Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)
Даже когда мигранты распространялись по всему миру вместе с экономической глобализацией, они также все больше разделялись на отдельные регионы. В середине XIX века глобальные миграционные модели указывали на формирование единой глобальной системы. К концу века краткосрочные миграционные циклы по всему миру становились все более похожими, что говорило о растущей интеграции экономических сил, формировавших миграцию. Но к этому времени модели миграции разделились на три самостоятельные системы. Глобализация порождала различия, даже сводя мир воедино.
Краткосрочные миграционные циклы и показатели возвратной миграции хорошо коррелируют с циклами занятости. Чем больше возможностей трудоустройства за рубежом, тем ниже показатели возвращения. К 1890-м годам показатели возвращения в Южный Китай, Индию и Европу начали сближаться – не только по срокам, но и в абсолютных цифрах (рис. 2.2). Глобальная экономика, формировавшая миграцию, явно становилась более интегрированной.

РИСУНОК 2.2. Возвратная миграция как доля эмиграции, 1870–1937. [Источники: Susan Carter et al., Historical Statistics of the United States (New York: Cambridge UP, 2006); Kingsley Davis, The Population of India and Pakistan (New York: Russell and Russell, 1951), 100; Adam McKeown, «Global Migration, 1846–1940», Journal of World History 15 (2004): 186–189.]
Но в то же время, когда краткосрочные циклы становились все более одинаковыми, модели и направления миграции оказались сильно сегрегированными. Эта растущая сегментация особенно заметна в распределении азиатской миграции. По меньшей мере 227 000 мигрантов из Южного Китая отправились в Америку и Австралию в 1850-е годы. Численность мигрантов в Юго-Восточную Азию в этот период можно лишь предполагать, но миграция в неазиатские страны составляла по меньшей мере 40 % всей эмиграции из Южного Китая. Около 90 000 из них были законтрактованными мигрантами, ехавшими в основном на Кубу и в Перу. Остальные 135 000 отправились в основном на золотые прииски Калифорнии и Австралии, причем только за период с 1851 по 1855 год в Калифорнию прибыло почти 50 000 китайцев. Переезд этих участников золотой лихорадки финансировал и организовывал китайский капитал, а сами они полагались на китайское горное мастерство. Но хотя китайская миграция продолжала расти, поток за пределы Азии не увеличивался. Оно сократилось до 6 % общей эмиграции в конце 1880-х годов и оставалось на этом уровне в течение следующих пяти десятилетий (рис. 2.3). Последующий застой не был следствием нехватки ресурсов, привязанности крестьян к земле или какого-либо иного отличия, которое делало китайских мигрантов принципиально иными, чем европейские эмигранты. Он был результатом законов об исключении и нехватки дешевого прямого сообщения с Латинской Америкой после окончания контрактной системы.
Изменения долей индийской миграции за пределы Азии не столь значительны, но исключение индийцев из неазиатских направлений было гораздо более полным (рис. 2.4). Около четверти всей заморской индийской миграции в 1840-х и 1850-х годах приходилось на неазиатские направления, большей частью по кабальным контрактам. Затем миграция за пределы Азии сохраняла устойчивый средний уровень около 16 000 мигрантов в год вплоть до упадка контрактной системы после рубежа веков. Но к 1880-м годам доля миграции за пределы Азии уже снизилась до примерно 5 % общей миграции. В отличие от китайцев, даже абсолютное число индийцев, отправлявшихся за пределы Азии, сократилось до тонкого ручейка после того, как кабальные контракты ограничили в 1908 году и отменили в 1920-м. Большинство законтрактованных индийцев отправлялись на острова, где вне плантаций было мало экономических возможностей, так что эти места мало привлекали новых мигрантов, а миграционные сети там складывались с трудом. Те немногие, кто отправился в Северную Америку после рубежа веков, не смогли создать прочные миграционные сети до введения ограничительных мер, с большой эффективностью проводившихся местными властями, которые извлекли уроки из опыта регулирования китайской и японской иммиграции. Южная Африка и колонии в Восточной Африке были единственными неазиатскими направлениями, где существовали сложившиеся индийские общины и экономические возможности, привлекавшие новых мигрантов в начале XX века. Но к 1900-м годам Южная Африка также была отгорожена ограничительным законодательством.

РИСУНОК 2.3. Китайская миграция, 1850–1940. [Источник: Adam McKeown, «Global Migration, 1846–1940», Journal of World History 15 (2004): 188–189.]

РИСУНОК 2.4. Индийская эмиграция, 1842–1937. [Источники: Kingsley Davis, The Population of India and Pakistan (New York: Russell and Russell, 1951), 100; с изменениями на основе: Frank Heidemann, Kanganies in Sri Lanka and Malaysia (Munich: Anacon, 1992), 99—110.]
Регулирование и укрепление границ не только блокировали миграцию, но и поощряли и направляли ее. Почти вся индийская миграция происходила в пределах Британской империи, несмотря на сопротивление колоний белых переселенцев. В ответ белые колонисты и чиновники нередко поощряли миграцию белых в поселения по всей империи, хотя и без особого успеха: слишком притягательны были Соединенные Штаты. Французов и итальянцев поощряли мигрировать в Северную Африку во имя имперских интересов, так же как японцев – в Корею и Маньчжурию. Действительно, североазиатская миграционная система была в значительной степени сформирована политикой России, Китая и Японии, которые поощряли миграцию как способ заявить права на территорию, укрепить и освоить ее, что делало североазиатскую систему самой замкнутой из трех крупных систем. То, что о российском и китайском проектах так часто забывают, – возможно, лучшее свидетельство их успеха. И Сибирь, и Маньчжурия теперь считаются неотъемлемыми частями родных стран тех иммигрантов, что их заселили, а сами переселения вошли в национальную, а не международную историю.
Региональная динамикаСравнение в глобальном масштабе показывает, что модели и организация миграции были в общих чертах сходны по всему миру. Каждый отдельный поток существовал в особой точке пересечения общих глобальных сил, которые, складываясь, порождали частный и одновременно широко распространенный опыт мобильности[122]122
35. Moya, Cousins and Strangers.
[Закрыть]. Мало что подтверждает резкое разграничение между прогрессивным Атлантическим регионом и привязанной к земле Азией. Низкую долю женской миграции и высокую долю возвратной миграции в Азии часто приводят как доказательство того, что азиаты были временными мигрантами, в отличие от семей первопроходцев, пересекавших Атлантику и ассимилировавшихся в новых нациях[123]123
36. Hatton and Williamson, Global Migration, 23, 138, 146.
[Закрыть]. Количественные данные не подтверждают этого разграничения, особенно если анализировать их в динамике, а не как средние за столетие. Однако они действительно указывают на то, что в долгосрочной перспективе трансатлантические миграции были динамичнее, чем миграции в других регионах: там сильнее менялись регионы выезда и наблюдалась более высокая долгосрочная изменчивость показателей возвратной и женской миграции. Атлантический мир, безусловно, был зоной преобразований, тогда как азиатские миграционные системы отличались гораздо меньшей динамикой. Глобализация порождала как расхождение, так и сближение.
В Европе основные регионы выезда мигрантов в целом смещались с северо-запада на юго-восток между 1840 и 1940 годами. В Азии подобного сдвига не обнаруживается. В Южном Китае и Индии, несмотря на локальные перемещения между уездами и деревнями, главные регионы выезда 1850-х годов оставались главными и в 1930-е годы. В Китае доля мигрантов, отбывавших из разных портов, оставалась почти неизменной с 1870-х до начала 1920-х годов, после чего доля Гонконга начала понемногу расти.
Общая доля женщин-мигрантов, направлявшихся в Юго-Восточную Азию, была значительно ниже, чем в Соединенные Штаты. Но она и колебалась гораздо меньше, демонстрируя скорее устойчивый рост, чем резкие сдвиги. Ежегодная доля женщин, мигрировавших в Соединенные Штаты, в начале XIX века составляла всего 20 %. Она поднялась до 40 % в 1860-е годы и держалась на этом уровне, пока в 1900 году не упала внезапно до 30 %. На этом уровне она оставалась до 1914 года, после чего постепенно выросла до 54 % к концу 1930-х годов. Напротив, доля женщин, покидавших Гонконг, неуклонно росла с 6 % в 1860-е годы до 18 % в конце 1920-х, а затем удвоилась до 36 % к концу 1930-х – подъем, зеркально повторявший европейский, хотя и при более низкой доле[124]124
37. Sources for these and subsequent calculations are in notes 13 and 15–17.
[Закрыть]. Данные о миграции индийских женщин менее доступны, однако такая миграция до 1930-х годов редко превышала 20 %. Возвратная миграция из Соединенных Штатов также колебалась гораздо сильнее, чем из Юго-Восточной Азии, до общего схождения циклов возврата в 1890-е годы (рис. 2.2).
Сдвиги в женской и возвратной миграции в Европу отчасти можно объяснить ростом эмиграции из регионов с преобладанием больших неразделенных семей, как утверждает Донна Габбачча[125]125
38. Donna Gabaccia, "Women of the Mass Migrations: From Minority to Majority, 1820–1930," in European Migrants: Global and Local Perspectives, ed. Dirk Hoerder and Leslie Page Moch, 90–111 (Boston: Northeastern UP, 1996).
[Закрыть]. В северо-западной Европе, откуда происходила большая часть трансатлантических мигрантов середины века, преобладали малые нуклеарные семьи. Муж и жена зависели друг от друга в обеспечении средств к существованию, и многие женщины имели опыт рыночной деятельности. Для сравнения, мигранты из Южной и Восточной Европы, а также из Китая и Индии тяготели к многопоколенным патрилинейным семьям. Миграция и заработки отдельных членов выступали вложением в поддержание этой более крупной структуры. Женщины часто оставались с семьями мужей, чтобы и дальше вносить вклад в эту крупную экономическую единицу, а не только в нуклеарную семью. Мужчины отправлялись за границу как своего рода инвестиция: от них ожидали пересылки большей части заработка этой крупной единице и в конечном счете возвращения домой. Показатели возврата из Юго-Восточной Европы действительно были гораздо выше: от 50–60 % для южных итальянцев, греков и словаков до максимума в 90 % для болгар и сербов.
Но различия в формах семьи все же привлекают внимание к динамическому сдвигу источников эмиграции внутри Европы, где миграция из северо-восточной Европы со временем пошла на убыль. Миграция в Азии по-прежнему была многопоколенной стратегией, которая сохранялась и расширялась в одних и тех же деревнях и городках более века. Одной из причин спада миграционных потоков из определенных частей Европы стало выравнивание зарплат по обе стороны Атлантики. В Азии же зарплаты не выравнивались, а местами, возможно, даже расходились[126]126
39. Hatton and Williamson, Global Migration, 146–47.
[Закрыть]. Сельский уклад в Китае и Индии, пусть и сильно коммерциализированный, оставался неизменным, как и профессиональная структура в Юго-Восточной Азии. Напротив, менявшиеся модели европейской эмиграции соответствовали распространению индустриализации и урбанизации в обеих Америках и Европе.
На принимающей стороне изменения доли женской и возвратной миграции из Америки отражали перемены в условиях заселения фронтира, урбанизацию и сдвиги в промышленных занятиях, где все больше предпочитали мужской труд женскому. Даже у североевропейцев, составлявших основную массу поселенцев середины XIX века, к концу столетия показатели возвратной и мужской миграции были выше[127]127
40. J. D. Gould, "European Inter-Continental Emigration: The Road Home: Return Migration from the U.S.A.," European Journal of Economic History 9 (1980): 57; Mark Wyman, Round Trip to America (Ithaca: Cornell UP, 1993), 11.
[Закрыть]. Напротив, в конце XIX века женщины преобладали в миграции на короткие расстояния в города Западной Европы, где, как и ирландские женщины, мигрировавшие в Америку в середине XIX века, легко находили работу в сфере обслуживания[128]128
41. Leslie Page Moch, Moving Europeans: Migration in Western Europe Since 1650 (Bloomington: Indiana UP, 1992), 130–46.
[Закрыть]. Показатели возвратной миграции из Канады и особенно Бразилии, где экономические возможности были несколько более ограниченными, также, как правило, были выше, чем из Соединенных Штатов. Показатели возвратной миграции из Австралии также резко изменились: они снизились с 60 % в 1890-е годы до 20 % в 1910-е годы, поскольку британское и австралийское правительства поощряли переезд семей[129]129
42. Nugent, Crossings, 35–46.
[Закрыть]. Юго-Восточную Азию в этот период урбанизация и экономическое развитие, для сравнения, почти не затронули[130]130
43. Anthony Reid, "South-East Asian Population History and the Colonial Impact," in Asian Population History, ed. Ts’ui-jung Liu, 45–62 (Oxford: Oxford UP, 2001).
[Закрыть]. Доля китайских мигрантов, работавших сельскохозяйственными пролетариями и в ремесленных, торговых и связанных с транспортом занятиях, со временем постепенно смещалась в сторону последних, но это было скорее следствием лучше укоренившихся мигрантских сетей с большим доступом к коммерческим ресурсам, чем значительных структурных изменений. Ни одно из этих занятий не давало работу большому числу женщин. Только когда после рубежа веков появились мелкие семейные лавки китайцев, доля китайских женщин начала расти[131]131
44. McKeown, "From Opium Farmer."
[Закрыть].
Миграция в индустриализирующуюся Северную Азию складывалась в большей степени по образцу миграции в Америку. Отдельные свидетельства позволяют предположить, что в первые годы миграции на сельскохозяйственные фронтиры Северной Азии в умеренном поясе доля женщин была относительно высокой. Российские власти поощряли семейную миграцию в Сибирь, и наблюдатели часто отмечали, как целые семьи направлялись в Маньчжурию, особенно во время голода в Северном Китае 1876–1879 годов. К 1920-м годам, по мере заселения фронтира и распространения промышленных и горнодобывающих работ, китайская миграция в Маньчжурию после 1890-х годов была на 80–90 % мужской, а доля возвращавшихся превышала 65 %. Как и в Атлантике, эти показатели возвратной миграции подвергались резким колебаниям, но эти колебания не совпадали с колебаниями в Америке и Юго-Восточной Азии, возможно, из-за гораздо более сильного государственного вмешательства как в миграцию, так и в экономику[132]132
45. Gottschang and Lary, Swallows and Settlers, 47, 69–79, 180.
[Закрыть].
Различия в показателях оседлости между Америкой и Юго-Восточной Азией часто объясняют различиями в возвратной и женской миграции. Но показатели возвратной миграции в Маньчжурию были такими же, как в Южный Китай, а доля женщин среди мигрантов была еще ниже. Тем не менее сейчас потомки китайцев доминируют в Маньчжурии даже сильнее, чем потомки европейских иммигрантов в Северной Америке. Гораздо важнее для того, оставят ли мигранты потомство, другое: ехали ли они в тропические районы со сложными туземными обществами и плантационной экономикой или же на фронтиры умеренного пояса и в города, где коренное население в значительной степени вымерло. Почти все южные китайцы и индийцы мигрировали в тропические районы внутри или вблизи устоявшихся туземных государств. Но все же в некоторых местах их потомки составляют более 30 % населения – например, в современной Малайзии, Шри-Ланке и на разбросанных по всему миру островах. Расчеты, учитывающие смешанные браки и ассимиляцию с коренным населением, могли бы дать гораздо более высокие цифры. Для сравнения, европейские мигранты в тропических районах преуспели гораздо меньше. Коста-Рика, Куба, Венесуэла и Колумбия – единственные тропические страны, где население европейского происхождения хоть сколько-нибудь сопоставимо с населением азиатского и африканского происхождения в Юго-Восточной Азии и тропической Америке.
Конечно, это в такой же степени история о власти, как и о числах и физической среде. Как утверждал Цю Либэнь в критике китаецентризма своих китайских коллег, китайская миграция повлияла на современный мир гораздо меньше, чем европейские миграции. Тридцать миллионов китайцев и их потомков, которых в начале 1990-х годов можно было найти по всему миру, не шли ни в какое сравнение с числом потомков европейских мигрантов по всему миру – на самом деле, их было лишь немногим больше, чем население европейского происхождения в Канаде. Китайцы и другие азиаты действительно путешествовали по миру, утверждает Цю, но современная мировая история – это все же история европейцев и западного капитализма[133]133
46. Qiu Liben, Cong shijie kan huaren [Looking at Chinese from a world perspective] (Hong Kong: Nandao, 2000).
[Закрыть]. Азиатские торговцы на Фиджи и Гаити, шахтеры и земледельцы в Юго-Восточной Азии и Африке, железнодорожные рабочие в Сибири, Маньчжурии и Калифорнии – все они трудились в условиях, когда финансовая, политическая и военная власть была сосредоточена в руках европейцев и японцев. Китайцы не вытеснили в массовом порядке коренные народы на фронтирах умеренного пояса в Америке и Австралии, потому что у них не было власти повернуть законы и возможности в свою пользу – в отличие от Маньчжурии, где ранние этапы миграции определялись китайским государством. Создатели этих границ задавали нарративы и стандарты, по которым оцениваются миграции. То, как успешно эти нарративы противопоставили азиатские миграции атлантическим, говорит о том, насколько глубоко институты прошлого преуспели в производстве знания о том, где происходила миграция, чем она была и какой ей следовало быть. И в конечном счете это знание о мировом порядке и о роли разных народов в этом порядке.
3
Создание свободного мигранта
Будучи генеральным комиссаром по иммиграции США с 1902 по 1908 год, Фрэнк Сарджент был одним из главных архитекторов современного иммиграционного контроля. Свою работу он считал орудием добрых дел, а не угнетения: он проводил в жизнь гуманитарные законы, которые охраняли национальный интерес и одновременно защищали свободных мигрантов от эксплуатации со стороны неограниченного капитала, недобросовестных посредников и принуждающих правительств Старого Света. В статье, написанной для «Анналов Американской академии политических и социальных наук», он объяснял, что те, кем занимается миграционное законодательство, – «не бездушный товар; это человеческие существа. У них есть стремления, надежды, страхи и слабости». Ради их блага и блага нации, «наше правительство уже твердо взяло за правило неодобрительно относиться к попыткам иностранных государств, заинтересованных лиц и корпораций привозить в Соединенные Штаты, чтобы они стали там бременем, неимущих, морально развращенных, страдающих физическими и умственными болезнями, нерадивых и всех тех, кого побудили покинуть собственную страну не по собственному независимому волеизъявлению и не из естественного стремления искать более широкое и многообещающее поле для личного предпринимательства, а в результате какого-либо корыстного замысла, придуманного либо для того, чтобы получить неоправданное преимущество над некоторыми классами нашего народа, либо для иных ненадлежащих целей»[134]134
1. Frank Sargent, "Problems of Immigration," Annals of the American Academy of Political and Social Science 24 (1904): 153.
[Закрыть].
К рубежу веков быть «свободным» стало пробным камнем для оценки миграции. Свободный мигрант был автономным индивидом, который делал личный выбор без давления посторонних обязательств или принуждения. Значение и желательность свободной миграции были самоочевидны для множества ее сторонников. Но как соотнести свободу с реальными перемещениями людей, по-прежнему оставалось неясным. Эти противоречия заметны даже в утверждении Сарджента о необходимости государственного вмешательства, которое отсеяло бы нежелательных мигрантов, одновременно защищая «независимое волеизъявление» желательных мигрантов от соблазнов и злоупотреблений со стороны «корыстных» и «заинтересованных» частных организаторов миграции. Сама возможность свободной миграции зависела от того, что некоторые виды деятельности самих мигрантов подавлялись.
Идеалы свободной миграции в середине XIX века формировались как под влиянием отмены африканской работорговли, так и под влиянием подъема принципов свободной торговли и сношений. И те и другие разделяли приверженность идее индивидуального выбора и свободного волеизъявления, но могли расходиться в вопросе о том, как лучше обеспечить этот выбор и волеизъявление. Риторика аболиционистов опиралась на полярное противопоставление рабства и свободы, оставлявшее мало места для промежуточных состояний. В своем стремлении к абсолютной свободе многие (но не все) аболиционисты считали терпимость в духе laissez-faire к власти собственности и контрактов неприемлемым посягательством на индивидуальные свободы. В свою очередь, сторонники свободной торговли продолжали выступать против тех видов государственного регулирования, которые часто предлагали филантропы и рабочие организации. Споры между сторонниками разных свобод могли становиться довольно ожесточенными, но редко колебали убежденность кого-либо из участников в том, что миграция может и должна быть свободной.
Приверженность свободной миграции особенно усложнялась, когда речь заходила об азиатской миграции. Упадок работорговли привел после 1830-х годов к росту числа азиатов, завербованных по многолетним контрактам на плантации в странах Америки и на островах в Индийском океане. Хотя это была лишь малая часть азиатской миграции, именно она определяла представления и европейцев, и азиатов о природе азиатской миграции. Споры о «свободе» азиатской миграции были непоследовательными и противоречивыми, однако именно они сыграли решающую роль в формировании образа азиатов как отсталых и нищих людей, не ведающих собственных прав и неспособных к передвижению без принуждения или помощи системы законтрактования. В этих условиях большинство наблюдателей в конце концов соглашалось, что для подавления частных злоупотреблений и обеспечения известной степени свободы необходим определенный государственный надзор. Этот надзор процветал в объятиях Британской империи. Законтрактование китайцев, с другой стороны, происходило в международном пространстве, которое было нелегко подчинить регулированию. Хотя отсутствие регулирования на первый взгляд можно было счесть признаком свободы, британцы считали, что оно порождает злоупотребления и угнетение, и потому возглавили исполненное морального пафоса подавление китайской торговли законтрактованным трудом.
Регулирование азиатского законтрактования не только было важной частью институционального устройства, которое со временем провело границу между Востоком и Западом, но и в конечном счете помогло сформировать представления и институты, из которых складывается миграционный контроль во всем мире. В частности, описания азиатского законтрактования породили отчетливо сформулированное подозрение в отношении нерегулируемых посредников, вербовщиков и транспортных компаний как источников несвободы. Самостоятельность плантаторов и судовладельцев постепенно ограничивали, тогда как нерегулируемых брокеров, вербовщиков из числа соотечественников, неформальные кредитные соглашения и даже деревенские и семейные сети вытесняли в подполье и объявляли преступными. Их место занимали государственные институты, пытавшиеся сделать объектом регулирования отдельного человека, самостоятельно принимающего решения. Свободный самостоятельный мигрант вовсе не был естественным явлением, полнее всего проявляющимся в отсутствие государственного регулирования: он был продуктом широкого вмешательства в организацию человеческой мобильности.








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















