444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 29)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

10
Досье и мошенничество

В 1908 году министр торговли и труда Оскар Страус назвал законы об исключении «громоздкими, раздражающими, дорогостоящими и относительно неэффективными»[782]782
  1. US-IR 1908, 220.


[Закрыть]
. В 1911 году генеральный комиссар Киф утверждал, что они «не исключают тех, кто явно подпадает под их запреты»[783]783
  2. US-IR 1911, 134.


[Закрыть]
. Почему иммиграционные чиновники продолжали держаться за эту досадную бюрократическую структуру, которая, по-видимому, не достигала своей цели? Бюрократическая инерция – простое, но вводящее в заблуждение объяснение, если только понимать ее не как бездействие, а как деятельное управление со стороны ревностных чиновников, которые стремятся принять на себя и отразить множество вызовов, создавая предсказуемость и порядок. Но даже эти чиновники (и их самокритика) в конечном счете ограничены институциональными траекториями и стандартами, которые они сами создали.

Неудачу следует искать не столько в ограничении миграции, сколько в процессах установления личности, которые поглощали столько бюрократических сил. Исключение действительно сокращало фактическое число иммигрантов, но могло бы исключить еще больше с помощью других методов, таких как австралийский диктант. Но американские чиновники на всех уровнях твердо держались за тщательную проверку каждого человека, оправдывая эти процедуры как поиск «истины» об идентичности и правах каждого заявителя. Однако именно в этой честолюбивой задаче – отсеивать мигрантов одного за другим, чтобы определить статус каждого, – процедуры, как считалось, терпели самую решительную неудачу. К 1910-м годам по обычным оценкам иммиграционных агентов, 70–90 % китайских иммигрантов въезжали на основании ложных заявлений[784]784
  3. Estimates can be found in Chen Wen-hsien, "Chinese under Both Exclusion and Immigration Laws" (Ph.D. diss., University of Chicago, 1940), 136, 421; US-AJY, "Immigration Inspector 1," 2; US-NWVC 151.01/16, 151.10/3.


[Закрыть]
. К 1910-м годам мошенничество шире всего распространилось в заявлениях о гражданстве – именно в той эмоционально заряженной внутренней святыне политической принадлежности, которую чиновники, казалось бы, должны были охранять с особым рвением. Агенты даже признавали, что сложный механизм, исчерпывающие расследования и обширные досье, предназначенные для установления «истинных» заявлений, на деле помогали порождать, систематизировать и облегчать мошенничество. Либо эти процедуры служили иной цели, нежели установление истины и прав, либо они утверждали более высокую «истину», чем та, которую можно было найти в частностях отдельных дел.

«Истину» идентичностей, создаваемых на границе, следует искать не в содержательных заявлениях и результатах, а в самих методах расследования. Истина жила в перекрестных досье, а не в телах отдельных людей, которых якобы осматривал каждый инспектор. Она заключалась в беспристрастной формулировке и применении законов, в конструировании границ как надлежащего места регулирования, в категориях идентификации, в признании людей, которым по праву разрешено передвигаться, и, пожалуй, важнее всего – во власти американских чиновников быть посредниками истины. Короче говоря, миграционные процедуры были не столько расследованием того, как обстоят дела на самом деле, сколько утверждением того, как им следовало бы быть. Создать и зафиксировать новую идентичность было гораздо важнее, чем обнаружить или подтвердить уже существующую. Во всех последующих взаимодействиях с правительством мигрантам приходилось воспроизводить себя в терминах досье, тем самым постепенно наделяя свои новые идентичности политической реальностью[785]785
  4. See similar arguments in Kitty Calavita, "The Paradoxes of Race, Class, Identity, and ‘Passing’: Enforcing the Chinese Exclusion Acts, 1882–1910," Law and Social Inquiry 25 (2000): 1–40; and Amy Fairchild, Science at the Borders: Immigrant Medical Inspection and the Shaping of the Modern Industrial Labor Force (Baltimore: Johns Hopkins UP, 2003), 64–82.


[Закрыть]
.

В 1903 году Фрэнк Сарджент опасался, что исключение китайцев выродится в «простую пустую церемонию, разыгрываемую в наших морских портах»[786]786
  5. US-IR 1903, 97.


[Закрыть]
. Его реформы были призваны остановить это предполагаемое вырождение и создать рационально-инструментальную процедуру. Но сами «пустые церемонии» на деле были сложными актами гегемонии. Реформы Сарджента превратили эти пустые встречи в тщательно срежиссированные и осмысленные ритуалы, которые обладали огромной символической властью и распределяли ее. Эта власть переживалась как более высокие истины о мировом порядке и о ненадежном месте китайцев в этом порядке. Какой бы статус китайцы ни приносили с собой в эти церемонии, выходили они из них купцами, рабочими, студентами, членами семей и гражданами. Они также выходили оттуда помеченными как изначально подозрительные чужаки, как люди, которые якобы не способны по собственной инициативе соблюдать верховенство закона, как еще не автономные индивиды, которые не могут полноправно входить в международное общество. Само прозвище «пустая церемония», которым дискредитировали прежние процедуры, было частью процесса гегемонии. Современные индустриальные общества усеяны призраками ритуалов, которые теперь считаются не более чем пустыми церемониями, пережитками суеверного прошлого. Но объявить старые ритуалы пустой формой и пережитками традиции – непременное условие того, чтобы утвердить на их месте новые[787]787
  6. Mary Douglas, "The Contempt of Ritual," in her In the Active Voice (London: Kegan Paul, 1982), 4–8.


[Закрыть]
. Для Сарджента это был способ провозгласить, что реформированные процедуры – оплот рациональности и верховенства закона, защищающий сам порядок вещей от всего продажного и нецивилизованного.

Церемонии допуска

Многие стороны процедур, введенных при Сардженте, соответствовали обычным описаниям ритуала[788]788
  7. The literature on ritual is vast. I have been most influenced by Catherine Bell, Ritual: Perspectives and Dimensions (Oxford: Oxford UP, 1997), and Ritual Theory, Ritual Practice (Oxford: Oxford UP, 1993); Maurice Bloch, Ritual History and Power: Selected Papers in Anthropology (London: Berg, 1989); Stanley Tambiah, "A Performative Approach to Ritual," Proceedings of the British Academy 65 (1979): 113–16; and Victor Turner, The Forest of Symbols: Aspects of Ndembu Ritual (Ithaca: Cornell UP, 1970).


[Закрыть]
. Они были стандартизированы и повторялись. Они происходили в особых местах, отделенных от событий повседневной жизни. Гладкое прохождение зависело от правильного поведения и соблюдения формы. Язык и каналы общения были в высшей степени формализованы. Непривычных высказываний не ждали и не желали. Исход любой такой встречи был вполне предсказуем, если участники были должным образом подготовлены и последовательно играли свои роли. Но полное знание деталей и правильная подготовка были таинственным, эзотерическим знанием, доступным лишь немногим опытным юристам, посредникам и чиновникам. Участники могли очень по-разному толковать эти действия и символы – или не толковать их вовсе. Важнее было, чтобы процедура была исполнена правильно, в верной последовательности, с надлежащей атрибутикой, с нужными словами в нужных местах, и чтобы каждый документ был подшит в надлежащее место согласно надлежащим формальностям. Ответы на вопросы находились не вне процесса, а внутри самой процедуры и самих досье. Так подтверждались различия и присваивался статус. Сложность социальной жизни перестраивалась в конкретные частности, которые были практическим отражением всеобщих истин. Если эти земные отражения часто казались противоречивыми и нелепыми, то лишь из-за нашего несовершенного и сосредоточенного на себе понимания. Правильно исполненная процедура приводила участников в гармонию с этим высшим всеобщим порядком, несмотря на их непонимание.

Что мы выигрываем, понимая эти встречи как ритуалы? В значительной мере иммиграционные процедуры можно объяснить через саму материальную работу технологий надзора, которые вырывали мигрантов из социальных сетей и воссоздавали их внутри новой сети власти, состоящей из индивидов, определенных и соотнесенных друг с другом в матрице стандартизированных качеств. Действительно, такой подход в духе Фуко лежал в основе многого из того, что я до сих пор анализировал. Но упор на технологии надзора обычно лучше всего работает как своего рода долговременная социализация, которая не может объяснить существование и устойчивость иных форм сознания. Он не может объяснить и относительно краткие и редкие встречи – например, на границе, – которые, несмотря на свою краткость, оставляют глубокий след в воображении отдельного человека и публики. Эти встречи – момент перехода, значимый не столько длительным надзором, сколько тем, что наполняет момент прохождения смыслом. Эти прохождения происходят на границах наций и колоний. Анализ в духе Фуко обычно воспринимает эти границы как данность, оставаясь внутри тех же самых вместилищ, которые определены критикуемыми им институтами. Это понятно, поскольку реальные институты и общие дискурсивные рамки за этими границами быстро становятся расплывчатыми и трудноуловимыми. Но изучение ритуалов может помочь нам сосредоточиться на границе. Оно разделяет с анализом в духе Фуко внимание к телесным диспозициям, институтам и дискурсивным рамкам. Однако ритуальная перспектива способна также представить эти краткие встречи на границе как организованные события, которые переопределяли беспорядочный опыт повседневной жизни в терминах высшей всеобщей истины международного порядка – истины, не артикулируемой, но переживаемой через надлежащую правовую процедуру и цивилизованные институты. Именно на границах международная система национальных вместилищ превращалась из смутных и неопределенных понятий в пережитую истину.

Многие исследования уже анализировали светские виды деятельности в терминах ритуала – от привычек личного общения и потребления до трудовых переговоров, спортивных событий и государственной пышности[789]789
  8. The variety of approaches to ritual in secular and industrialized contexts is apparent from a list of typical titles: Robert Bocock, Ritual in Industrial Society: A Sociological Analysis of Ritualism in Modern England (London: Allen and Unwin, 1974); Terence Deal and Alan Kennedy, Corporate Cultures: The Rites and Rituals of Corporate Life (Reading, MA: Perseus, 1982); Erving Goffman, Interaction Ritual: Essays on Face to Face Behavior (New York: Pantheon Books, 1967); Julian Huxley, ed., A Discussion on Ritualization of Behavior in Animals and Man, special edition of Philosophical Transactions of the Royal Society of London, Series B 251 (1966); Peter McClaren, Schooling as a Ritual Performance (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1999); Sally Falk Moore, and Barbara Meyerhoff, eds., Secular Ritual (Amsterdam: Van Gorcum, 1977); Dennis Rook, "Ritual Dimension of Consumer Behavior," Journal of Consumer Research 12 (1985): 251–63.


[Закрыть]
. Столь широкое применение потенциально делает понятие ритуала настолько расплывчатым, что оно утрачивает смысл как аналитический инструмент. Многие критики утверждали, что ритуальный анализ следует приберечь для действий, которые явно отделены от повседневной жизни или отмечены попыткой установить связь со священным и невидимым[790]790
  9. Bell, Ritual Theory, 88–93; Philippe Buc, The Dangers of Ritual: Between Early Medieval Texts and Social Scientific Theory (Princeton: Princeton UP, 2001); Max Gluckman, "Les Rites de Passage", in Essays on the Ritual of Social Relations, ed. Max Gluckman (Manchester: Manchester UP, 1962), 1–52; Jack Goody, "Against ‘Ritual’: Loosely Structured Thoughts on a Loosely Defined Topic," in Secular Ritual, 25–35.


[Закрыть]
. Конечно, трудно утверждать, что хоть один участник этих миграционных процедур видел в них нечто иное, чем будничную, светскую деятельность. Но что могло быть характернее для новых форм власти в конкретном историческом контексте рубежа прошлого века, чем их стремление определить себя как основанные на всеобщих истинах светской рациональности и науки? Говоря словами Пьера Бурдье: «Символическая власть есть та невидимая власть, которая может осуществляться лишь при соучастии тех, кто не желает знать, что они ей подчинены, или даже что они сами ее осуществляют»[791]791
  10. Pierre Bourdieu, Language and Symbolic Power, ed. John Thompson (Cambridge: Harvard UP, 1999), 170.


[Закрыть]
.

Многие (но отнюдь не все) попытки анализировать светские церемонии грешат упрощенным пониманием ритуала как средства, облегчающего социальную сплоченность, порождающего коллективные чувства или демонстрирующего государственную власть[792]792
  11. Some nuanced approaches include Randall Collins, Interaction Ritual Chains (Princeton: Princeton UP, 2005); John Meyer and Brian Rowan, "Institutionalized Organizations: Formal Structure as Myth and Ceremony," American Journal of Sociology 83 (1977): 340–63; and Victor Turner, Drama, Fields and Metaphors (Ithaca: Cornell UP, 1974). Studies of political ritual in premodern societies are also not so dependent on the secular-sacred divide. See David Cannadine and Simon Price, eds., Rituals of Royalty: Power and Ceremonial in Traditional Societies (Cambridge: Cambridge UP, 1987); Kai-wing Chow, The Rise of Confucian Ritualism in Late Imperial China (Stanford: Stanford UP, 1994); Clifford Geertz, Negara: The Theatre State in Nineteenth Century Bali (Princeton: Princeton UP, 1980); Joseph McDermott, ed., State and Court Ritual in China (Cambridge: Cambridge UP, 1999)..


[Закрыть]
. Они редко анализируют механизмы, которыми это достигается, ограничиваясь туманными отсылками к созданию и манипулированию коллективной эмоцией. Но не все церемонии порождают чувство солидарности или гармонии. Иерархия, различение, трансформация и упорядочивание повседневных отношений и авторитета также разыгрываются через стратегическую ритуализированную деятельность. Важнее всего то, что сильная церемония вовлекает людей эмоционально, социально и телесно в структурированные отношения. Эти отношения вписаны в более широкую истину, которая одновременно превосходит несовершенные устроения повседневного человеческого общества, отражает их и обещает придать им значимость. Ритуалы могут создавать и подтверждать статус несовершенных институтов и индивидов, но лишь выстраивая ту рамку, внутри которой это несовершенство вообще оценивается. Попутно действенный ритуал может упорядочивать и приводить в гармонию (но не обязательно уравнивать и гомогенизировать) социальные отношения, культуры и идеологии, которые в повседневной жизни кажутся напряженными, вплетая их в ткань более широкого космического порядка. Участников не убеждают в истинности социального или космического порядка, воплощенного в ритуале, потому что эта истина никогда не высказывается явно. Вместо этого они переживают эту истину. Говоря словами Кэтрин Белл, «люди порождают ритуализированную среду, которая действует так, чтобы перенести сам статус и природу проблем в термины, бесконечно переводимые в цепочки отложенных схем. Умножение и оркестровка таких схем не дают разрешения; они, скорее, предлагают перевод непосредственных забот в господствующие термины ритуала. Оркестровка схем подразумевает разрешение, никогда его не определяя. <…> Видя себя реагирующей на среду, ритуализация толкует собственные схемы как навязанные действующим лицам из более авторитетного источника, обычно из источника, далеко выходящего за пределы непосредственного человеческого сообщества»[793]793
  12. Bell, Ritual Theory, 106, 110.


[Закрыть]
.

В этом смысле процедура исключения делала больше, чем просто создавала идентичности китайских иммигрантов с помощью правильной классификации. Она утверждала видение правильно упорядоченных глобальных социальных отношений, видение, неотделимое от рутинных встреч, неудач и противоречий, присущих ее применению. Широкий порядок наций и сношений, закона и цивилизации, а также одновременных равенства и иерархии между индивидами и нациями обретал конкретную форму в противопоставлениях: подложное и подлинное, коррупция и верховенство закона, бессовестные посредники и добропорядочные купцы, нелегитимные социальные сети и государственная власть, азиатское и белое, американское/австралийское.

Гибкое гражданство

Как и все ритуалы, пограничные процедуры претендовали на то, что воплощают и отражают вечные истины. Но, как и все ритуалы, на самом деле они были порождением конкретной истории. Самые изощренные американские пограничные процедуры были построены на ряде событий, связанных с притязаниями китайцев на гражданство. Китайцы въезжали как граждане, родившиеся в США, по крайней мере с тех пор, как Закон Скотта в 1888 году запретил возвращавшимся рабочим въезд[794]794
  13. US-NWCu, Carey to Attorney General, 27 October 1888.


[Закрыть]
. Привлекательность гражданства как способа въезда возросла после того, как закон об ассигнованиях 1894 года сделал решения Таможенного управления окончательными для китайцев-иностранцев, тогда как граждане по-прежнему могли обжаловать их в федеральных судах, где обстановка была для них гораздо благоприятнее. На слушаниях в управлении бремя доказывания лежало на китайцах, которые должны были доказать свое право на въезд. Суды, исходившие из презумпции невиновности, считали, что мигрант – тот, за кого себя выдает, пока правительство не докажет обратное. Управление редко имело доступ к неопровержимым доказательствам того, что заявитель не родился в Соединенных Штатах или что он не был рожденным за границей сыном гражданина. Министерство финансов пыталось блокировать эту апелляцию к внешним инстанциям, утверждая, что исключенные азиаты, не имевшие права на натурализацию, не могли стать гражданами по рождению. Но Верховный суд подтвердил их гражданство в деле Wong Kim Ark (1898), и рассмотрение притязаний на гражданство вскоре стало главной работой Китайского отдела.

Китайские мигранты и их адвокаты охотно использовали этот разрыв между административной и судебной ветвями власти. Граница между северо-востоком Соединенных Штатов и Канадой открывала особенно широкую брешь. После 1896 года более тысячи китайцев ежегодно пересекали канадскую границу в Нью-Йорк и Новую Англию, но вскоре их арестовывали иммиграционные чиновники. На слушаниях в Иммиграционном бюро они отказывались отвечать на любые вопросы, кроме вопроса об имени, и их приговаривали к депортации. Затем адвокаты подавали в суд ходатайство habeas corpus, утверждая, что мигрант – гражданин, родившийся в США. На судебном слушании появлялись свидетели, которые утверждали, что приходятся ему отцом или дядей или знали его грудным младенцем в Сан-Франциско. Чиновники бюро не могли представить никаких неопровержимых доказательств обратного, а отсутствие первоначальных показаний со слушания в бюро снимало риск, что мигранта уличат в противоречиях. Судьи были вынуждены освобождать китайцев на основании их притязаний на гражданство. Любые остававшиеся трудности устранялись удачно розданными взятками, стратегическими советами и неверными переводами китайских переводчиков.

Миграционные посредники и адвокаты быстро выяснили, какие судьи охотно освобождают китайцев с минимумом проволочек, будь то из гуманитарных чувств, податливости взяткам или строгого следования букве закона. Первым и самым печально известным из этих судей был Феликс Макгетрик из Сент-Олбанса, штат Вермонт, который с 1895 по июль 1897 года освободил более тысячи китайцев. Макгетрик печатал сотни бланков, в которых говорилось, что заявитель был доставлен к нему такого-то числа, и «я постановил, что вышеуказанный [имя] имеет законное право находиться и оставаться в Соединенных Штатах, и соответственно освободил его». Позднее следователи утверждали, что многих заявителей он даже не видел лично, прежде чем подписывал эти бумаги, а сам признавал, что не вел никаких записей об освобождениях[795]795
  14. US-NNYC 29/50. See also US-DH 59/847, 17–19, 92–107; US-DS 55/120, Alleged Illegal Entry into the United Sates of Chinese Persons: Letter from the Attorney-General, 55th Cong., 1st ses. (1897); US-IR 1904, 138–9; US-NWSC 5326/58; 52074.


[Закрыть]
. Другие судьи продолжали эту практику после того, как Макгетрик вышел в отставку[796]796
  15. These include John Young in Vermont, and Frederick Paddock and William Badger in Malone, New York. See US-DH 59/847, 97; US-NNM 938/44–151; USNNYC 6/1040, 1051; 14/3721–3800.


[Закрыть]
. С 1900 по 1906 год в окружные суды Нью-Йорка было подано более пяти тысяч апелляций по делам о гражданстве[797]797
  16. US-DH 59/847, 123.


[Закрыть]
. По словам управления генерального прокурора США, «девять из десяти таких дел не дотягивают даже до достоинства фарса»[798]798
  17. Quoted in J. Thomas Scharf, "The Farce of the Chinese Exclusion Laws," North American Review 166 (1898): 96.


[Закрыть]
.

Другие «безопасные округа» возникали вдоль побережья Мексиканского залива и во внутренних округах, где китайцы представали по делам о депортации. Некоторые судьи ругали иммиграционных чиновников за посягательство на права свободнорожденных граждан. Другие, как судья Уинг из Кливленда, настаивали, что бремя доказывания лежало на правительстве даже в том, чтобы установить, что обвиняемые – китайцы, поскольку они вполне могли быть корейцами[799]799
  18. US-NML, Rodgers to CGI, 14 March 1904, also 3 April 1905.


[Закрыть]
. Иммиграционные чиновники считали, что передавать дело таким судьям – напрасный труд, который приведет лишь к унижению и появлению ложных граждан[800]800
  19. US-BJBS, 1:58; US-DH 59/847, 97; US-NGCC 2084; US-NGCD 1/95; USNML, Thomas to Rodgers, 31 March 1905.


[Закрыть]
. Как объяснял Маркус Браун на мексиканской границе в 1909 году, «сугубо технические правила, регулирующие допустимость доказательств перед трибуналами, во многих случаях делают почти невозможным добиться обвинительного приговора; да что там, гораздо хуже: многие китайцы, тайно ввезенные в страну ночью в каком-нибудь удобном месте, имели и имеют наглость на следующее утро явиться в контору нашего ответственного инспектора по делам китайцев с аффидевитом, составленным кем-то в каком-нибудь внутреннем городе Соединенных Штатов, в котором обычно заявляется, что такой-то – купец или владельцем прачечной, проживающим там последние десять или пятнадцать лет»[801]801
  20. Marcus Braun, "How Can We Enforce Our Exclusion Laws?" Annals of the American Academy of Political and Social Science 34/2 (1909): 141.


[Закрыть]
.

Иммиграционное бюро боролось с этими лазейками в судах. Решения по делам Sing Tuck (1904) и Ju Toy (1905) означали, что единственными китайцами, которые могли в обычном порядке обращаться в суды, были граждане, арестованные для депортации на расстоянии более мили от границы. В остальных случаях суд мог вмешаться не в существо дела, а лишь тогда, когда нарушалась надлежащая правовая процедура. Бюро способствовало исполнению этих решений, ограничив количество портов, через которые китайцам разрешалось въезжать, и укрепив свои договоренности с Канадской тихоокеанской железной дорогой о перевозке китайцев в Соединенные Штаты только под залог. Доступ к равенству перед законом стал полностью зависеть от территории, даже для граждан[802]802
  21. US-DH 59/847, 13–14, 91–110, 119–24; US-IR 1901, 52; 1902, 76–77; 1903, 100–1; 1904, 138.


[Закрыть]
.

Эти усилия запоздали. Тысячи китайцев уже были признаны гражданами, и они начали ввозить своих детей, родившихся за границей, как граждан. К 1920-м годам Иммиграционное бюро часто заявляло, что если бы все китайцы, утверждавшие, что родились в Сан-Франциско, действительно там родились, это означало бы от пятисот до восьмисот детей мужского пола на каждую китаянку, жившую в Сан-Франциско до пожара 1906 года[803]803
  22. US-IR 1904, 46–47; 1907, 107; 1925, 22–23. My calculation, based on native-born citizens who made a trip to China, estimates that a minimum of six male children must have been born to every Chinese woman residing in the United States before 1906.


[Закрыть]
. Тысячи свидетельств об освобождении оставались в обращении и могли переходить из рук в руки: фотографию было сравнительно легко заменить (хотя на некоторых свидетельствах вообще не было фотографий). Статус обладателей этих свидетельств все еще оставался неопределенным. В свидетельствах, как правило, говорилось немногим больше того, что предъявитель «не был виновен в указанном обвинении; что он имел законное право находиться и оставаться в пределах Соединенных Штатов», и редко прямо подтверждали гражданство[804]804
  23. US-NNM 938/44–151; US-NWSC 53560/225.


[Закрыть]
. Но иммиграционные чиновники неохотно оспаривали решения федеральных комиссаров и в целом признавали, что при отсутствии доказательств обратного свидетельства действительны как доказательство, позволяющее китайцу повторно въехать в страну или перевезти членов семьи. После того как пожар 1906 года уничтожил все записи о рождении в Сан-Франциско, иммиграционные агенты могли подтверждать факт рождения только устными показаниями свидетелей. Маркус Браун пришел к выводу, что это помогло сделать свидетельства об освобождении «неоспоримыми» и «рассматриваемыми контрабандистами как гораздо лучший и более безопасный документ, чем bona fide китайское свидетельство о проживании»[805]805
  24. Braun, "How Can We Enforce," 141.


[Закрыть]
.

Сеть надзора также оставляла брешь во внутренних районах, где китайские граждане могли обращаться в суды. Иммиграционные чиновники время от времени получали анонимные письма, сообщавшие им о китайцах без документов. Они находили обвиняемых иммигрантов точно там, где было указано в письме, арестовывали их, судили и приговаривали к депортации. Затем те подавали апелляцию и получали освобождение как граждане[806]806
  25. US-IR 1916, 201. Some Chinese used deportation as a free trip home. See USIR 1929, 18.


[Закрыть]
. После 1910 года бюро проводило все меньше и меньше арестов по законам об исключении (см. рис. 9.1), потому что «в конечном счете неспособность доказать, что они были нелегальными иммигрантами, делала из них граждан»[807]807
  26. Clifford Perkins, Border Patrol: With the U.S. Immigration Service on the Mexican Boundary 1910–54 (El Paso: Texas Western Press, 1978), 10.


[Закрыть]
.

Китайские граждане начали привозить своих предполагаемых членов семьи, особенно сыновей, родившихся за границей, которые могли быть допущены как граждане до достижения совершеннолетия. Во время поездок в Китай мигранты, имевшие документы гражданина или купца, обычно уверяли, что за время поездки у них родился по крайней мере один сын. С 1923 по 1931 год (исключая 1924 год) 8251 вернувшийся гражданин заявил о 21 808 сыновьях и 1741 дочери[808]808
  27. US-IR 1932, 37–8; US-NWSC 55452/385, Nagle to Husband 15 January 1926.


[Закрыть]
. Отцы, утверждавшие, что у них восемь или более сыновей и ни одной дочери, не были редкостью. Их несуществующих сыновей называли «местами» и могли продаваться, обмениваться и даже передаваться вместе с приданым молодым людям, желавшим работать в Соединенных Штатах[809]809
  28. Other descriptions of "paper son" techniques include Chin Tung Pok, Paper Son: One Man’s Story (Philadelphia: Temple UP, 2000); Madeline Hsu, Dreaming of Gold, Dreaming of Home: Transnationalism and Migration between the United States and South China, 1882–1943 (Stanford: Stanford UP, 2000), 69–89; Estelle Lau, Paper Families: Identity, Immigration Administration, and Chinese Exclusion (Durham: Duke UP, 2006), 47–60; Erika Lee, At America’s Gates: Chinese Immigration during the Exclusion Era, 1882–1943 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 203–7; Mae Ngai, Impossible Subjects: Illegal Aliens and the Making of Modern America (Princeton: Princeton UP, 2004), 205–10.


[Закрыть]
. Число таких «производных» граждан быстро росло: со 148 в 1911 году до 3220 в 1930-м[810]810
  29. Chen, "Chinese under Both," 29.


[Закрыть]
. Заявления о гражданстве в целом выросли почти до 80 % всех дел на границе, особенно после того, как общий иммиграционный закон 1924 года затруднил въезд по категории купцов (см. рис. 10.1).


РИСУНОК 10.1. Категории китайцев, прибывавших в Соединенные Штаты, 1894–1940. [Источники: Erika Lee, At America’s Gates (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003), 102; US-IR 1898–1932. Дела о гражданстве не регистрировались систематически до 1905 года. Оценки основаны на US-DH 59/847, 123, и US-DS 55/120.]


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю