444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 5)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)

От города к нации

Поскольку право народов было сосредоточено на политическом сообществе, неудивительно, что миграцию оно понимало несколько нереалистично. Но даже в представлениях о политическом сообществе не было ясности, о каком масштабе идет речь. Естественно-правовое учение об общественном договоре строилось вокруг идей личного выбора, долга и благодарности, которые легче всего проявляются в местной среде. И действительно, решения о миграции и членстве чаще всего принимали именно местные сообщества. Тем не менее право народов гораздо легче читать применительно к большим государствам с далекими суверенами, правившими посредством закона и отвлеченной верности. Оба типа сообществ существовали на протяжении всего раннего Нового времени, но к концу XIX века крупное государство вырвало власть над членством и миграционным контролем у местных и частных организаций. Государственная централизация и возросшее соответствие территории, власти и социальной идентичности происходили в государствах по всему миру после середины XVIII века[73]73
  42. C. A. Bayly, Imperial Meridian: The British Empire in the World, 1780–1830 (London: Longman, 1989); Victor Lieberman, Strange Parallels: Southeast Asia in Global Context, c.800–1800 (Cambridge: Cambridge UP, 2003).


[Закрыть]
. Последующее изложение, однако, сосредоточится на атлантическом мире, опираясь на более обширные исследования изменений в членстве и контроле мобильности.

Право народов помогло указать путь к этому сдвигу в атлантическом мире. Но многие ключевые сдвиги коренились в идеалах неотчуждаемой свободы, равенства и самоуправления, которые право народов все дальше отодвигало в естественное состояние, уже утратившее значение. Растущее наступление на особые привилегии теперь возвращало эти идеалы в рамки народного государства. Попутно противопоставление гражданина и иностранца заняло место этих привилегий как основополагающее правовое и политическое различие. Территория, а не статус и преданность, все больше определяла юрисдикцию государства, и ограничения на физическую мобильность внутри национальных границ постепенно ослаблялись – хотя беспрепятственное перемещение через эти недавно укрепленные границы имело гораздо более неровную историю.

Задним числом видна определенная логика в том, что равенство перед законом, территориальный суверенитет, пограничный контроль, свобода передвижения внутри страны и приоритет национального регулирования над местным шли рука об руку. Но конкретные результаты едва ли были предопределены. Регулирование положения иностранцев в XIX веке во многом шло путем проб и строилось в условиях неопределенности. Даже сама необходимость какого-либо регулирования была предметом дискуссий. Важнее всего то, что местные сообщества могли использовать идеалы равенства, свободы и самоуправления так же легко и часто более убедительно, чем национальные правительства. Местные власти оспаривали национальные попытки идентифицировать граждан и контролировать мобильность как посягательства на права, которые должны принадлежать местной сфере. Тем не менее национальные правительства все больше узурпировали власть определять и делегировать обязанности и к концу XIX века даже монополизировали их исполнение.

До начала XIX века центральные власти и местные сообщества часто вели вялотекущую, но непрерывную борьбу за право устанавливать личность своих членов и управлять ими. В Испании, например, аристотелевские представления об общине и jus commune привлекались в защиту права сообщества определять собственных граждан и права каждого человека выбирать себе сообщество как естественного права всех людей. Принадлежность к местному сообществу определялась чувствами и местными связями, а не юридическими различиями или королевской прерогативой. Считалось, что эти основания гражданства существуют прежде королевского закона, и на них часто опирались, оспаривая право короля натурализовать придворных и купцов, не принадлежавших ни к какому местному сообществу. Как правило, королевское правительство при определении подданства следовало решению местного сообщества, рассуждая, что главные признаки верности королю и намерения подчиняться закону лучше всего видны в подчинении общинным обязанностям[74]74
  43. Herzog, Defining Nations.


[Закрыть]
. В Англии и ее колониях режимы местной принадлежности были более юридизированными и часто строились вокруг «фримена», который мог получить полные права члена сообщества разными путями: через ученичество, выкуп, занятие должности, наследство или особое пожалование. Детали различались от места к месту, но в целом они были достаточно схожи, чтобы создавать ощущение общей английской традиции[75]75
  44. Ibid., 178–83.


[Закрыть]
. В то же время именно ценности «свободы» и самоуправления, которые, как считалось, определяли эту традицию, могли оправдывать сопротивление вторжению центральной власти. Например, попытки парламента и короля влиять на законы о натурализации и миграции в североамериканских колониях стали одним из главных поводов к восстанию[76]76
  45. Zolberg, Nation by Design, 24–26.


[Закрыть]
.

Французский король обладал большей властью над регулированием передвижения и положением иностранцев, чем другие западноевропейские монархи XVIII века. Эта централизация создала основу для контроля за передвижением во время Французской революции, которую часто называют родиной современного паспорта. Поскольку современный паспорт – это международный документ, обращенный к другим государствам, революционный паспорт этому определению не отвечает. Отменив на короткое время с 1788 по 1792 год все ограничения на передвижение, революционеры затем усовершенствовали приемы Старого порядка: ограничивали выезд, контролировали передвижение внутри страны через местных чиновников и выдавали паспорта иностранцам, прибывавшим на границу. Борьба с бродяжничеством и защита государства от заговорщиков оставались важными публичными оправданиями внутреннего надзора[77]77
  46. Gérard Noiriel, "The Identification of the Citizen: The Birth of Republican Civil Status in France," in Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, ed. Jane Caplan and John Torpey, 28–49 (Princeton: Princeton UP, 2001); Peter Sahlins, "The Eighteenth-Century Citizenship Revolution in France," in Migration Control in the North Atlantic World: The Evolution of State Practices in Europe and the United States from the French Revolution to the Inter-War Period, ed. Andreas Fahrmeir, Olivier Faron, and Patrick Weil, 11–24 (New York: Berghahn Books, 2003).


[Закрыть]
. Но революция была важна тем, что придала централизаторским тенденциям XVIII века новую политическую ценность. Революционная Франция не должна была стать монархией, где государь управляет с помощью своей бюрократии клубком неравных привилегий, сословий и клик. Она должна была стать нацией граждан, где каждый человек равен перед законом. Соответственно, паспорт стал официальным документом национальной принадлежности, а не полуличным рекомендательным письмом. Нация сделалась ключевым критерием, отделявшим «нас» от «них», – хотя этот критерий определялся не столько территорией, сколько преданностью революции. Тем не менее основания для различения «нас» и «них» оставались расплывчатыми до конца XIX века. И в самом деле, к «ним», кого требовалось снабжать документами, рабочие и бродяги относились с тем же успехом, что и иностранцы[78]78
  47. Andreas Farhmeir, "Passports and the Status of Aliens," in The Mechanics of Internationalism: Culture, Society, and Politics from the 1840s to the First World War, ed. Martin Geyer and Johannes Paulmann, 95–96 (Oxford: Oxford UP, 2001); Gérard Noiriel, The French Melting Pot: Immigration, Citizenship, and National Identity, trans. Geofroy de Laforcade (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996 [1988]), 45–59; John Torpey, The Invention of the Passport: Surveillance, Citizenship and the State (Cambridge: Cambridge UP, 2000), 27–48.


[Закрыть]
.

Немецкие княжества с их более прозаическими заботами о финансировании помощи бедным заслуживают большей признательности за превращение паспорта в международный документ. Депортация бродяг из одной общины в другую была особенно хлопотной в небольших немецких юрисдикциях. Некоторые немецкие государства высылали тысячи людей в год, что приводило к хаосу депортаций и встречных депортаций. После 1816 года многие из них начали заключать договоры о взаимной депортации, по которым каждое государство обязывалось принимать обратно своих граждан, нуждавшихся в помощи бедным. Подобные договоры распространились по Западной Европе после 1860-х годов. Действенность этих договоров зависела от того, удастся ли надежно подтверждать документами гражданство депортируемых – так, чтобы родное государство не могло отказаться их принять, – и обязать людей иметь эти документы при себе в поездках[79]79
  48. Frank Caestecker, Alien Policy in Belgium, 1840–1940: The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens (New York: Berghan Books, 2000), 39–45; Andreas Fahrmeir, Citizens and Aliens: Foreigners and Law in Britain and the German States 1789–1870 (New York: Berghan Books, 2000), 20–28; Torpey, Invention of the Passport, 60–86.


[Закрыть]
.

В силу ли международных переговоров, страха перед болезнями и нищими, революционной идеологии или страха перед революционной идеологией, на рубеже XVIII и XIX веков по всей Северной Атлантике распространилось различение гражданина и иностранца. Часто города и местечки первыми переосмысливали традиционные критерии принадлежности в категориях гражданства. Конституции Соединенных Штатов 1787 года и Нидерландов 1796 года одними из первых свели местные юрисдикции в национальные пространства с равными правами для всех граждан, хотя и через механизм распределения полномочий между местными и центральными властями, а не через отмену местных прерогатив. В других местах права граждан приходили с принятием наполеоновских кодексов после французских завоеваний. Третьи государства возводили национальный пограничный контроль, законы о депортации и регистрации, чтобы защититься от революционных подрывных элементов. Как и во Франции, все это не обязательно означало решительный перелом в способах устанавливать личность подданных и контролировать передвижение. Наполеоновские правила часто требовали от рабочих и ремесленников иметь при себе трудовые книжки, куда записывалась история их занятости, что прямо связывало мобильность с нуждами работодателей и промышленности. «Бродяжничество» тоже набирало вес как общественная проблема. Росло ли бродяжничество в этот период на самом деле или нет, но число работных домов, домов призрения, арестов и депортаций бродяг, безусловно, росло. Эти учреждения требовали значительных государственных расходов и потому еще больше побуждали систематизировать установление личности мигрантов. Простое различение иностранца и гражданина постепенно уточнялось, превращаясь в градации – граждане, резиденты, постоянные жители и временные иностранцы, – которые определяли доступ к социальной помощи и то, подлежит ли человек высылке[80]80
  49. Fahrmeir, Citizens and Aliens, 101–8; Leo Lucassen, "Revolutionaries into Beggars: Alien Policies in the Netherlands, 1814–1914," in Migration Control in the North Atlantic, 178–91; Matt Matsuda, The Memory of the Modern (New York: Oxford UP, 1996), 121–32; Maarten Prak, "Burghers into Citizens: Urban and National Citizenship in the Netherlands during the Revolutionary Era (c, 1800)," in Extending Citizenship, Reconfiguring States, ed. Michael Hanagan and Charles Tilly, 17–36 (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1999); Zolberg, Nation by Design, 72–76, 88–96.


[Закрыть]
.

Реальное исполнение законов об иностранцах, трудовых книжках и депортации было хаотичным. Невообразимое множество законов, бумаг и отметок выпускали и проверяли самые разные местные чиновники – с разными полномочиями, неодинаково компетентные и нередко падкие на взятки. Проверки могли проходить на границах, на внутренних контрольно-пропускных пунктах, при регистрации на постоялых дворах и при случайных встречах с полицией и солдатами на дороге. Со своей стороны, работодатели и сочувствующие местные жители часто помогали иностранцам обходить законы, получать доступ к помощи и избегать депортации. Усиление надзора за низшими классами и возможными революционерами также вызывало у многих состоятельных людей недовольство необходимостью носить с собой бумаги, особенно те, где отмечались их физические приметы: они считали, что такие документы годятся только для бродяг и прочих сомнительных типов. К 1830-м годам, когда страхи перед революционной подрывной деятельностью улеглись, большинство представителей элиты путешествовали без паспортов[81]81
  50. Fahrmeir, Citizens and Aliens, 118–23.


[Закрыть]
. К середине XIX века более быстрый и дешевый транспорт еще сильнее затруднил надзор. Вслед за элитой путешествовать без препятствий стал рассчитывать и растущий средний класс с его туристическими устремлениями, что стирало различия между богатыми и бедными, которые некогда делали классовое профилирование эффективным орудием контроля. В то же время промышленники в поисках рабочей силы размахивали мощной идеологией laissez-faire, осуждая ограничения мобильности на всех уровнях.

Любые новые законы о регулировании передвижения приходилось оправдывать гуманитарными соображениями или гигиеной. Многие из важнейших шагов в пограничном регулировании были сделаны, когда между Азией и Европой возводили барьер против эпидемий. В 1770-е годы Россия, опираясь на свои сильные позиции во внутреннем контроле за передвижением, первой проложила систематический санитарный кордон через Черное море, чтобы не допустить проникновения чумы, а затем и холеры из Османской империи. К 1830-м годам вдоль Дуная была создана цепь станций с систематическими правилами, регулярным карантином и требованиями предъявлять санитарные свидетельства[82]82
  51. Daniel Panzac, Quarantines et Lazarets: L’Europe et la Peste D’Orient (Aix-en-Provence: Édisud, 1986).


[Закрыть]
. Как и большинство мер миграционного контроля, этот кордон в конечном счете оказался неэффективным. К 1890-м годам немцы почувствовали себя обязанными помогать патрулировать укрепленную границу между Россией и Польшей – первоначально созданную, чтобы ограничить выезд из России, – чтобы сдержать поток холеры в Германию. Законы о пассажирах, регулировавшие условия на кораблях, например принятые в Великобритании и Соединенных Штатах с 1803 года до середины века, также служили оправданием государственного вмешательства в частное предпринимательство. Даже в Англии середины века, где господствовали идеология laissez-faire и страх перед государственными расходами, исполнение пассажирских законов привело к созданию первой в стране экспертной бюрократии, которая редко уклонялась от вмешательства в частные дела судовладельцев и брокеров. В Нью-Йорке эти заботы привели к созданию в 1855 году государственной иммиграционной станции Касл-Гарден, чтобы помогать мигрантам и не отдавать их в руки недобросовестных посредников[83]83
  52. Abbot, Immigration, 21–58; Oliver MacDonagh, A Pattern of Government Growth 1800–1860: The Passenger Acts and Their Enforcement (London: MacGibbon and Kee, 1961); Zolberg, Nation by Design, 105, 111–12, 145–47.


[Закрыть]
.

Однако в целом вторая половина XIX века была эпохой ограниченного пограничного контроля. Революционные восстания 1848 года вызвали кратковременный всплеск надзора за мигрантами в Западной Европе, но с 1860-х по 1880-е годы паспортные требования и большинство внутренних проверок документов были отменены в странах по обе стороны Атлантики. Конституции Боливии, Эквадора, Мексики, Перу и Уругвая даже оговаривали, что иностранцы могут свободно передвигаться без паспортов[84]84
  53. Lloyd, Passport, 115.


[Закрыть]
. К концу столетия даже Россия, которую нередко выставляли воплощением деспотического надзора, начала ослаблять контроль над внутренними передвижениями[85]85
  54. Burds, Peasant Dreams.


[Закрыть]
. Это не означало, что документы были не нужны. В Соединенных Штатах свободные цветные часто имели при себе паспорта и рекомендательные письма, чтобы защититься от притеснений со стороны местных чиновников[86]86
  55. Hunt, American Passport, 15–17.


[Закрыть]
. В Европе менее состоятельные путешественники могли предъявлять паспорта, чтобы избежать призыва в армию. Путешественники из среднего класса даже находили их полезными, хотя бы затем, чтобы получать посылки на местной почте. Однако другие путешественники обнаруживали, что отсутствие документов могло помочь им избежать высылки, поскольку все меньше стран соглашалось принимать депортированных без ясных доказательств их национальной принадлежности. В самом деле, даже когда границы открывались, в некоторых странах, таких как Бельгия и Германия, число депортаций росло[87]87
  56. Caestecker, Alien Policy, 39–45; Leo Lucassen, "A Many-Headed Monster: The Evolution of the Passport System in the Netherlands and Germany in the Long Nineteenth Century," in Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, ed. Jane Caplan and John Torpey, 235–55 (Princeton: Princeton UP, 2001).


[Закрыть]
. Эта пора свободного передвижения была не столько отменой контроля, сколько передышкой, пока право устанавливать личность переходило от местных властей к центральным.

2
Глобальная миграция, 1840—1940

Массовые миграции XIX и начала XX века были всемирным явлением. От Северной Атлантики до южной части Тихого океана едва ли хоть один уголок земного шара остался незатронутым миграцией. Эти миграции были сходны по масштабам и организации, все были связаны процессами современной промышленности и глобализации: новые транспортные технологии; заселение окраин; производство, переработка, перевозка и сбыт сырья и промышленных товаров; производство пищи, жилья и одежды для людей, занятых в этих промышленных и распределительных сетях. Это был поистине глобальный процесс, развивавшийся одновременно с укреплением международной системы государств.

В большинстве исторических трудов эпоха массовых миграций описывалась как трансатлантическое явление. Если о миграциях за пределы Атлантики вообще вспоминают, то обычно как об ограниченном числе законтрактованных рабочих, которых принуждали служить европейцам. Эта историческая память не случайна. На ней основаны самые широкие глобальные идентичности: Восток и Запад, Север и Юг, первый и третий миры, а также либеральные и нелиберальные регионы современной международной системы. Она соответствует изображению европейских мигрантов как первопроходцев, осваивавших окраины и строивших новые нации, несших личную инициативу и прогресс на передний край мировой истории. Азиаты же, напротив, запомнились как отсталые и привязанные к земле крестьяне, неспособные участвовать в потоке современной истории иначе как обнищавшие временные мигранты, которых гонят с места чужой динамизм и насильственное вмешательство извне[88]88
  1. Sucheta Mazumdar, "Chinese and Indian Migration: A Prospectus for Comparative Research," in Chinese and Indian Diasporas: Comparative Perspectives, ed. Wong Siu-lun, 139–67 (Hong Kong: Centre of Asian Studies, University of Hong Kong, 2004).


[Закрыть]
. На самом же деле азиатские миграции были столь же многочисленны, как и атлантические, и организовывались через сходные сети. В середине XIX века значительная доля азиатов, отправлявшихся в Америку и Австралазию, могла создать плотно интегрированные модели глобальной миграции, соединявшие Восточное и Западное полушария. К концу века, однако, лишь небольшая часть азиатских мигрантов выезжала за пределы Азии. Государственное вмешательство и расово мотивированный миграционный контроль возвели барьер через Тихий океан, способствуя разделению мира на отдельные миграционные регионы.

Миграционные модели разделялись по регионам даже тогда, когда экономические силы, стоявшие за миграцией, становились все более интегрированными по всему миру. Механизмы контроля над передвижением азиатов принудительно воплощали на практике те самые образы и идеологии различия, которые изначально и породили этот контроль. Эти образы отсталой, неподвижной Азии помогли стереть азиатские миграции из исторической памяти и до сих пор формируют понимание азиатской миграции. Они помещают Азию за пределы исторической глобализации и выдают неравенство за следствие физической изоляции и культурных различий, а не за продукт взаимодействия и государственного вмешательства. На самом деле, однако, разделение мира на неравные регионы неотделимо от процессов интеграции.

Память о миграции

В новейших сборниках по истории миграции легко найти утверждения, подчеркивающие уникальность трансатлантической системы. Многие из них – просто констатация количественных показателей, например утверждение о том, что «случайно или по собственному выбору почти половина этих путешественников по миру осела в Соединенных Штатах»[89]89
  2. Virginia Yans-McLaughlin, "Introduction," in Immigration Reconsidered: History, Sociology, and Politics, ed. Virginia Yans-McLaughlin, 3 (New York: Oxford UP, 1990).


[Закрыть]
. Некоторые идут дальше и утверждают, что трансатлантическая миграция отличалась также и качественно, как, например, заявление о том, что «именно Северная и Южная Америка в XIX и XX веках служат великой сценой для миграционной драмы, где миграция приобретает необычайные масштабы. Если для других континентов миграция была средством ослабления демографического давления путем перемещения избыточного населения в районы с меньшей плотностью, то в Северной и Южной Америке проблема заключалась в обеспечении рабочей силой для обработки огромных массивов свободной земли, ожидающей возделывания»[90]90
  3. Ira Glazier and Luigi De Rosa, "Introduction," in Migrations across Time and Nations: Population Mobility in Historical Context, ed. Ira Glazier and Luigi De Rosa, 5 (New York: Holmes and Meier, 1986).


[Закрыть]
.

Другие утверждения об уникальности трансатлантической миграции призваны подчеркнуть все более глобальный характер современной миграции, например утверждение о том, что «хотя международные мигранты не были исключительно европейцами, подавляющее большинство прибывало с этого континента <…> До 1925 года 85 % всех международных мигрантов происходили из Европы, но с 1960 года Европа дает все меньшую долю эмигрантов в мировых миграционных потоках»[91]91
  4. Douglas Massey, "Why Does Immigration Occur? A Theoretical Synthesis," in The Handbook of International Migration: The American Experience, ed. Charles Hirschman, Philip Kasinitz, and Josh DeWind, 35 (New York: Russell Sage Foundation, 1999).


[Закрыть]
. В книге «Век массовой миграции» Хаттон и Уильямсон оправдывают свое исключительное внимание к Северной Атлантике тем доводом, что внутренние качества «современного „третьего мира“» привели к его изоляции от исторических процессов глобализации до недавнего времени. Эти регионы «были разделены дискриминацией, языком и обычаями. Они были разделены большими расстояниями и высокой стоимостью миграции. Они были разделены бедностью трудоизбыточных районов третьего мира, районов настолько бедных, что потенциальные эмигранты все равно не смогли бы оплатить переезд к бурно растущим рынкам труда ОЭСР»[92]92
  5. Timothy Hatton and Jeffrey Williamson, The Age of Mass Migration: Causes and Economic Impact (New York: Oxford UP, 1998), 249. In their more recent book, Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance (Cambridge: MIT Press, 2005), Hatton and Williamson pay much more attention to Asian migrations but take pains to downplay the volume and significance of that migration beyond the Atlantic. This chapter will refute their arguments.


[Закрыть]
. Помещая миграции за пределами Атлантики вне процессов глобализации, они превращают свой тезис о том, что глобализация ведет к экономической конвергенции, в тавтологию: глобализация вызывает экономическую конвергенцию, потому что только те места, которые конвергировали, считаются ареной глобализации.

Эти цитаты можно было бы списать на недостаток информации. Но именно готовность принимать эти допущения об азиатской миграции и служит основой этого недостатка знаний. Мало какой из этих томов уделяет сколько-нибудь заметное внимание регионам за пределами Атлантики – разве что чтобы подтвердить те же базовые допущения, вплоть до самих принципов сбора данных. Это видно в сравнительной работе Питера Эммера, который делит дальние миграции на межконтинентальные и прочие. Он относит к межконтинентальным русских, пересекавших Уральские горы, и французов, мигрировавших в Алжир, но не китайцев, отправлявшихся в Сингапур, и не хадрами, отправлявшихся на Яву. Насчитав пять-шесть миллионов межконтинентальных мигрантов из Африки и Азии с 1800 по 1960 год, он заключает: «Изучение миграции как части процесса европейской экспансии и сжатия ясно показывает, что европейцы участвовали в межконтинентальных миграциях гораздо активнее, чем африканцы и азиаты»[93]93
  6. Pieter Emmer, "European Expansion and Migration: The European Colonial Past and Intercontinental Migration; An Overview," in European Expansion and Migration: Essays on the Intercontinental Migration from Africa, Asia, and Europe, ed. Pieter Emmer and Magnus Mörner, 3, 10–11 (New York: Berg, 1992).


[Закрыть]
. Затем это различие становится основой для качественных суждений. В своем эссе «Была ли миграция благотворной?» он делит мировую миграцию на системы умеренного пояса и тропических плантаций, причем вторая почти целиком состоит из законтрактованных азиатов и африканцев. Далее он замечает, что вряд ли имеет смысл спрашивать, была ли азиатская миграция благотворной, «учитывая относительно небольшой объем как внутренней, так и внешней миграции», тем самым отрицая значимость большей части мира для понимания глобальных процессов[94]94
  7. Pieter Emmer, "Was Migration Beneficial?" in Migration, Migration History: Old Paradigms and New Perspectives, ed. Jan and Leo Lucassen, 113 (Bern: Peter Lang, 1999).


[Закрыть]
.

Различия Эммера могут показаться грубыми, но общее допущение о том, что азиаты не мигрировали, а те, кто мигрировал, состояли почти целиком из законтрактованных рабочих, которыми руководили европейцы, пронизывает большую часть литературы. Это допущение в некоторой степени понятно для индийской миграции, учитывая ее сравнительно жесткую организацию в рамках Британской империи для работы на плантациях, принадлежавших европейцам. Гораздо больше озадачивают изображение китайской зарубежной миграции как законтрактованной и неизменно заниженные оценки китайской миграции в западной научной литературе, колеблющиеся от 2 до 8 миллионов (что, как мы увидим, составляет менее половины всей китайской эмиграции)[95]95
  8. Lynn Pann, Encyclopedia of Chinese Overseas (Cambridge: Harvard UP, 1999), 62; Lydia Potts, The World Labour Market: A History of Migration (London: Zed Books, 1990), 70; and Walton Look Lai, "Asian Contract and Free Migrations to the Americas," in Coerced and Free Migration: Global Perspectives, ed. David Eltis, 230 (Stanford: Stanford UP, 2002). Dirk Hoerder, Cultures in Contact: World Migrations in the Second Millennium (Durham: Duke UP, 2002), 366–67, 377, and 389, has inconsistent numbers and notes that free migrants are not included in most estimates. But over two-thirds of his chapter on Asian migration from the 1830s to 1920s focuses on indentured migration to European plantations.


[Закрыть]
. Большинство этих цифр в конечном счете взяты из трех исследований Чэнь Да, Чэнь Цзэсюаня и Арнольда Мегера, в которых учитывалась только миграция законтрактованных рабочих[96]96
  9. Chen Ta, Chinese Migrations, with Special Reference to Labor Conditions (Washington, DC: Government Printing Office, 1923); Chen Zexuan, "Shijiu shiji cheng xing de tiaoyue huagong zhi" [The nineteenth-century Chinese contract labor system], Lishi yanjiu, no. 1 (1963); Arnold Meagher, "The Introduction of Chinese Laborers to Latin America: The ‘Coolie Trade,’ 1847–1874" (Ph.D. dissertation, University of California at Davis, 1975). David Northrup, Indentured Labor in the Age of Imperialism, 1834–1922 (Cambridge: Cambridge UP, 1995), 56, counts 386,901 indentured Chinese and 1,336,030 Indians. He does not count indenture in Southeast Asia.


[Закрыть]
. Но даже неполные данные о китайцах в «Международных миграциях» Ференци и Уилкокса, все еще самом широко используемом источнике статистики миграции, насчитывают 5,5 миллиона иммигрантов в Стрейтс-Сетлментс с 1881 по 1915 год, 3,7 миллиона выехавших из китайских портов с 1876 по 1901 год и 2,4 миллиона покинувших Гонконг с 1900 по 1924 год. Это уже дает до 8 миллионов китайцев за ограниченный период, не считая законтрактованных (в основном до 1874 года), из которых складываются другие оценки[97]97
  10. Imre Ferenczi and Walter Willcox, eds., International Migrations, vol. 1, Statistics (New York: National Bureau of Economic Research, 1929).


[Закрыть]
. Экстраполяция этих чисел легко могла бы дать гораздо большую цифру китайской миграции, если бы не допущение, что китайцы не мигрировали.

Одна недавняя история глобальной миграции называет причинами китайской миграции за границу и в Маньчжурию «плохое управление и восстания в императорском Китае, перенаселение и стихийные бедствия, а также колониальное проникновение»[98]98
  11. Hoerder, Cultures in Contact, 12.


[Закрыть]
. Исследования европейских миграций (как автор показывает в другом месте) последовательно доказывают, что первые три причины редко, если вообще когда-либо, объясняют установление устойчивых моделей миграции из Европы. А «колониальное проникновение», разумеется, не имеет отношения к Европе. Такое объяснение создает впечатление, что миграцию китайцев порождали не те же процессы, что и европейскую. Без европейского вмешательства азиаты остались бы привязанными к традициям, неподвижными крестьянами, во власти лишь азиатских деспотий и грубого мальтузианского давления. В итоге азиатские миграции предстают категориально отличными от трансатлантических миграций, которые были горнилом современного мира.

Забвение происходит и в других частях мира. Например, китайские исследователи обычно считают маньчжурские миграции формой внутреннего перемещения, не имеющей отношения к глобальным сопоставлениям[99]99
  12. See the division of topics in Ge Jianxiong, Cao Shuji, and Wu Songdi, Jianming Zhongguo yimin [Concise history of Chinese migration] (Fuzhou: Fujian Renmin Chubanshe, 1993), 391–93. Also personal communication with Qiu Liben, December 2001.


[Закрыть]
. Но нынешнее население Маньчжурии – свыше 100 миллионов человек – указывает на демографический переход, подобный тем, что происходили в колониях европейских переселенцев в Америке. Без этих миграций Маньчжурия, возможно, не входила бы сегодня в состав Китая, а принадлежала бы России или Японии либо была бы независимым государством, как Монголия. В этом случае национальные границы помешали более широкому пониманию глобальных миграционных закономерностей и укрепили представления о застойном Востоке.

ТАБЛИЦА 2.1 Глобальная дальняя миграция, 1840—1940

    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю