Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 39 страниц)
12
Границы по всему миру, 1907—1939
В 1936 году Гарри Лафлин проанализировал иммиграционные законы всех стран и колоний Америки для Бюро евгенических записей Института Карнеги. В своем отчете он настаивал на том, что каждая нация вправе и даже обязана контролировать и отбирать иммигрантов – это дело ее внутренней политики:
Каждой расе на ее собственной территории все человечество должно предоставить право сохранять свою собственную расовую целостность. Право стремиться к расовой целостности подобно стремлению к счастью; это одна из тех вещей, которые не даются одной человеческой группой другой, но являются неотъемлемым правом. Иностранец в принимающей стране находится там либо благодаря своей военной доблести – как завоеватель, либо с дозволения принимающей страны – а не в соответствии с какими-либо неотъемлемыми правами, моральными или правовыми[915]915
1. Harry Laughlin, The Codification and Analysis of the Immigration-Control Law of Each of the Several Countries of Pan America, analysis volume (New York: Report of the Eugenics Record Office of the Carnegie Institution, 1936), 95.
[Закрыть].
Для Лафлина фрагментированный мир самоопределяющихся политических, социальных и расовых единиц был источником и объектом прав человека. Далее он утверждал, что регулировать иммиграцию договором, а не законом, значило отказываться от фундаментальных прав, связанных с суверенитетом. Договоры годятся лишь для удобных процедур вроде единообразия паспортов, но не для того, чтобы поддерживать стандарты отбора. Он признавал, что международное передвижение путешественников и временных иностранцев следует поощрять как коммерческое благо и миротворческую деятельность. Но эту сферу сношений следует отгородить твердыми законодательными различиями между гражданами, путешественниками и иммигрантами. Целостность социально-территориальной единицы была первым моральным приоритетом.
По мнению Лафлина, этот мир границ и территорий лучше всего поддерживать с помощью стандартизированных иммиграционных законов. Его отчет завершался образцовым законом об иммиграционном контроле[916]916
2. Ibid., 151–60.
[Закрыть]. Он начинался с утверждения, что нация обладает исключительной и суверенной властью над иммиграцией, и затем предлагал статьи, которые проводили правовые различия между приезжими и иммигрантами; устанавливали формулу квоты; задавали стандарты отбора, основанные на потенциале ассимилируемости, измеряемом антропометрией, умственными тестами и стандартами здоровья; требовали проверок благонадежности; излагали четкие процедуры экспатриации, депортации, натурализации, выдачи паспортов и регистрации иностранцев; и учреждали соответствующий институциональный механизм и полномочия для исполнения законов. Каждая нация могла подгонять детали под свои нужды. Но чтобы вообще сохранить национальную автономию, требовалось, чтобы эти детали были почерпнуты из самых передовых и научных законодательных моделей.
Хотя Лафлин использовал лексику самоопределения, на деле он предлагал механизм стандартизации глобальных норм и регулирования. Его предложение могло восприниматься всерьез в 1930-е годы, потому что многие люди уже пришли к убеждению, что оно отражает мир таким, каким он был на самом деле, – мир изначально различных наций, ищущих наилучшие способы защитить свою целостность от внешних вызовов. В определенной степени эти люди были правы. Принципы и механизмы суверенного пограничного контроля, некогда созданные для ограничения участия азиатов в глобальных сношениях, стали всеобщими. Пограничный контроль превратился в предпосылку, а не результат суверенитета и самоуправления. Открыто евгеническая точка зрения Лафлина не пережила Вторую мировую войну, но остальная часть его предложения до сих пор очерчивает основные варианты, из которых исходит большинство рассуждений о миграционной (теперь чаще называемой «иммиграционной») политике.
Распространение принципов и практик миграционного контроля было сложным процессом. Каждое конкретное заимствование и приспособление происходило в особых исторических обстоятельствах. Но в долгосрочной перспективе подражание, дипломатическое давление, международные конференции, легкость воспроизведения устоявшихся прецедентов и приверженность тому, что считалось самыми передовыми правовыми и научными методами, – все это создавало широкий консенсус относительно параметров и обоснований миграционного контроля. Даже нововведения, такие как американские законы о квотах 1920-х годов, подавались как попытки усовершенствовать существующие механизмы и примирить принцип международного равенства всех народов с правом нации определять состав собственного населения. Хотя не все соглашались, что закон о квотах действительно достигал такого примирения, этот закон все же задавал технические стандарты миграционного контроля во всем мире. Институты, возникшие как исключительные меры, необходимые для защиты идеалов самоуправления от угроз нецивилизованного мира, превратились теперь в незаменимые технологии управления населением. Их принятие стало предпосылкой для признания государства самоопределяющимся в международной системе.
Распространение политикиРаспространение миграционных законов не было лишь ответом на рост числа мигрантов. Многие страны вводили ограничительные законы задолго до появления сколько-нибудь значительной миграции. Их принятие во многом определялось представлением о том, как цивилизованная страна должна определять свои социальные и политические границы. И действительно, законы и приемы неоднократно перенимались как новейшие методы при почти полном отсутствии доказательств их эффективности, а часто и вопреки доказательствам обратного. Провалы правоприменения редко истолковывались как повод усомниться в действенности самих методов и уж тем более в базовой необходимости пограничного контроля. Скорее их истолковывали как свидетельство несостоятельности государства или института, применявшего закон, либо моральной ущербности мигрантов, уклонявшихся от него. Тем не менее принятие иммиграционных законов также подразумевало намерение развивать административные, правовые и политические структуры, способные обеспечивать исполнение таких законов, – не только внутри страны, но и как часть международной системы приемлемой документации и категоризации.
Собранная Лафлином коллекция реальных миграционных политик в обеих Америках показывает, что к 1930-м годам они уже значительно сблизились по формальным принципам и методам. Все они строились на контроле и надзоре на границе. Почти все ограничивали въезд иммигрантов по признаку здоровья, судимости и политических взглядов (то есть мятежников, анархистов, радикалов). Большинство также требовало, чтобы иммигрант до отъезда обеспечил себя документами, такими как паспорт, справка о здоровье, справка о несудимости или свидетельство о благонадежности. Отношение к законтрактованному труду варьировалось сильнее всего: от выборочного поощрения до абсолютного запрета. Законы в колониальных владениях в Карибском бассейне были самыми разнородными, часто все еще опираясь на законодательство XIX века, поощрявшее и контролировавшее плантационный труд. Независимость приносила законодательную однородность.
В большинстве случаев формальное сближение достигалось задолго до появления значительных миграционных потоков. Это особенно касалось законодательства, основанного на расе. Из двадцати двух независимых государств Америки восемнадцать явно исключали азиатов, хотя имели крайне мало опыта взаимодействия с азиатской миграцией или вовсе его не имели. Оставшиеся четыре – Аргентина, Бразилия, Чили и Перу – поддерживали (наряду с Панамой) самые обширные дипломатические отношения с Азией и потому были наиболее сдержанны в методах регулирования: Бразилия включила их в более широкую систему национальных квот, тогда как Перу и Чили исключали их посредством административных указов[917]917
3. Diego Lin Chou, Chile y China: inmigración y relaciones bilaterales (1845–1970) (Santiago: Instituto de Historia and Centro de Investigaciones Diego Barros Arana, 2004), 208–14; Adam McKeown, "Inmigración china al Peru, 1904–1937: Exclusión y negociación," Histórica 20 (1997): 59–91.
[Закрыть]. Большинство этих государств запретили азиатам въезд, когда их миграция была в лучшем случае тонкой струйкой, – например, Эквадор в 1889 году, Гватемала в 1896 году, Никарагуа и Коста-Рика в 1897 году. Ими двигало общее представление, что цивилизованная нация должна заранее защитить себя от того, что в законе Коста-Рики называлось «вредоносной расой»[918]918
4. Ch-AFA 02–23.5.2; Diego Lin Chou, Los Chinos en Hispanoamérica (San José, Costa Rica: Sede Académica, FLASCO, 2002), 42–43; US-FR 1907, 593–98;
[Закрыть].
Такое распространение миграционных законов в Америках не позволяет считать диффузию политики функциональным ответом на общие экономические и структурные вызовы[919]919
5. My understanding of institutional diffusion is based on Paul DiMaggio and Walter Powell, "The Iron Cage Revisited: Institutional Isomorphism and Collective Rationality in Organizational Fields," American Sociological Review 48 (1983): 147–60; Zachary Elkins and Beth Simmons, "On Waves, Clusters, and Diffusion: A Conceptual Framework," The Annals of the American Academy of Political and Social Science 598 (2005): 33–51; Thomas Franck, "Legitimacy in the International System," American Journal of International Law 82 (1988): 705–59; David Levi-Faure, "The Global Diffusion of Regulatory Capitalism," Annals of the American Academy of Political and Social Science 598 (2005): 12–32; John Meyer and Brian Rowan, "Institutionalized Organizations: Formal Structure as Myth and Ceremony," American Journal of Sociology 83 (1977): 340–63; and George Thomas et al., Institutional Structure: Constituting State, Society and the Individual (London: Sage, 1987).
[Закрыть]. Скорее принятие этих законов следует понимать как часть распространения институтов и идеологий управления населением, необходимых для международного признания современным национальным государством. В Европе в 1920-е годы трудно разделить роль внутреннего и международного давления, потому что рост иммиграционных ограничений шел рука об руку с ростом государств всеобщего благосостояния и расширением избирательного права, которые требовали более тщательного разграничения граждан и неграждан и их прав на работу и пособия. Расширение электоральной политики также побуждало политиков продвигать пограничные меры, которые, как считалось, защищали внутреннюю экономику и заработную плату[920]920
6. Frank Caestecker, Alien Policy in Belgium, 1840–1940: The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens (New York: Berghan Books, 2000); Leo Lucassen, "The Great War and the Origins of Migration Control in Western Europe and the United States (1880–1920)," in Regulation of Migration: International Experiences, ed. Anita Böcker et al., 45–72 (Amsterdam, 1998).
[Закрыть]. Но заимствование миграционных законов даже теми государствами Америк, у которых не было ни значимых институтов благосостояния, ни миграционных потоков, ни промышленной рабочей силы, ни электоральной политики, подчеркивает важную роль глобальных норм, власти, направляемого знания и стандартизированных возможностей в распространении политики. Пограничный контроль больше не был лишь возможным следствием самоуправления, а стал предпосылкой признания самоуправляющимся государством, демократическим или нет.
Даже в странах Америки, принимавших значительную миграцию, мало свидетельств того, что заимствованные ими модели были самыми эффективными. В основном эти модели ассоциировались с могущественными государствами, такими как Британская империя и Соединенные Штаты, где они постепенно выковывались из компромиссов, дипломатии и накопленных решений об исключении азиатов в конце XIX века. Но к 1920-м годам, после того как этот специфический исторический опыт был вписан в более общие миграционные законы, они обрели статус универсально применимых моделей. Временами Соединенные Штаты распространяли свои модели путем прямого давления на соседние государства, чтобы те координировали миграционную политику или принимали более приемлемые стандарты обращения с гражданами США. Но как только эти модели укоренились, установить альтернативы стало трудно. Необходимость проверять мигрантов до отъезда, снабжать их надлежащими документами и участвовать в дипломатии и коммерции, связанных с миграцией, означала, что многие государства и компании уже приспособились к институциональным стандартам регулирования мигрантов задолго до того, как приняли соответствующие законы или указы.
На практическом уровне знание об этих моделях и их работе распространялось через сети экспертов, дипломатов, консультантов, юридические труды и научную мысль. В поисках прецедентов и принципов эти советники неоднократно указывали на транстихоокеанские миграционные законы как на ключевой источник – по крайней мере до тех пор, пока не появились производные примеры, в которых расовое разделение было менее явным. На более абстрактном уровне стимул заимствовать эти модели был неотделим от более общих идей и институтов, формировавших складывающуюся международную систему, включая те, что определяли современный суверенитет, научный расизм, объем индивидуальных прав и влияние иммиграции на национальное благосостояние и общественный организм. Не формулировать миграционный контроль в этих терминах означало отказываться вести себя как цивилизованное общество, отвергать научные методы и ставить себя вне мирового исторического прогресса. Сама готовность принимать стандартные модели, даже без какой-либо реальной способности их применять, демонстрировала намерение участвовать в глобальном порядке, одновременно укрепляя легитимность этого порядка.
Помимо установления глобальных стандартов физической и психической пригодности, расы и семьи, распространение миграционных законов также утвердило индивидов как основной объект и продукт глобального регулирования. Процесс документирования, легализации и объявления мигрантов незаконными исходил из того, что сами мигранты несли основную ответственность за свой статус. Регулирующие органы лишь расследовали и подтверждали заявления индивида. Такое понимание помогало оправдывать бесконечное подавление частно организованной миграции, которая напрямую не сотрудничала с официальным регулированием. Оно также создавало стандартизированный объект регулирования, существовавший наряду со стандартизированными методами и принципами. Как утверждают Дэвид Стрэнг и Джон Мейер в своем обсуждении глобального распространения современных институтов в целом, «тщательный анализ ограниченного индивида, рационализированной организации и целенаправленного общества создает мощные стандартизирующие силы. Вовлеченные процессы диффузии прямо противостоят внутренней рационализации, к которой стремится модернизационный процесс, и предполагают ее анализ. Современные участники, чья уникальность и автономия превозносятся больше всего, как раз и есть те, кто более всего подвержен унифицирующим эффектам диффузии»[921]921
7. David Strang and John Meyer, "Institutional Conditions for Diffusion," Theory and Society 22 (1993): 506.
[Закрыть]. Иными словами, почти бесконечное умножение уникальных индивидов было не вызовом регулирующим институтам и категориям, а их продуктом. Теоретически умножение индивидуальных различий ограничено лишь абстрактным понятием общей человечности. Но именно это свойство охватывать почти бесконечные различия требует, чтобы особые привилегии и различия выравнивались через равное обращение и стандартизированные процедуры. Институты, обеспечивающие эти процедуры, не универсальны, а размещены в конкретных нациях, которые сами входят в международное общество, определяемое формальным равенством и стандартизированной уникальностью всех членов.
Индивидуализация объектов регулирования позволяет проводить категориальные различия, то есть различия, определяемые стандартизированными критериями, а не порождаемые через социальные сети[922]922
8. On categories and networks, see Charles Tilly, Durable Inequality (Berkeley: University of California Press, 1999).
[Закрыть]. Поскольку индивидов стали рассматривать как физических носителей различий, их можно было легче различать и перегруппировывать с помощью стандартизированных матриц различий. Эти матрицы, в свою очередь, определяли критерии проведения различий между индивидами (физические черты, здоровье, род занятий, результаты тестов, документы об образовании и т. д.) или нациями (ВВП, флаги, конституционное устройство, культурное наследие, ландшафт, ресурсы и т. д.). Большинство институтов, которые идентифицируют и категоризируют индивидов, – ключевые части инфраструктуры самих наций, берущие на себя основную работу по выстраиванию надлежащих отношений с гражданами, негражданами и множеством возможных промежуточных градаций. Эта работа – важнейший аспект участия в международном обществе наций.
Конечно, приемлемые критерии различий остаются значительным предметом споров. Но рамки этих споров задаются понятиями и процедурами, которые изначально были установлены как часть новых регулирующих институтов. Идеал индивидуализированных случаев, подлежащих равному обращению, столь же фундаментален для современных бюрократических процедур и идеологий свободного рынка, как и для антидискриминационного активизма и эгоцентрических требований не быть загнанным в жесткие рамки, а быть признанным за свои уникальные качества. Борьба между сторонниками этих разных позиций ведется по поводу интерпретации и легитимности определенных категорий, а не по поводу самого процесса категоризации на основе индивидуальных качеств. Даже самые решительные противники расовых и национальных ярлыков всё равно поддерживают вложение огромных ресурсов в преобразование индивидуального опыта в такие категории, как беженец, рабочий, выпускник колледжа или американец азиатского происхождения. Социальные сети, которые продолжают порождать альтернативные идентичности, основанные на отношениях, а не на индивидуальных качествах, либо скрываются за туманом таких понятий, как коррупция, традиция, незаконность и неформальность, либо изображаются как радикально новый вызов стабильным и традиционным идентичностям.
Законы, призванные регулировать азиатскую миграцию, не в полной мере обеспечили равное обращение и индивидуализацию, поскольку были нацелены на исключение частей мира из участия в этих процессах. Но они задали образец для последующих уточнений, которые в конечном счете вытеснили наиболее явные формы дискриминации во имя более широкого включения. То, что начиналось как метод тщательного регулирования и ограничения участия определенных народов в семье народов, таким образом разрослось до самой структуры международной системы.
Распространение автономииРаспространение миграционной политики редко было гладким процессом приспособления и применения стандартных моделей. Чаще оно опосредовалось борьбой и переговорами, взаимным обучением, которое приводило к более тщательному определению требований и параметров приемлемой политики. В таких местах, как Центральная Америка и Карибский бассейн, где давление США на внутреннее иммиграционное регулирование было наиболее сильным, государства часто сопротивлялись этому давлению. Но в долгосрочной перспективе все пути вели к более строго охраняемым границам с законодательством, основанным на американских моделях.
Помимо расовых исключений, государства по всей Америке также вводили медицинские осмотры иммигрантов, которые были явно основаны на американских моделях[923]923
9. US-FR 1905, 704–5; 1906, 1186–88.
[Закрыть]. Хотя американские чиновники в целом были рады видеть установление общих стандартов, их раннее применение часто вызывало практические трудности, когда они шли вразрез с необходимостью защищать интересы американских граждан за рубежом. Но в делах, возникавших в 1900-х годах и связанных с отказом во въезде американским гражданам азиатского происхождения на Гаити, в Панаму и Эквадор, американские чиновники в конечном счете предпочли подтвердить право, даже необходимость, суверенного государства контролировать миграцию по своему усмотрению – по крайней мере, в определенных рамках. На самом деле урок часто был адресован скорее американским дипломатическим представителям, которые придерживались устаревающих идеалов свободных сношений, чем местным властям. Например, когда американский консул в Гуаякиле Герман Дитрих попросил совета, как поступить с отказом Эквадора впустить американского гражданина Вонг Кун Хоу в 1908 году, Государственный департамент ответил ему, что у Соединенных Штатов нет оснований для возражений, «при условии, что такое исключение является результатом общего закона, разумно применяемого»[924]924
10. US-FR 1909, 245.
[Закрыть]. Но посол Чарльз Хартман так и не уяснил этот принцип. Когда американский гражданин Гу Куай попытался въехать в Эквадор в 1914 году, Хартман направил в эквадорское министерство иностранных дел ноту, полную ссылок на международное право о свободе передвижения, и спросил: «Будет ли лицо, имеющее паспорт надлежащей формы, выданный государственным секретарем Соединенных Штатов и удостоверяющий, что его владелец является американским гражданином, допущено на территорию Эквадора или нет?»[925]925
11. US-FR 1914, 286.
[Закрыть] Правительство Эквадора и Государственный департамент согласились, что такое лицо не будет допущено.
Но идея «разумного применения» оставляла США лазейку, чтобы возражать против местных законов, что могло привести к большей стандартизации. В 1904 году Гаити принял закон, запрещавший сирийцам въезжать в страну и владеть предприятиями. Подобные законы уже были приняты в Коста-Рике и Панаме без возражений со стороны Соединенных Штатов. Но преследование сирийцев на Гаити обещало быть гораздо более интенсивным, и относительно большая их доля претендовала на американское гражданство. Государственный департамент выступил с формальным протестом на том основании, что гаитянские законы были расплывчатыми и непоследовательными. В частности, он возражал против категории «любое лицо, именуемое сирийцем или так называемое в просторечии», и утверждал, что она не должна применяться к сирийцам с американскими свидетельствами о натурализации. Гаитянское правительство ответило, что многие документы о натурализации были поддельными и, что важнее, что Соединенные Штаты исключают китайцев независимо от их гражданства[926]926
12. US-FR 1905, 393–404, 532–50.
[Закрыть]. Соединенные Штаты никогда формально не отзывали свои возражения, но к 1905 году американский посол посоветовал сирийцам с американским гражданством закрыть свои предприятия на случай, если гаитянское правительство когда-нибудь попытается строго применять свои законы.
Соединенным Штатам действительно удалось добиться от гаитян отсрочки применения закона до 1911 года, но добились изменения самого закона лишь после того, как встали на сторону Гаити в ответ на угрозу вооруженной интервенции со стороны Франции и Великобритании. Когда гаитянское правительство возобновило применение закона в том году, британцы пригрозили прислать канонерки для защиты интересов британских подданных, а французы действительно это сделали. В ответ Соединенные Штаты выступили в поддержку права Гаити самостоятельно определять свою иммиграционную политику. Государственный секретарь Хантингтон Уилсон написал британскому послу письмо, в котором объяснял действие законов об исключении азиатов в Тихоокеанском регионе, и заключил: «Наше правительство не видит, на каких основаниях, с учетом применимых принципов международного права, оно было бы вправе оспаривать право Гаити исключать со своей территории лиц, отнесенных местным законом к нежелательным по открыто заявленным соображениям экономической и политической необходимости»[927]927
13. US-FR 1912, 534.
[Закрыть]. Американские чиновники также воспользовались этой возможностью, чтобы посоветовать гаитянским чиновникам изменить свои законы так, чтобы лучше защищать иностранные сношения. Гаитянские политики поддались угрозам и советам и наконец согласились разрешить дальнейшее проживание сирийцам, натурализовавшимся в иностранных государствах до 1904 года, – частичный, хотя и неполный жест в сторону равного обращения с постоянно проживающими иностранцами.
Мексика тоже нередко конфликтовала с Соединенными Штатами из-за азиатской миграции. Но при либеральном правительстве Порфирио Диаса, до 1911 года, эти конфликты, как правило, вращались вокруг приверженности Мексики свободному передвижению, а не вокруг попыток не допускать к въезду граждан США. С 1890-х годов Соединенные Штаты присылали советников, экспертов и дипломатов, чтобы побудить Мексику лучше регулировать въезд и выезд китайцев и других мигрантов, которые могли уклоняться от американских законов. Они предлагали Мексике проекты миграционного законодательства и соглашения о железных дорогах, подобные тем, что уже были заключены с Канадой. Но мексиканские чиновники оставались равнодушны к иммиграционным проблемам США[928]928
14. US-NWSC 52541/44; 53588/1B; Kevin Cott, "Mexican Diplomacy and the Chinese Issue, 1876–1910," Hispanic American Historical Review 67 (1987): 63–85; Amy Fairchild, Science at the Borders: Immigrant Medical Inspection and the Shaping of the Modern Industrial Labor Force (Baltimore: Johns Hopkins UP, 2003), 150–59; Erika Lee, At America’s Gates: Chinese Immigration during the Exclusion Era, 1882–1943 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 179–84.
[Закрыть]. Мексиканские чиновники считали: если «правительство Соединенных Штатов, располагая величайшими возможностями, так и не сумело найти работающие способы не допускать въезда китайцев на свою территорию», то долг Мексики – не в том, чтобы исправлять эту недоработку[929]929
15. Quoted in Cott, "Mexican Diplomacy," 76.
[Закрыть]. Некоторые чиновники, например президент Мексиканского совета здравоохранения Эдуардо Лисеага, дополняли эту позицию более позитивными доводами в пользу свободного международного передвижения. В частности, они выступали за то, чтобы во всем мире смягчить карантинные законы, отдав предпочтение более передовым внутренним санитарным режимам, призванным «охранять интересы общественного здоровья, не подрывая… интересов торговли и свободного общения людей»[930]930
16. Quoted in Fairchild, Science at the Borders, 150.
[Закрыть]. Цивилизованное государство должно формировать здоровье иммигрантов, а не наоборот.
Но китайцы не избегали дискриминации даже в такой благоприятной для сношений политической атмосфере. В докладе Министерства внутренних дел 1908 года высказывались серьезные опасения насчет здоровья и нравственности китайцев. По итогам доклада появилось новое иммиграционное законодательство, основанное на американских медицинских ограничениях, но с упором на заразные болезни, которые, как считалось, переносили азиаты. Чиновники в Соединенных Штатах были довольны, однако мера почти не помогла сократить трансграничную контрабанду, и в итоге Иммиграционное бюро закрыло мексиканскую границу для въезда китайцев. После 1916 года пришедшие к власти революционные и популистские правительства Мексики наконец подхватили факел народного самоуправления, часто открыто направленного против союза элит и иностранных экономических интересов. Североамериканский бизнес при этих режимах нередко чувствовал себя плохо, но исключение и высылку азиатов (многие из которых зарабатывали, снабжая иностранные рудники и сельское хозяйство) проводили с еще большим рвением[931]931
17. José Jorge Gómez Izquierdo, El Movimiento antichino en Mexico (1871–1934): Problemas del racismo y del nacionalismo durante la Revolución Mexicana (Mexico City: Instituto Nacional de Antropologla e Historia, 1991), 111, 140–43; Humberto Monteón Gonzalez and José Luis Trueba Lara, Chinos y Antichinos en México: Documentos para su estudio (Guadalajara: Gobierno de Jalisco, Secretarla General, Unidad Editorial, 1988), 23–25, 60–63.
[Закрыть]. В этом случае суверенный пограничный контроль родился из самого процесса сопротивления Соединенным Штатам, хотя и повторял давние тихоокеанские идеалы народного самоуправления, противопоставленного двойной угрозе – азиатам и капиталу.








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















