444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 31)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

Мигрант как бюрократический субъект

Как бы мигранты и агенты на местах на самом деле ни понимали смысл и действенность встреч на границе, все они вынуждены были подчиняться процедурам и категориям пограничного контроля. Их несхожие толкования отступали перед главным – успешно пройти общую процедуру. Хотя китайцы и выигрывали бесчисленные отдельные битвы за установление личности и допуск, сама процедура в конечном счете задавала правила игры.

В брошюре, обучавшей китайских заявителей, как проходить визовые собеседования, Цзэн Цанлин, служащий амойского консульства в 1920-х и 1930-х годах, отчасти приоткрыл смысл этих «громоздких, раздражающих, дорогостоящих и относительно неэффективных» процедур. Брошюра шаг за шагом описывала собеседование – как заполнять формуляры, что говорить, что надевать, как себя вести и как быть готовым к вопросам-ловушкам вроде «Сколько раз в жизни вы носили такие туфли и носки?» Он признавал, что процесс никогда не был полностью предсказуемым, но настаивал, что каждый кандидат, следовавший его указаниям, получит визу. Он также отвергал распространенное мнение, будто необходимы взятки или будто решения зависят от произвольной прихоти консула. Он настаивал, что, несмотря на свои «хитроумные методы», все консулы в конечном счете честны и беспристрастны. Он пояснял: «Хотя [консулы] различаются по характеру, все они едины в том, что отстаивают предписания своей страны. Все консулы могут унижать китайцев и называть это проявлением компетентности»[842]842
  61. Zeng Cangling, "Meidi zhu Xiamen lingshiguan dui fu pai huaqiao de qiwu" [The bullying of Chinese migrants by the American imperialist consulate in Xiamen], Xiamen Wenshi Ziliao 1 (1963): 60.


[Закрыть]
. Анонимное стихотворение, выцарапанное в бараке для задержанных на острове Эйнджел, высказывало сходную мысль об американских иммиграционных агентах: «Даже когда они тиранят, они все равно называют себя человечными (жэнь дао)»[843]843
  62. Him Mark Lai, Genny Lim, and Judy Yung, eds., Island: Poetry and History of Chinese Immigrants on Angel Island (Seattle: University of Washington Press, 1980), 100.


[Закрыть]
.

Иммиграционная процедура соединяла две противоречивые задачи в одном упорядоченном целом. С одной стороны, законы об исключении были принуждением, демонстрацией того, что правительство США способно препятствовать желаниям отдельных китайцев, выпытывать у них сведения, обмерять их, оценивать, наклеивать ярлыки, унижать, задерживать в грязных сараях, обращаться с ними как с преступниками и пересоздавать их личности в терминах бюрократических категорий. С другой стороны, процедура и разрастание администрации подавались как орудие справедливости, верховенства права, честной игры и современной эффективности. Встречи с иммиграционной службой были долгими и унизительными процедурами, но они также были упорядоченной и безличной процедурой, основанной на ясных правилах и научном исследовании, одинаково применявшемся ко всем мигрантам. Те, кто сталкивался с трудностями, должны были винить лишь себя из-за неспособности соответствовать беспристрастным правовым стандартам. Эти противоречивые устремления – неограниченная сила и верховенство права – соединялись воедино при проведении исключения в жизнь.

Это сочетание принуждения и цивилизующего верховенства права выражалось в понятиях других, часто противоречивших друг другу макрокатегорий. Законы об исключении делили мир политически между суверенными нациями и социально между расами. В то же время они определяли отдельных лиц по богатству, образованию и роду занятий, что давало этим лицам право пересекать эти границы, потому что они содействовали общему благосостоянию человечества. Они монополизировали власть определять и устанавливать эти идентичности, но при этом утверждали, что истина этих идентичностей написана на телах и в историях самих мигрантов. Они были откровенно дискриминационными, одновременно оправдывая строгие процедуры тем доводом, что цивилизованное правосудие требует, чтобы со всеми народами обращались одинаково, независимо от различий.

Эти противоречия прекрасно уживались на практике. Более того, практическая работа даже строилась на этих противоречиях, поскольку подавалась как необходимые методы эффективного разрешения сложной ситуации. Китайцы продолжали жаловаться, что «у иммиграционных чиновников принято считать каждого китайского заявителя на допуск обманщиком, лжецом, мошенником и преступником»[844]844
  63. Ng Poon Chew, The Treatment of the Exempt Classes of Chinese in the United States: A Statement from the Chinese in America (San Francisco: Chung Sai Yat Po, 1908), 8.


[Закрыть]
. Но это значило лишь констатировать очевидное: китайцев помечали как сомнительную категорию. Вся хитрость состояла в том, чтобы поддерживать это впечатление и одновременно утверждать, что все китайцы равны перед законом. Это равное обращение делалось осязаемым тем, что мигрантов вырывали из их социальных сетей и навязывали им новые идентичности в терминах правовых категорий. Один ученый-наблюдатель в 1930-х годах заметил, что не все китайцы мошенники, и пожаловался, что «отсутствие у иммиграционных чиновников индивидуализированного подхода к почтенным людям заставляет их страдать от несправедливости и тягот»[845]845
  64. Chen, "Chinese under Both," 425.


[Закрыть]
. Но именно индивидуализированный подход делал процесс столь трудным. Огромные усилия, чтобы вырвать китайцев из их социальных сетей и обращаться с ними как с отдельными случаями, были нужны, чтобы затем встроить их в более широкие категории рабочего, купца, студента или иного «почтенного» лица.

Сколь бы неэффективны ни были эти процедуры для категоризации существовавших социальных отношений между китайцами – для описания того, как дела обстояли на самом деле, – они были чрезвычайно эффективны, когда описывали, как дела должны обстоять. Они утверждали геополитический порядок, простиравшийся от индивидов к занятиям, к нациям и к расам. Мигрантам давался шанс обрести права, придерживаясь этих категорий. Любая неудача приписывалась мигранту, а не самим категориям. Это мигранты строили козни, чтобы воспользоваться равным применением закона и обойти его, или становились жертвами незаконных и хищнических посредников. Это мигранты жили в досовременных социальных отношениях и не могли понять, как соответствовать требованиям рационально устроенного института. Постоянное утверждение гегемонии было неотделимо от постоянного порождения именно того мошенничества и коррупции, по отношению к которым легитимная гегемония изначально себя определяла. Каждый раз, когда мигрант жаловался, что закон применяется небеспристрастно, вместо того чтобы оспаривать сами основания закона, он лишь укреплял фундаментальные принципы этого закона и институты, созданные для его проведения в жизнь. Истина находилась в самой процедуре, а не в мигрантах.

Ритуалы маргинализации

Испытание, которому китайцы подвергались в американских портах, походило на ритуал перехода – обставленную церемониями переправу через границу, ведущую к новой идентичности[846]846
  65. Bell, Ritual, 93–99; Thomas Peterson, "Initiation Rite as Riddle," Journal of Ritual Studies 1 (1987): 73–84; Victor Turner, The Ritual Process: Structure and Antistructure (London: Routledge and Kegan Paul, 1969).


[Закрыть]
. Это был переход из одной нации в другую или, возможно, точнее, от нецивилизованного к цивилизованному. Но это был неполный ритуал. В конце мигранты не оказывались заново включены в общество, а оставались отмечены позором, выделены как чужие в силу и своей «китайскости», и подозрительных обстоятельств въезда. Они вступили на территорию цивилизованного государства, но их личное состояние еще не преобразилось.

Ритуалы перехода обычно делят на три стадии: отделение от прежней идентичности, встроенной в социальную структуру; период лиминальности и неструктурированной общности; и реинтеграция в новую идентичность. Первые две очевидны в процедурах для китайских иммигрантов. События в пути – окуривание одежды и багажа, посадка на пароход в Гонконге, заучивание «подсказок» и выбрасывание их за борт при виде земли или переправа на пароме к острову Эйнджел – все это знаменует отделение от прежних социальных ролей. Время, проведенное в заключении, пока шли допросы, и бесцеремонные медицинские осмотры были периодом переходной «лиминальности». Мигрантов изолировали от социального мира, часто на несколько недель. Социальные различия в одежде, еде и жилье сокращались или исчезали. Это был период невидимости, чуждости и приостановки обычных социальных связей и обязанностей. Мигрантам оставалось лишь обдумывать фабрикацию своих новых идентичностей. Некоторые китайцы считали свое заключение временем отдыха и игр, что отвечает распространенному описанию лиминальности как периода творческой игривости и интенсивной социальной связи, в котором может быть выстроена новая социальная идентичность. Но для большинства китайцев это была мрачная лиминальность, над которой явно довлела вся тяжесть государственной машины. Как видно из стихов, вырезанных ими на стенах бараков острова Эйнджел, они впадали в подавленность, злость и подозрительность к товарищам по заключению и были унижены своей слабостью и слабостью своей нации[847]847
  66. Lai, Lim, and Yung, Island.


[Закрыть]
. Они переосмысляли свою идентичность через эти эмоции, спрашивая, что значит быть китайцем в этом новом мире. Как рассказал один мигрант, который никогда не ожидал, что его документы будут оспорены, «в первый день, когда я попал в иммиграционное бюро [т. е. в бараки для задержанных], я увидел лишь легкое движение голов и пару за парой безнадежных глаз, смотревших на меня. Я не мог не вздрогнуть. У большинства были растрепанные волосы, они были в пижамах и шлепанцах. На вид они походили на преступников, совершивших какое-то тяжкое преступление <…> Позже, когда я уже долго прожил в Бюро, мои волосы тоже растрепались, та немногая одежда, что я привез из Гонконга, износилась, и, глядя в зеркало, когда умывался, я обнаружил, что тоже стал „преступником“»[848]848
  67. Wu Yangcheng, Shenghuo zai Niuyue tangren jie [Life in New York Chinatown] (Hong Kong: Jiwen Chubanshe, 1959), 5–6.


[Закрыть]
.

Те, кто уже жил в США прежде, и обладатели сертификатов по статье 6 (то есть мигранты с более весомыми притязаниями на принадлежность к транснационально мобильной глобальной элите) проходили через этот процесс быстрее и переживали этот переход в смягченном виде. Члены семей лиц из льготных категорий и те, кто впервые заявлял о гражданстве, – в официальных документах их называли «сырыми» гражданами, – испытывали всю тяжесть этого процесса.

За периодом заключения не следовали сколько-нибудь значимые ритуалы повторного включения. Один китайский переводчик действительно утверждал, что допуск нес в себе некоторое признание изменившегося административного статуса, заявляя: «мы, возможно, приехали по подложным документам, но въехали сюда законно»[849]849
  68. Quoted in Madeline Hsu, "Gold Mountain Dreams and Paper Son Schemes: Chinese Immigration under Exclusion," Chinese America: History and Perspectives 11 (1997): 47.


[Закрыть]
. Кроме того, мигранты получали новые имена, новые семьи, новые деревни в Китае, новое гражданство и шанс создать новый дом в Соединенных Штатах. Но ничто из этого не означало включения в американское общество. Их социальная жизнь по-прежнему определялась их прежними семьями, деревнями и теми сетями, от которых они были отделены во время испытания. Только теперь сети, которые привели их в Соединенные Штаты, были оттеснены на обочину как источники мошенничества и сомнительных практик, существовавшие в промежутках между законными национальными общностями. Их прежние семьи становились невидимыми, поскольку мужчины вливались в «холостяцкие» анклавы и боялись, что даже другие китайцы используют знание об их настоящих семьях для шантажа. Пережитое отметило мигрантов как подозрительных людей, нелегалов и мошенников, оставив им остов социальной идентичности[850]850
  69. Paul Siu, The Chinese Laundryman: A Study of Social Isolation, ed. John Kuo Wei Tchen (New York: New York UP, 1987), describes the isolation of Chinese migrants, unable to fit in either abroad or in China.


[Закрыть]
. «Сырые» граждане так и не «сварились».

Включение в универсальный порядок

Конечным итогом этих встреч стало не уничтожение передвижения и замена его границами и статичными категориями расы и нации. Итогом стало установление гегемонии над передвижением и определение легитимности и иерархии на мировой арене в понятиях расы, класса, наций, особого рода институтов и особого рода процедур. Со временем – путем ли постоянного воздействия публичного дискурса, дисциплинарных институтов или ритуализированных представлений – азиаты постепенно втягивались (и втягивали себя сами) в основополагающие принципы, утверждаемые в церемониях допуска. Новые имена становились все более реальными по мере того, как их повторяли публично и вписывали в купчие на недвижимость, налоговые декларации и школьные регистрационные бланки. Особенно среди родившихся на месте поколений различие между первоначальными и принятыми именами, а также представления о «временной» жизни, которые связывались с китайцами, стали знаками позора, отличавшими их от подлинных «иммигрантов», составлявших нацию[851]851
  70. Chin, Paper Son, 71; Charles Choy Wong and Kenneth Klein, "False Papers, Lost Lives," in Origins and Destinations: 41 Essays on Chinese America (Los Angeles: Chinese Historical Society of Southern California and UCLA Asian American Studies Center, 1994), 355–74.


[Закрыть]
. Сами иммиграционные досье обрели новую жизнь: потомки иммигрантов роются в них, чтобы восстановить историю своей семьи. Но даже когда эти досье повествуют об истории позора, их также толкуют как свидетельство борьбы иммигрантов с невзгодами, помогающее семьям наконец встроиться в нарратив американской идентичности и силы.

В 1950-е годы программа «признаний» предложила китайцам предварительный форум, где они могли очистить свою личность и урегулировать иммиграционный статус. Но вместо того чтобы стать возможностью вернуть прежнюю идентичность или полнее влиться в нацию, признания укрепляли сохранявшуюся маргинальность. Признание требовало от мигрантов добровольно открыть правительству свои тайны, обнажить прошлые грехи и отдать себя на милость государства. Формат определялся досье: каждый признававшийся должен был воспроизвести прежние показания – и как доказательство того, что амнистия предоставляется именно тем, кому следует, и чтобы помочь выследить оставшихся «бумажных родственников» и втянуть их в обновленные досье. Семьи, как правило, прощали (если только они не признавались в симпатиях к коммунистам), но этот процесс все же заново подтверждал первоначальное клеймо неполного прохождения. Идентичности вне досье оставались под подозрением: даже признавшимся часто отказывали в праве ходатайствовать за своих настоящих родственников на том основании, что, поскольку никаких прежних записей об их существовании не было, не имелось и доказательств подлинного родства[852]852
  71. Lau, Paper Families, 120–30; Ngai, Impossible Subjects, 206–24.


[Закрыть]
.

Со временем сами китайцы завершили интеграцию, отчасти перетолковав досье и процедуры как свидетельство своей борьбы – борьбы свободных иммигрантов против дискриминации и классового законодательства. Например, в интервью 1970-х годов господин Ди переосмыслил опыт острова Эйнджел, сказав, что тогда большинство мигрантов просто терпели испытание и надеялись, что скоро все закончится. «Но оглядываясь теперь на то, как Соединенные Штаты обращались с китайцами и азиатскими иммигрантами, мы видим, насколько неравным и несправедливым было это обращение»[853]853
  72. Lai, Lim, and Yung, Island, 137.


[Закрыть]
. В письмах домой и стихах, вырезанных на стенах, тоже звучали жалобы на неравное обращение, но вину за него часто возлагали на коррумпированных чиновников, хищных посредников или слабость Китая. Теперь же главными виновниками считаются дискриминация и неспособность институтов соответствовать цивилизованным идеалам равенства перед законом. Во многих случаях борьба азиатских мигрантов и меньшинств стала воплощать добродетели, обещанные американскими институтами, лучше, чем сами институты. Говоря словами Гэри Окихиро: «В своей борьбе за равенство эти группы помогли сохранить и продвинуть принципы и идеалы демократии и тем самым сделали Америку более свободным местом для всех»[854]854
  73. Gary Okihiro, Margins and Mainstreams: Asians in American History and Culture (Seattle: University of Washington Press), ix.


[Закрыть]
. Это повествование о «вере в человеческий дух, об уверенности в способности человека действовать, о неизменной вере в индивида, каким бы ничтожным он ни был, и в силу человеческой воли, какой бы хрупкой она ни была»[855]855
  74. Ibid., 3.


[Закрыть]
. Такие нарративы укрепляют сами принципы, на которых Соединенные Штаты основывают свои притязания одновременно на универсальность и на исключительную силу. Несмотря на прискорбные отклонения, границы США по-прежнему остаются вместилищем этих идеалов и институтов, способных направлять индивидуальную борьбу за свободу и равенство.

Более сдержанные объяснения показывали, что судьи и администраторы принимали решения, шедшие вразрез с их непосредственным желанием исключить китайцев, потому что были «пленниками закона» – связанными всепоглощающей приверженностью букве и духу национальных институтов и побуждаемыми естественной решимостью китайцев добиться этих прав[856]856
  75. Christian Fritz, "Due Process, Treaty Rights, and Chinese Exclusion, 1882–1891," in Entry Denied: Exclusion and the Chinese Community in America, ed. Sucheng Chan (Philadelphia: Temple UP, 1991); Charles McClain, In Search of Equality: The Chinese Struggle against Discrimination in Nineteenth-Century America (Berkeley: University of California Press, 1994), 279–81; Lucy Salyer, Laws Harsh as Tigers: Chinese Immigrants and the Shaping of Modern Immigration Law (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995), 69–93, 248.


[Закрыть]
. Неудачи миграционного законодательства объясняются практиками, которые не согласовывались с социальной справедливостью или с «социальной реальностью» иммигрантских идентичностей. Наследие этих неудач создало корпус права, который «своеволен, непредсказуем <…> радикально изолирован и расходится с фундаментальными нормами конституционного права, административной процедуры и судейской роли, которые оживляют всю остальную нашу правовую систему»[857]857
  76. Peter Schuck, Citizens, Strangers and In-Betweens: Essays on Immigration and Citizenship (Boulder: Westview, 1998), 19. On the divorce from "social reality," see Calavita, "Paradoxes of Race." For a critique of the idea of immigration law as outside the norm, see Gabriel Chin, "Regulating Race: Asian Exclusion and the Administrative State," Harvard Civil Rights-Civil Liberties Law Review 37 (2002): 1–64.


[Закрыть]
. Такова сила ритуала – пробиться сквозь все противоречия, технические тонкости, произвольные оценки, предрассудки и плохое законодательство и убеждать нас в том, что сила справедливости, закона и социальной реальности по-прежнему проявляется. Где-то глубоко внутри всего хаоса и несправедливостей человеческих дел существуют высшая истина и более чистая справедливость, которые в конечном счете освободят нас. И эту высшую истину следует искать в тех самых институтах, которые с самого начала породили неравенство и мошенничество.

Часть IV
Распространение границ

Мы слышим, как в конце притчи [привратник] говорит: «Теперь я пойду и запру их», но в начале сказано, что врата в Закон открыты, «как всегда», а если они всегда открыты – именно всегда, независимо от продолжительности жизни того человека, для которого они предназначены, – значит, и привратник закрыть их не может. Тут толкования расходятся: хочет ли привратник, сообщая о том, что он закроет врата, только дать ответ или подчеркнуть свои обязанности, или же он стремится в последнюю минуту повергнуть просителя в горесть и раскаяние. Но многие сходятся на том, что закрыть врата он не сможет. Считается даже, что под конец он и в познании истины стоит ниже того человека, потому что тот видит неугасимый свет, что струится из врат Закона, а привратник, охраняя вход, очевидно, стоит спиной к вратам и ничем не выказывает, что заметил какие-либо изменения.

– Кафка, «Процесс», пер. Р. Райт-Ковалевой

11
Морализирующее регулирование

Одно дело – описать, как миграционный контроль стандартизировался и применялся на отдельной границе. Но как эти принципы укоренились по всему миру? На этот вопрос можно ответить по-разному. В следующей главе мы рассмотрим, как после 1907 года распространялись правовые и институциональные шаблоны пограничного контроля. Но такое распространение было бы невозможно, если бы культурная и социальная почва не была готова к тому, чтобы признать саму легитимность пограничного контроля. Именно об этом пойдет речь в этой главе. Значительная часть этой подготовки была связана с подъемом национализмов и представлений о нации как о социальном организме, который необходимо оберегать и взращивать. Но борьба вокруг миграционного контроля также заставляла участников точнее определять правовое и административное устройство нации в ее отношении к другим нациям и мобильности людей. Если все нации и народы стремятся к самоопределению, при каких обстоятельствах это совместимо с самоопределением отдельных лиц и других народов?

Сопротивление неприемлемой миграционной политике стало ключом к усвоению принципов миграционного контроля. Протестные движения не только требовали от широких масс и эмоционального, и физического участия, но и порождали обширные дебаты о том, что именно в миграционной политике вызывает возражения, а что приемлемо. В ходе китайского антиамериканского бойкота 1905 года протест против иммиграционных законов США перерос в националистическую мобилизацию и стал для нее определяющим моментом. В конечном счете сами настроения в пользу национального самоопределения, вдохновлявшие бойкот, мешали сформулировать действенную критику доктрин пленарной власти США. Участники бойкота в конце концов сосредоточились лишь на дискриминационных аспектах американских законов, все больше смиряясь с тем, что равное обращение на границах будет достигнуто только после того, как Китай станет сильной нацией с международным престижем.

Народное сопротивление также было средством физической и моральной дисциплины, церемониальной драмы и эмоционального накала. Международный порядок суверенных народов не просто осознавался, но и переживался. Ни одно движение не довело эти техники до такого совершенства, как движение сатьяграхи Мохандаса Ганди против антиазиатского законодательства в Южной Африке с 1906 по 1914 год. Ганди выработал мощную практику сопротивления, в которой личная моральная и физическая дисциплина, национальная честь, суверенная целостность и тонкие юридические нюансы сливались в единый, морально насыщенный, глубоко одухотворенный комплекс. Урок, запечатленный в этой практике, мало чем отличался от того, что утверждали Стивен Филд и Томас Байард: дискриминация допустима на границах, но не внутри тела нации.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю