444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 4)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

Сети идентификации

Право народов рисовало идеально-типический мир миграции, состоящий из государств и индивидов, и почти не намекало на реальные практики переселения и регулирования. Негосударственные образования – гильдии, религиозные ордена, этнические торговые диаспоры, родовые кланы – часто действовали активнее всех и были больше всех заинтересованы в регулировании своего состава и мобильности. Эти институты контролировали доступ к социальным и материальным ресурсам и к атрибутам, необходимым, чтобы человека признали их членом. Поэтому идентификация и регулирование значительной части домодерных миграций были неотделимы от регулирования занятия, статуса, сословия и собственности. Путешествовать было трудно без умения завязывать связи через кровное родство, воспитание, занятие или ученость – и все это можно было подтвердить навыками, одеждой, манерами и личными рекомендациями. Потенциальным мигрантам, не обладавшим такими навыками или социальными связями, приходилось устанавливать отношения с теми, кто ими обладал. Речь могла идти о чем угодно: от рождения внутри этнической торговой диаспоры до вступления в религиозный орден, от поиска влиятельного покровителя, способного выдать проездные документы, до превращения в домочадца или домашнего слугу, наконец, путешествия на условиях контрактной кабалы или в рабстве.

Перемещения на короткие расстояния и сезонные передвижения чаще всего проходили по сетям купцов, ремесленников, специализированных работников и родни. Квалифицированные мигранты, в том числе скотоводы и другие кочевые группы, передвигались по особым маршрутам через рынки, города, пастбища и поместья в Азии, Европе, Африке и даже в России, скованной крепостничеством. Они также делились (или не делились) знанием о новых рынках, покровителях и природных ресурсах. Целые деревни нередко специализировались на таких занятиях, как банковское дело, каменотесное ремесло, составление писем или торговля определенными товарами, и отправляли своих членов промышлять этим ремеслом по разным областям, морям и континентам. К концу XVI века такие сети охватывали весь мир – от Манилы до Амстердама и обратно. Эти сети могли регулироваться через гильдии и торговые ассоциации или более неформально, через этнические торговые диаспоры, в которых доверие и скрытность укреплялись относительно замкнутыми кругами родства и этнической принадлежности. Чтобы успешно перемещаться ради своего ремесла, нужно было подчиняться нормам и правилам сети, а такая причастность к сети вполне могла передаваться в семье из поколения в поколение. Расстояние часто ослабляло эти обязательства и контроль, но можно было использовать и другие механизмы, создающие многослойное доверие и обязательства. Купцы прибегали к усыновлению и стратегическим бракам, чтобы набирать надежных управляющих и заводить местные связи. Религиозное обращение могло еще больше укрепить эти узы и установить статус в местных обществах – будь то обретение покровительства и защиты благодаря принятию местной религии или усиление обособленности от местных социальных обязательств через приверженность религии чужаков. Рудокопы, разбойники и купцы, складывавшие деньги для дальних экспедиций, также использовали письменные договоры, клятвы и ритуалы, чтобы создать доверие и контроль[45]45
  14. Philip Curtin, Cross-Cultural Trade in World History (Cambridge: Cambridge UP, 1984); Leslie Page Moch, Moving Europeans: Migration in Western Europe Since 1650 (Bloomington: Indiana UP, 1992), 25–89; G. William Skinner, "Mobility Strategies in Late Imperial China: A Regional Systems Analysis," in Regional Analysis, vol. 1, Economic Systems, ed. Carol A, Smith, 327–64 (New York: Academic Press, 1976).


[Закрыть]
.

Во всех этих сетях можно было понять, кто свой, а кто чужой, по орудиям, речи, одежде, манере держаться и знаниям. Эти признаки часто соответствовали классовым и статусным идентичностям в местных обществах. Поэтому мигранты сохраняли знаки и практики, которые могли указывать на них и внешнему миру, и их собратьям. Купцов часто можно было распознать по этническому отличию и освобождению от многих местных повинностей. Послов, знать и чиновников узнавали по свите, манерам, одежде, знанию генеалогий, личному знакомству с людьми своего круга и умениям в искусстве управления. Интеллектуалы – христианские монахи, исламские правоведы, китайские чиновники – владели не только тайным знанием, но и особыми языками: латынью, классическим арабским и персидским, языком китайской классики, которые позволяли им заявить о себе местным правителям и друг другу. Паломники тоже двигались по исхоженным путям с налаженной инфраструктурой, обычно большими группами, которые и защищали их, и делали узнаваемыми для посторонних.

Проездные документы были в той же мере рекомендательными письмами, в какой и удостоверениями личности. Важно было не только, кто их нес, но и кто их подписал: документ включал предъявителя в сеть человеческих связей. В документах, перечислявших особенности путешественника, внимание уделялось не столько личным приметам, сколько статусу хозяина корабля, каравана или свиты: отмечались все сопровождавшие его товары, животные, одежды и слуги. Такой упор на внешние атрибуты мог полностью заменить описание физических черт, а распространенные истории о путанице в личностях и королях, путешествующих инкогнито, доказывают, что один человек мог присвоить внешние атрибуты другого (хотя присвоить атрибуты искусного ремесленника, ученого, купца или знатного без больших затрат и усилий было трудно)[46]46
  15. Natalie Zemon Davis, The Return of Martin Guerre (Cambridge: Harvard UP, 1983); Valentin Groebner "Describing the Person, Reading the Signs in Late Medieval and Renaissance Europe: Identity Papers, Vested Figures, and the Limits of Identification, 1400–1600," in Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World, ed. Jane Caplan and John Torpey, 15–27 (Princeton: Princeton UP, 2001).


[Закрыть]
.

Для многих людей проездными документами служили контракты и купчие. Дальняя поездка – дело дорогое и рискованное – была возможна лишь при подчинении, добровольном или нет, тому, у кого были средства оплатить передвижение. Нередко это означало, что богатые купцы, землевладельцы, аристократы и агенты государства оплачивали переезд мигрантов – работников, законтрактованных, рабов, солдат, отбывающих трудовую повинность, и людей с иными формами долговых или трудовых обязательств. Купцы и государства не только располагали ресурсами для такого перемещения, но и могли оценивать свои вложения в совокупных издержках и выгодах, контролируя риск гораздо лучше, чем отдельный мигрант, для которого долгое и дорогое плавание могло обернуться либо всем, либо ничем. Финансисты еще больше снижали риски с помощью разнообразных правовых и политических гарантий – монополий, контрактов и законов о хозяевах и слугах[47]47
  16. Yash Ghai, "Migrant Workers, Markets, and the Law," in Global History and Migrations, ed. Wang Gungwu, 149–57 (Boulder: Westview, 1997).


[Закрыть]
. Во всех этих случаях облегчать и контролировать мобильность удавалось лучше всего, когда государственные и частные участники действовали сообща – или были одним и тем же.

Государства и мобильность

Регулирование населения – едва ли не само определение государства. Эта забота часто подавалась как сохранение безопасности, благосостояния или доходов. Для этого вводились переписи, налоговые списки, регистрации, разрешения на передвижение, натурализация, наследственное право, крепостничество и разнообразные способы распределения прав и привилегий, что часто имело серьезные последствия для мобильности отдельных людей. Но государство было лишь одним узлом в плотной сети переплетенных институтов. Действенный контроль мобильности опирался на сотрудничество местных элит, общин и других институтов, о которых сказано выше. Даже относительно сильные и централизованные государства, такие как Российская и Китайская империи, передавали большую часть работы по надзору и установлению личности сословиям, деревням, родам, религиозным институтам и другим корпоративным группам[48]48
  17. Jeffrey Burds, Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861–1905 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1998); David Moon, "Peasant Migration, the Abolition of Serfdom, and the Internal Passport System in the Russian Empire, c, 1800–1914," in Coerced and Free Migration: Global Perspectives, ed. David Eltis, 324–60 (Stanford: Stanford UP, 2002).


[Закрыть]
. Исполнение правил так переплеталось, что часто трудно было провести четкую грань между государственным, местным и частным регулированием передвижения (не говоря уже о самом существовании этих отдельных сфер).

Хотя право народов было сосредоточено на отношениях государств с изгнанниками и торговцами, государства активно участвовали и в более сложных предприятиях массового перемещения: переселяли завоеванное население, эвакуировали людей из стратегически важных районов, поощряли заселение малонаселенных земель, учреждали гарнизоны, организовывали трудовую повинность и ввозили рабов и слуг. Некоторые из этих перемещений происходили под прямым принуждением, хотя долгосрочные проекты лучше всего удавались в сотрудничестве с купцами, землевладельцами и другой местной элитой или даже путем прямого предоставления льгот самим мигрантам. Такое сотрудничество могло принимать разные формы и давать разные результаты. Например, значительная часть работы по заселению западного Китая после опустошений, которыми в середине XVII века сопровождалась смена династии Мин династией Цин, была поручена землячествам, в которых господствовали купцы. Заселение привело к появлению обширной экономики мелких землевладельцев, ставшей частью более широкого движения к облегчению мобильности, коммерциализации и налогообложению отдельных домохозяйств по всей империи[49]49
  18. Ge Jianxiong, Cao Shuji, and Wu Songdi, Jianming Zhongguo yimin [Concise history of Chinese migration] (Fuzhou: Fujian Renmin Chubanshe, 1993), 391–93; L. Eve Armentrout Ma, "Fellow-Regional Associations in the Ch’ing Dynasty: Organizations in Flux for Mobile People, a Preliminary Survey," Modern Asian Studies 18 (1984): 307–30,


[Закрыть]
. Напротив, южная граница России была зоной постоянных набегов и войн. Расширение опиралось на сотрудничество с военной элитой, которую вознаграждали земельными пожалованиями и контролем над рабочей силой. Территориальное расширение сыграло важную роль в укреплении крепостничества, хотя империя в конце XVIII века предприняла настойчивую попытку привлечь более независимые группы поселенцев с торговыми и ремесленными навыками, предлагая займы, землю и временные налоговые льготы. Этот последний проект удался лишь отчасти из-за ограничений на выезд в большинстве европейских стран[50]50
  19. Roger Bartlett, Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia 1762–1804 (Cambridge: Cambridge UP, 1979); Richard Hellie, "Migration in Early Modern Russia, 1480s-1780s," in Coerced and Free Migration, 292–323; Peter Kolchin, Unfree Labor: American Slavery and Russian Serfdom (Cambridge: Belknap Press of Harvard UP, 1987), 4–30.


[Закрыть]
.

Государства опирались на местные учреждения и элиты потому, что те лучше всего знали местное общество и имели на него наибольшее влияние. В любом случае мало у какого государства хватало средств, чтобы самостоятельно регулировать передвижение мигрантов, кроме ограниченного числа лиц и групп, непосредственно связанных с центральной властью. Сотрудничество с местными учреждениями помогало разделить расходы и взять на себя ответственность за провинившихся. В свою очередь, местные сообщества охотно принимали поддержку государства, когда надзирали за собственными членами. С другой стороны, делегирование власти открывало местным учреждениям пространство, чтобы защищать своих подопечных, требовать привилегий и создавать систематические, нередко прибыльные способы обходить государственное регулирование. В этих условиях неудивительно, что государственные предписания нарушались так же часто, как соблюдались. Сотрудничество работало лучше всего, когда интересы государства, местных сил и частных лиц сходились – как сходились они у купцов, колониальных плантаторов, африканских правителей и западноевропейских режимов собственности, направлявших африканских рабов через Атлантику.

На дальние расстояния государства и государи могли действовать как еще одна из множества миграционных сетей, описанных в предыдущем разделе. Официальные посланники, знать, купеческие караваны и корабли часто везли бумаги, адресованные чужеземным властям, с просьбой обеспечить свободный проезд и защиту на время определенного путешествия. Полезность такого документа зависела от престижа и могущества того, кто его выдал. Важно было не столько точное установление личности отдельного человека, сколько то, чтобы документ скрепил надлежащими печатями тот, кто мог поручиться за статус и добропорядочное поведение предъявителя. Вот типичный пример – тибетский паспорт 1688 года:

От благородной Лхасы, Колеса Закона. Тем, что находятся в пути вплоть до Арья-Деши, или Индии: духовным и мирянам, знатным и незнатным, монашеским общинам, мирским общинам; обитателям крепостей, управителям, распорядителям дел; монголам, тибетцам, тюркам и живущим в шатрах в пустыне; государственным гонцам и послам, ходящим туда и обратно; стражам и заградителям окольных путей; старостам, подданным и всем, на кого возложены гражданские и военные обязанности, – всем им повелевается. Эти четверо, гости Пхун-чхог Лцанг-ло-кана в Лхасе, христианские купцы, обменяв свой товар, возвращаются в свою страну, имея при себе шестнадцать вьюков на животных; куда бы они ни шли, всегда помогайте им во всем, в чем они нуждаются, особенно обязательной перевозкой на лошадях; и не чините им препятствий, не грабьте и не обирайте их, но дайте им ходить туда и обратно в мире. Действие с вышеозначенным намерением ведет благосклонно к бодхи[51]51
  20. Turrell Wylie, "Notes on Csoma de Körös’s Translation of a Tibetan Passport," in Silver on Lapis: Tibetan Literary Culture and History, ed. Christopher I. Beckwith, 111–21 (Bloomington: Tibet Society, 1987).


[Закрыть]
.

Сходной по назначению, но обращенной к иным культурным нормам была бумага, которую губернатор Коннектикута выдал в 1805 году Бенджамину Силлиману, президенту Йеля. В ней перечислялись титулы и должности Силлимана, отмечалось его «почтенное происхождение», а в заключение говорилось, что «означенный профессор Силлиман настоящим препоручается всем народам и странам, через которые ему случится проезжать, для его безопасного покровительства и пропуска среди всех их жителей. И настоящим он особо поручается доброму вниманию, заботе и содействию всех ученых и людей науки в тех странах и местах, где ему доведется побывать или жить»[52]52
  21. Gaillard Hunt, The American Passport: Its History and a Digest of Laws, Rulings, and Regulations Governing Its Issuance by the Department of State (Washington, DC: Government Printing Office, 1898), 37–38.


[Закрыть]
.

Профессору Силлиману, вероятно, приходилось полагаться на добрую волю хозяев, отвечавших на эту просьбу о проезде и защите. Но большинство таких документов были одновременно заявлениями о власти и обещаниями возмездия, если с предъявителем обойдутся дурно (или, как в тибетском случае, обещанием духовной награды за хорошее обращение). Предъявители служили ходячей рекламой притязаний правителя на то, чтобы считаться последним гарантом безопасности и наказания по всей земле[53]53
  22. Salter, Rights of Passage, 13–15.


[Закрыть]
. Местные чиновники и господа нередко выдавали похожие документы, которые действовали лишь в меньших пределах внутри более обширного владения. Разумеется, власть правителей не всегда простиралась так же далеко, как предъявители их бумаг. Тогда предъявителям оставалось рассчитывать на добрые намерения хозяев и на их оценку той угрозы силы, которая стояла за документом. Заложники и иные поручительства часто оказывались более надежной гарантией безопасного проезда и проживания, чем простая бумага[54]54
  23. Linda and Marsha Frey, The History of Diplomatic Immunity (Columbus: Ohio State UP, 1999), 93–99; Martin Lloyd, The Passport: The History of Man’s Most Traveled Document (Phoenix Mill, UK: Sutton, 2003), 35–58; United States Passport Office, The United States Passport: Past, Present and Future (Washington, DC: Passport Office, Department of State, 1976), 1–14; Turrel Wylie, "Tibetan Passports: Their Function and Significance," Central Asian Studies 12 (1968): 149–52.


[Закрыть]
.

Многие государства требовали, чтобы международные путешественники обменивали свои бумаги на границе на внутренние документы, адресованные местным чиновникам и указывавшие заранее определенные маршруты, хотя это чаще касалось богатых караванов, кораблей и посланников, нежели работников и мелких торговцев, представлявших меньшую угрозу. Въезд нередко разрешался только в ограниченное число портовых и пограничных городов, где путешественников могли задерживать до получения позволения двигаться дальше вглубь страны. Условия сильно различались. В Корее иностранных торговцев запирали в обнесенных стенами подворьях, а расходы на их содержание покрывало государство[55]55
  24. Kenneth Robinson, "From Raiders to Traders: Border Security and Border Control in Early Choson, 1392–1450," Korean Studies 16 (1992): 94–115.


[Закрыть]
. В других случаях, как у кокандских купцов в цинской Средней Азии в 1830-е годы, местным старшинам молчаливо дозволялось самим управлять собою и собирать подати со всех иноземных торговцев[56]56
  25. Laura Newby, The Empire and the Khanate: A Political History of Qing Relations with Khoqand c. 1760–1860 (Leiden: Brill, 2005), 192–98.


[Закрыть]
. К более формальным договоренностям относились договоры, подписанные Россией с Цинской империей в 1689 и 1727 годах: они учреждали торговые города на границе и подробно определяли порядок, по которому русские купцы могли предъявить китайским чиновникам на границе паспорт и обменять его на китайские документы для поездки по заранее установленному пути в Пекин. На обратном пути русским торговцам надлежало иметь паспорт, выданный русским консулом в Пекине. Провинившихся русских немедленно отправляли обратно в Россию, чтобы их наказали русские суды[57]57
  26. Fan Zhenshui, Zhongguo huzhao [Chinese passport] (Beijing: Shijie Zhishi Chubanshe, 2003), 140–57.


[Закрыть]
. Другие международные договоры допускали признание бумаг, выданных иностранными государями, вместо обмена бумаг на границе. Например, договор о дружбе и торговле между Данией и Англией 1670 года, знаменитый тем, что в нем впервые формально употреблено слово «паспорт», описывал бумаги, которые должны сопровождать корабли и признаваться чиновниками обоих королевств[58]58
  27. N. W. Sibley, "The Passport System," Journal of the Society of Comparative Legislation 7 (1906): 30.


[Закрыть]
. Вплоть до конца XVIII века эти практики по всей Евразии становились все единообразнее благодаря договорам и обычаям, по которым иностранные купцы подлежали собственным законам, а с местными властями сносились через старшин, – что, как правило, означало управление по обычаям торговой диаспоры, а не какого-либо государства[59]59
  28. C. Henry Alexandrowicz, An Introduction to the History of the Law of Nations in the East Indies (Oxford: Clarendon Press, 1967); Lauren Benton, Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History, 1400–1900 (Cambridge: Cambridge UP, 2002).


[Закрыть]
.

Использование документов для регулирования поездок вглубь страны требовало сотрудничества с местными элитами. Например, монахам и купцам, прибывавшим к прибрежным границам сунского Китая (960—1279), нужно было дополнить свои документы из родных мест поручительством двух гарантов в Китае и известить чиновников по пути следования о своем скором прибытии, чтобы получить разрешение на въезд[60]60
  29. Fan, Zhongguo huzhao, 73, 100–101.


[Закрыть]
. В Корее XV века одна японская семья на соседнем острове Цусима получила право выдавать паспорта всем японским кораблям, обходя многие японские знатные дома, имевшие куда больше оснований притязать на такую власть[61]61
  30. Robinson, "Raiders to Traders."


[Закрыть]
. В Атлантике запрет иностранцам въезжать в Испанскую Америку в значительной мере обеспечивали купеческие гильдии Севильи, глубоко заинтересованные в защите монополии испанских подданных в колониальной торговле. Они определяли, кто из купцов имеет право на проездные свидетельства, и тем самым, по сути, присваивали себе власть определять испанского подданного как того, кто не соперничает с их интересами[62]62
  31. Tamar Herzog, Defining Nations: Immigrants and Citizens in Early Modern Spain and Spanish America (New Haven: Yale UP, 2003), 96–97.


[Закрыть]
.

Многие государства Азии и Атлантики также находили общий язык с местными общинами во внутреннем регулировании через законы о бродяжничестве и бедных[63]63
  32. For China, see Philip Kuhn, Soulstealers: The Chinese Sorcery Scare of 1768 (Cambridge: Harvard UP, 1992).


[Закрыть]
. Для местных общин бродяги и нищие были людьми, не имеющими законного доступа к местным средствам существования. Для государства они были вероятными разбойниками, чародеями, неплательщиками податей и возмутителями спокойствия. Тюремное заключение было распространенным, но дорогим наказанием. Обширная сеть законов о бродяжничестве могла сделать высылку более привлекательным выходом, отсылавшим бродягу обратно в ту общину, которая обязана была о нем заботиться. Города и приходы Северной Европы порой пробовали высылать преступников и нищих в североамериканские колонии, откуда тех было нелегко отправить обратно на родину. Опознавать бродяг и нищих было возможно потому, что в городах, гильдиях и торговых диаспорах все знали друг друга в лицо. Любой человек, прибывший без контракта о найме, добрых поручительств, имущества или ремесла, был потенциальной обузой для общины. Даже в таком большом городе, как Бостон XVIII века, чиновник, которому поручалось «выдворять» неимущих мигрантов, мог знать в лицо почти всех жителей. Чужаков, замеченных в «стесненных обстоятельствах», предписывалось «без промедления удалиться». Выдворение редко завершалось физической высылкой, но плотный надзор побуждал людей искать работу или уезжать добровольно[64]64
  33. Josiah Henry Benton, Warning Out in New England, 1656–1817 (Boston: Clarke, 1911).


[Закрыть]
.

Когда общественное давление и угрозы не срабатывали, принудительное исполнение обычно было делом трудным. Некоторые североамериканские колонии требовали от чужеземцев разрешений на проживание дольше трех недель, а от хозяев – доносить городским властям о незнакомцах. Но большинство законов было направлено против капитанов судов, ввозивших нищих и преступников, а не против самих мигрантов[65]65
  34. Edith Abbot, ed., Historical Aspects of the Immigration Problem: Select Documents (Chicago: University of Chicago Press, 1926), 542–58; and Immigration: Select Documents and Case Records (Chicago: University of Chicago Press, 1924), 102–10; Gerald Neuman, "The Lost Century of American Immigration Law (1776–1875)," Columbia Law Review 8 (1993): 1833–1901.


[Закрыть]
. Например, мэрилендский закон 1676 года запрещал ввоз преступников и осужденных злодеев, «коих затем капитаны кораблей, купцы, матросы и иные лица достают из общих тюрем, дабы ввезти в сию провинцию и здесь продавать и сбывать таковых преступников и злодеев в услужение, к великому ущербу и тягости добрых людей сей провинции»[66]66
  35. Abbot, Historical Aspects, 543.


[Закрыть]
. Закон обязывал капитанов подавать списки пассажиров, вносить залог и приносить клятву, что они не станут продавать подобных людей. В теории судовладельцы имели более прочный имущественный интерес, и за ними было легче следить в портах. Но на практике они просто прибавляли залоговые сборы и возможные штрафы к плате за проезд. Да и тогда муниципалитетам было трудно взыскивать штрафы с этих чрезвычайно подвижных людей, а судебные издержки удерживали от многих попыток это делать – те же затруднения, что преследуют миграционный контроль по сей день[67]67
  36. Ibid., 580–93; Abbot, Immigration, 122–39; Benjamin Klebaner, "State and Local Immigration Regulation in the United States before 1882," International Review of Social History 3 (1958): 269–75.


[Закрыть]
.

Во всех этих случаях территориальные границы и установление личности чужеземца как такового редко были самой распространенной или самой действенной формой контроля за передвижением. Более того, контроль за передвижением чаще был не главной целью регулирования, а побочным следствием попыток наладить налогообложение или распределить права, привилегии и ограничения. Дифференцированные подати, поземельные налоги, законы о бедных, законы о хозяевах и слугах, законы о натурализации, имущественные права, воинские повинности, религиозная принадлежность или пожалование торговых монополий, откупов и иных особых должностей – все это были виды регулирования, так или иначе влиявшие на передвижение. Различие между подданными и чужеземцами было лишь одним из многих возможных способов распределения этих прав. До конца XIX века многие государства с трудом могли даже определить, кто такой чужеземец. С точки зрения доступа к правам и средствам существования кочевники или жители соседнего города могли быть такими же чужими, как люди из-за пределов юрисдикции государя. Критерии, почти не связанные с географическим происхождением, – родословие, занятие, промысел, статус и личные связи, – как правило, играли важнейшую роль в распределении права на передвижение. Борьба за эти права была и важнейшей точкой соприкосновения между государствами, местными общинами и другими группами.

Регулирование передвижения могло помогать укреплению политической власти над разными местностями и группами. В базарные дни в средневековой Англии королевские слуги занимали места сбора пошлин и вершили суд в городах. Это не только приносило королю изрядный доход, но и облегчало торговлю по всему острову, предоставляя и отечественным, и чужеземным купцам единообразные учреждения для разрешения споров, пока те переезжали с ярмарки на ярмарку. Когда в XIV веке ярмарки пришли в упадок, король начал выдавать отдельным купцам жалованные грамоты, гарантировавшие определенные права и вольности по всему королевству в обмен на верность и преданность королю. Часто это было лишь переоформлением вольностей, которыми купцы уже пользовались, но тем самым открывалась риторическая дверь для категориального разграничения между чужеземцами и местными уроженцами через пожалование прав и натурализацию, определявшиеся юрисдикцией короля или парламента[68]68
  37. Keechang Kim, Aliens in Medieval Law: The Origins of Modern Citizenship (Cambridge: Cambridge UP, 2000), 26–58.


[Закрыть]
. В то же время привлечение и натурализация чужеземцев, не связанных с местными общинами, были, как и во многих других государствах, способом получить услуги от людей, которые были верны прежде всего центральному государю и вряд ли стали бы бунтовать. Это распространялось даже на натурализацию разбойников и пограничных налетчиков: считалось, что, получив доступ к земле и иным привилегиям, они прекратят свои хищнические занятия[69]69
  38. Robinson, "Raiders to Traders."


[Закрыть]
.

По сути, въезд контролировали плотные сети внутреннего надзора и местных интересов. Какими бы ни были борьба и различия между разными группами, все были заинтересованы в контроле доступа посторонних к ресурсам. Общий интерес в контроле выезда найти было куда труднее, о чем говорят и не утихавшие споры о нем в трудах по праву народов. Временами государства и местные группы разделяли опасения, что люди убегают от долгов и трудовых обязательств. Законы о рабстве, крепостничестве и отношениях хозяев и слуг были обычным методом ограничения отъезда. Но даже свободные индивиды не могли получить паспорт для выезда из Вирджинии в XVII веке, пока не вывешивали объявление о своем отъезде на церковной двери два воскресенья подряд, давая тем самым потенциальным кредиторам шанс взыскать долги[70]70
  39. U.S. Passport Office, United States Passport, 8.


[Закрыть]
. Но идея неконтролируемого выезда порождала у государств и многие страхи, которых другие не разделяли. Государства особенно опасались, что подданные вне досягаемости внутреннего надзора могут замышлять мятеж, становиться разбойниками, впадать в ересь и истощать богатство нации. Государства также принимали законы, ограничивающие выезд людей, занятых в профессиях, считавшихся необходимыми для благополучия королевства, – забота, которая часто шла вразрез с интересами гильдий и торговых организаций, предпочитавших регулировать свои собственные широкие связи. Европейские государства в XVIII веке свели все эти страхи в общую озабоченность тем, что население – часть национального богатства, которое не должно истощаться эмиграцией. Лишь к середине XIX века мальтузианские страхи перенаселения и либеральные идеологии свободного передвижения и выезда серьезно поколебали официальный образ эмигрантов как дезертиров и воплощения морального зла[71]71
  40. Nancy Green, "The Politics of Exit: Reversing the Immigration Paradigm," Journal of Modern History 77 (2005): 263–89.


[Закрыть]
.

Без общего интереса контролировать выезд было трудно. Например, цинские чиновники неоднократно предупреждали, что заморские купцы отрастят волосы (лишившись бритой головы и косы, по которым в них узнавали цинских подданных), будут сговариваться с иностранными королями, присоединяться к иностранным армиям и пиратским шайкам, продавать рис и корабли иностранцам и пренебрегать своими сыновними обязанностями. Но на практике контроль выезда наталкивался на трудности и не раз отменялся. С 1664 по 1683 год, когда силы лоялистов Мин сосредоточились на Тайване, цинские власти полностью выселили жителей южного побережья на двадцать миль вглубь суши. Мера оказалась действенной, но такую жесткую милитаризацию было трудно поддерживать, и в долгосрочной перспективе она была нежелательна. Контроль был ослаблен после завоевания Тайваня, но новые указы о полном запрете выезда с 1717 по 1727 год лишь поощряли постоянный отъезд, пиратство, контрабанду и жалобы местных чиновников на то, что отсутствие торговли вредило местной экономике. В 1727 году тем, кто давно жил за морем, даровали амнистию при условии немедленного возвращения, а новые указы в 1728 году предоставили краткосрочные лицензии на заморскую торговлю купцам с хорошей репутацией, конкретными пунктами назначения и поручителями, которые могли гарантировать их возвращение. Правительство поощряло частное сотрудничество: оно выдавало лицензии особым купеческим организациям (hang), чтобы те регулировали торговлю и следили за порядком. Но такое устройство скорее обеспечивало сговор местных чиновников с купцами, чем исполнение имперских законов[72]72
  41. Fan, Zhongguo huzhao, 107–10; Lo-shu Fu, A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations (1644–1820), 2 vols. (Tuscon: University of Arizona Press, 1966), 1:28–30, 38, 157–59, 174; Ng Chin-Keong, "Liturgical Services and Business Fortunes: Chinese Maritime Merhcants in the Eighteenth and Early Nineteenth Centuries," in Maritime Asia: Profit Maximisation, Ethics and Trade Structure c, 1300–1800, ed. Karl Anton Sprengard and Roderich Ptak, 75–96 (Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1994); and "Maritime Frontiers, Territorial Expansion and Hai-fang during the Late Ming and High Ch’ing," in China and Her Neighbours: Borders, Visions of the Other, Foreign Policy 10th to 19th Century, ed. Sabine Dabringhaus and Roderich Ptak, 211–57 (Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1997).


[Закрыть]
. Великое Цинское государство справлялось с извечными трудностями систематического контроля мобильности ничуть не лучше, чем местные власти североамериканских портов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю