6.


[Закрыть]
.

Движение за отказ от регистрации имело большой успех. Вскоре местные тюрьмы были переполнены, и сатьяграха получила некоторую поддержку среди местного белого населения. В январе 1908 года правительство Трансвааля согласилось вести переговоры об отмене «Черного закона» в обмен на обещание Ганди обеспечить добровольную регистрацию всех азиатов, которую впоследствии можно было бы узаконить поправкой к Закону об ограничении иммиграции. Многие последователи чувствовали себя преданными, потому что Ганди заключил эти соглашения за закрытыми дверями. Когда дело касалось сложных переговоров, определявших практические договоренности между людьми, даже Ганди было трудно устоять перед удобством и соблазном переговоров в узком кругу экспертов.

Многие последователи к тому же не видели морального и политического различия между принудительной и добровольной регистрацией. Ганди объяснял в «Индиан опиньон», что добровольное подчинение закону – поступок, с моральной точки зрения совершенно иной, чем покорность принуждению:

Я не удивлен, что вы не можете этого понять. Закон принуждал нас зарегистрироваться; это было унизительно. Вот что такое принудительная регистрация. Но если мы сами, по своей воле, заведем такой же реестр, это избавит нас от бесчестья и даже покажет наше великодушие. Возьмем пример. Если я, оказывая услугу другу, мою ему ноги или выношу его утку, это укрепит нашу дружбу, принесет мне внутреннее удовлетворение и доброе мнение окружающих. Другой, хотя и не любит такую работу и считает ее унизительной, может делать то же самое либо по принуждению, либо ради денег. Мы сочтем его низким и будем смотреть на него как на раба. Мы назовем его подлым. Ему самому будет стыдно за свою работу. Если кто-нибудь застанет его за этим занятием, он постарается спрятаться. На самом деле он грешник и никогда не будет счастлив в душе. Разница между добровольной и принудительной регистрацией примерно такова же[909]909
  52. Collected Works, 8:77–78


[Закрыть]
.

Как и в контрактах законтрактованных рабочих, потенциальная кабала становилась свободным выбором благодаря предварительному добровольному согласию.

Ганди также отвечал критикам, которые утверждали, что закон будет применяться независимо от того, зарегистрируются они добровольно или нет, и что, проходя регистрацию по собственной воле лишь для виду, «то, что вы называете добровольным, оказывается запятнанным и принуждением, и корыстью». В ответ Ганди перевел свою аргументацию на духовный уровень, настаивая на том, что само объединение людей для сопротивления изменило смысл добровольной регистрации и даже послужил высшему благу всего человечества:

Если бы нами в какой-то момент двигал страх, мы не смогли бы продержаться против правительства 16 месяцев, как мы это сделали. Опасаясь нашей силы – силы нашей истины – правительство согласилось на добровольную регистрацию. <…> В добровольной регистрации, несомненно, есть элемент корысти. Если человек, живущий как слуга Бога, целиком посвящает себя служению людям или всем живым существам, им также движет корысть в стремлении быть в присутствии Бога, трудиться ради нирваны. Мы почитаем такого человека. Если бы таких было много на свете, мы увидели бы этот мир исполненным святости, процветания, мира, счастья и единства, а не нечестия, страданий, нищеты, голода и болезней, которые видим в нем сегодня[910]910
  53. Ibid., 8:78


[Закрыть]
.

Критикам, указывавшим, что добровольная регистрация все еще включала снятие отпечатков пальцев, некогда бывшее главным символом унижения по «Черному закону», Ганди отвечал: «Мы были против отпечатков пальцев лишь до тех пор, пока они были телом, в которое вселился этот сатанинский закон», – теперь это уже не так, поскольку отпечатки пальцев стали добровольным выбором недавно обретшего самосознание индийского народа[911]911
  54. Ibid., 8:80. Also Gandhi, Satyagraha in South Africa, 162.


[Закрыть]
. Однако он развил свой довод о том, что образованные люди не должны сдавать отпечатки пальцев:

Образованных, состоятельных и уважаемых людей можно узнать по их знаниям и внешности. Для них унизительно даже то, что их просят сдать отпечатки пальцев. С этой точки зрения нет ничего дурного в том, что неграмотные, личность которых иначе не установить, должны сдавать отпечатки пальцев. Напротив, это обеспечило бы им самую полную защиту[912]912
  55. Collected Works, 8:79.


[Закрыть]
.

Как и в случае с законами об исключении китайцев, международная мобильность и сама возможность быть по-настоящему свободным человеком зависели от определенного классового статуса и способности окружать себя атрибутами «цивилизации».

Убедить удалось не всех индийцев. Один из несогласных едва не забил Ганди до смерти, когда тот шел регистрироваться. Но большинство индийцев все же зарегистрировались и сдали отпечатки пальцев. Однако генерал Смэтс впоследствии отрицал, что соглашался отменить «Черный закон», и многие индийцы снова винили Ганди в том, что он вел переговоры с южноафриканским правительством, не считаясь с мнением общины в целом. После 1909 года сатьяграха пошла на спад, и Ганди удалился на общинную ферму Толстого, где оттачивал теорию сатьяграхи и наиболее подходящий для нее образ поведения. Он экспериментировал с формами саморегуляции, включавшими диету, физическую подготовку, безбрачие и самообеспечение, подчеркивая, что для участия в сатьяграхе необходима сила духа и тела. Он также экспериментировал с формами социальной организации для поддержания дисциплины среди обитателей фермы, включая требование открытой публичной отчетности обо всех деньгах[913]913
  56. Gandhi, Satyagraha in South Africa, 123, 146.


[Закрыть]
.

Разработка новых иммиграционных законов для Южно-Африканского Союза с 1911 по 1913 год вызвала возрождение движения сатьяграхи. Спор шел о свободном передвижении между штатами Союза, об определении домицилия, несовершеннолетних, законных браков и жен, о праве образованных индийцев свободно въезжать в Южную Африку и о сохранении регистрационного сбора в Натале. Многие из этих вопросов вращались вокруг сугубо технических юридических различий и формулировок, которые могли быть еще тоньше, чем различие между принудительной и добровольной регистрацией. Ганди-юрист стал неотделим от Ганди-моралиста. Большинство компромиссов, в конечном счете записанных в закон, сводились к обещанию не применять закон строго и оставлять за чиновниками право по своему усмотрению выдавать специальные разрешения отдельным индийцам[914]914
  57. GB-PP Cd7111, Correspondence Relating to the Immigrants Regulation Act and Other Matters Affecting Asiatics in South Africa (1913); Huttenback, Gandhi in South Africa, (Ithaca: Cornell UP, 1971) 324–29.


[Закрыть]
. Положения южноафриканского закона 1885 года, с которых началось все сопротивление, остались нетронутыми – их лишь переформулировали в духе «канадского принципа» дискреционного исключения по «экономическим» причинам.

Ганди покинул Южную Африку в 1914 году, удовлетворенный тем, что истина хотя бы частично восторжествовала. На практике Южная Африка так и не выполнила большинство дискреционных обещаний. Однако юридические соглашения Ганди помогли вывести миграционное право из рук народного самоуправления и передать его в сферу административной компетенции. Но, делая это, он сохранил сильные моральные обертоны миграционного контроля, представляя технические детали и оправдания пограничного контроля как одухотворенные идеалы личной идентичности и политической принадлежности. Он превратил участие в применении иммиграционных законов из вопроса политической необходимости и национальной чести, как это было у японцев, в индивидуальный моральный императив.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю