Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)
Исполнению законов мешали и международные, и внутригосударственные споры о юрисдикции. Эти конфликты были острее всего в Соединенных Штатах, где закон об исключении был самым сложным, а полномочия по его исполнению – самыми распыленными. Ответственность за применение закона была разделена между действовавшими вразнобой начальниками таможни в разных портах, судами штатов и федеральными судами, которым поручалось толковать законы и рассматривать апелляции, и китайскими чиновниками, обязанными выдавать льготным категориям сертификаты по статье 6. Последующее законодательство требовало, чтобы американские консулы проставляли визы на сертификатах по статье 6 (1884), а агенты налоговой службы выдавали регистрационные удостоверения (1892). Всех, кто на любом этапе участвовал в исполнении закона, критиковали пресса, вышестоящие чиновники и сами участники – друг друга. Попытки справиться с трудностями лишь погружали чиновников в трясину деталей и формальностей.
Расхождения в процедурах и толковании между Таможенным бюро и судами были самым неразрешимым источником напряженности. Иммиграционные агенты возлагали бремя доказывания на китайцев: те должны были сами подтвердить свое право на въезд. Но мигранты могли обжаловать неблагоприятные решения в федеральных судах, где доктрина презумпции невиновности возлагала бремя доказывания на правительство. Таким образом, в судах китаец был гражданином США, купцом, прежним жителем или тем, за кого он или она себя выдавали, пока правительственные чиновники не представят неопровержимые доказательства обратного. Такие доказательства, как правило, было невозможно получить, и китайцы, задержанные в портах, быстро научились пользоваться процедурой habeas corpus. С 1882 по 1891 год в Калифорнии было подано 7080 ходатайств habeas corpus, и более 85 % задержанных получили свободу[347]347
83. Christian Fritz, "Due Process, Treaty Rights, and Chinese Exclusion, 1882–1891," in Entry Denied, 29–30.
[Закрыть]. Китайцев, арестованных во внутренних районах страны и приговоренных к депортации, суды также часто освобождали, поскольку правительство не могло собрать неопровержимые доказательства их незаконного въезда[348]348
84. Salyer, Laws Harsh as Tigers, 18–30; San Francisco Chronicle, 13 April 1887, 1; US-NWCu, Brooks to Fairchild, 29 May 1888; Man to Windom, 1 October 1890.
[Закрыть].
Конфликт юрисдикций распространился и на Китай. Поначалу разделение труда между Китаем и Соединенными Штатами казалось простым. В 1882 году консул Джон Мосби в Гонконге написал от имени транстихоокеанских пароходных компаний посланнику Джону Янгу в Пекине, прося его выяснить, какие меры китайское правительство приняло, чтобы местные чиновники выдавали сертификаты льготным категориям[349]349
85. US-NCDC, 12 March 1883; US-NCDU, 17 October 1882, no. 42.
[Закрыть]. Мосби также предположил, что новый закон отменяет закон 1862 года, требовавший от него проверять американские суда, чтобы убедиться, что никого из мигрантов не перевозят против воли: он надеялся, что надзор за эмиграцией больше не будет входить в его обязанности[350]350
86. US-NCDC, 8 June 1882, no. 208.
[Закрыть]. Государственный секретарь Фредерик Фрелингхайзен подтвердил, что закон не возлагает на консульских должностных лиц никаких обязанностей и полномочий и что выдача сертификатов по статье 6 – это вопрос, который должен решать исключительно китайское правительство. Он пояснил, что американское правительство «ничего не знает о функциях и даже официально о существовании местных властей в китайских портах»[351]351
87. US-DS 48/62, 13–14.
[Закрыть]. Посланник Янг добавил, что не хочет поднимать этот вопрос перед китайскими чиновниками, поскольку это потенциально деликатный «второстепенный вопрос», который может отвлечь внимание от «серьезного вопроса» о договорных правах иностранцев в китайских портах[352]352
88. US-NCDU, 17 October 1882, no. 42; 27 November 1882, no. 63.
[Закрыть].
Китай действительно выдавал сертификаты до начала 1883 года. Его правила основывались на тех, что были разработаны для надзора за контрактной эмиграцией: эмигранты должны были являться к местным властям вместе с надежным поручителем, который гарантировал, что у них достаточно денег на проезд и что они уезжают свободно и добровольно[353]353
89. US-FR 1883, 214–15.
[Закрыть]. Надзиратель торговли в Кантоне выдал в 1883 году 1141 сертификат по статье 6. Калифорнийские суды отказывались оспаривать их, поскольку их нельзя было бесспорно опровергнуть, и Министерство финансов сочло себя вынужденным принимать сертификаты как доказательство prima facie, несмотря на серьезные сомнения в том, что предъявители действительно были купцами[354]354
90. Christian Fritz, ""A Nineteenth Century ‘Habeas Corpus Mill’: The Chinese before the Federal Courts in California," American Journal of Legal History 32 (1988): 361; US-DS 48/62, 60–61, 67–68.
[Закрыть]. Таможня Сан-Франциско жаловалась, что единственный способ опровергнуть утверждения по статье 6 – «случай, если заинтересованные лица сами сделают какое-нибудь противоречивое заявление, отвечая на вопросы, которые им могут задать о месте жительства и роде занятий»[355]355
91. US-DS 48/62, 64.
[Закрыть]. Калифорнийская пресса быстро подняла шум. Сборщик пошлин Э. Л. Салливан жаловался, что разрывается между давлением массовой прессы, требовавших отвергать все сертификаты, и давлением судов и китайского консула, требовавших признавать их[356]356
92. Ibid, 65–66.
[Закрыть]. Решение проблемы по существу отложилось, когда китайское правительство постановило после 10 ноября больше не выдавать сертификатов[357]357
93. US-NCDC 31 January 1884, no. 44; US-NWCu, Cheshire to Freylinghuysen, 6 April 1884; US-FR 1884, 105;
[Закрыть].
В законе ничего не говорилось о том, кто имел право выдавать возвратные свидетельства рабочим, проживавшим в Соединенных Штатах. В июне 1882 года государственный секретарь Фрелингхайзен сказал министру финансов Чарльзу Фолджеру, что было бы неплохо, если бы китайское консульство помогало выдавать эти свидетельства[358]358
94. US-DS 48/62, 5–6.
[Закрыть]. Фолджер передал эту рекомендацию начальнику таможни Салливану, который возразил, что «общественность живо следит за действием этого закона, и из любого видимого пренебрежения со стороны этого учреждения своей обязанностью строго исполнять закон или из любого подобия того, что это учреждение подчинено китайскому генеральному консулу или „Шести компаниям“, легко может вырасти политический вопрос немалого значения»[359]359
95. Ibid., 14.
[Закрыть]. Салливан полагал, что китайский консул хотел не помочь облегчить передвижение, а узурпировать право надзирать за ним и контролировать его[360]360
96. Ibid.
[Закрыть]. В конечном счете он согласился принимать консульские свидетельства как удостоверения личности, но не делать их обязательными, как надеялся генеральный консул.
Китайское консульство в Сан-Франциско также выдавало свидетельства проживавшим в Соединенных Штатах купцам, которые хотели вернуться в Китай. Закон этого не требовал; это делалось для удобства при повторном въезде. Консульство пожаловалось, когда таможня в начале 1884 года по собственной инициативе начала выдавать свидетельства. Начальник таможни объяснил, что никогда не выдавал купеческих свидетельств, а только возвратные свидетельства рабочим, независимо от статуса заявителя, заявив, что только «генеральный консул, будучи китайцем, знает, как различать разные типы людей среди проживающих китайцев»[361]361
97. US-FR 1884, 107.
[Закрыть]. Министр Фолджер решил, что китайские консульские свидетельства для купцов следует принимать как выданные властью китайского правительства. Сославшись на решение судьи Грина о том, что эти свидетельства были лишь доказательством prima facie, Фолджер сказал, что таможня для удобства может выдавать и собственные свидетельства, как и американские консулы в странах, где не проживало китайских должностных лиц. Но распыление власти и подотчетности также означало, что начальник таможни не был обязан впускать китайцев лишь на основании этого свидетельства, – что впоследствии раздражало и китайских чиновников, и американских консулов, когда выданные ими свидетельства и визы отвергали[362]362
98. US-NWICU, Morton to Miller, 18 March 1884; Stevens to Porter, 22 April 1885; Cheng to Bayard, 4 December 1885, 9 March 1886, 24 March 1886.
[Закрыть].
Исправленный закон об исключении китайцев 1884 года требовал консульской визы на любом сертификате по статье 6, что делало его необходимым, но недостаточным документом для въезда. Оставалось неясным, могли ли сами свидетельства выдаваться только должностными лицами в Китае. Начальник таможни Сан-Франциско Хейгар возражал против приема свидетельств, выданных американскими и китайскими консулами, и настаивал, что все китайцы должны возвращаться в Китай, чтобы получить свидетельство. Он указал, что, если уклонения от закона продолжатся, возможно насилие толпы, поэтому вместо смягчения законов «правительству следует приложить все усилия, чтобы они неукоснительно исполнялись»[363]363
99. US-NWICU, Hagar to Manning, 16 December 1885; US-FR 1884, 105–9, 115–18.
[Закрыть]. Его начальники и суды не согласились и вынудили его принимать американские консульские свидетельства из мест, где не проживало китайских должностных лиц[364]364
100. US-NWICU, Tsai to Frelinghuysen, 8 October 1884; Folger to Frelinghuysen, 13 October 1884; Manning to Hagar, 6 April 1886.
[Закрыть]. Но консул Мосби в Гонконге возражал против циркуляра Министерства финансов от 4 декабря 1884 года, который разрешал таможенным агентам принимать свидетельства, выданные американскими консулами, заявив, что Министерство финансов не имеет права налагать на него дополнительные обязанности[365]365
101. US-NCSDCH, 4 April 1885, no. 376; 15 April 1885, no. 379.
[Закрыть]. Другие консулы отказывались выдавать свидетельства из опасения, что таможенные чиновники их отвергнут. Американский консул в Виктории, Британская Колумбия, считал: «С моей стороны было бы благоразумно избежать всякого возможного бесчестия консульской печати, отказывая в выдаче свидетельств китайцам, которые сейчас обращаются за въездом в Сан-Франциско»[366]366
102. US-NWICU, Stevens to Manning, 10 December 1885.
[Закрыть].
Исправленный закон также ужесточал наказания, вплоть до депортации, за подделку и подмену. Китайский посланник Чжэн Цзаору жаловался, что пересечение границ Соединенных Штатов – не преступление и что наказания нарушают договоры, настаивая: «Нигде больше на лице земли не найти постановления такого рода»[367]367
103. US-NCSNC, Memorandum, 20 June 1884.
[Закрыть]. Американское правительство не проявило особой отзывчивости, но в 1886 году государственный секретарь Томас Байард признался Чжэну, что положение статьи 6 «неясно и несовершенно <…> хотя и предназначено исполнять договор в отношении свободного въезда льготных категорий, [оно] предписывает формальность, которая делает это освобождение практически невозможным в некоторых случаях»[368]368
104. Ibid., Bayard to Cheng, 30 March 1886.
[Закрыть]. Он указал на находившийся на рассмотрении Конгресса законопроект, который ограничил бы китайцев по тоннажу, без необходимости проводить различия между купцами и рабочими. Этот законопроект так и не был принят.
Таким было в 1880-е годы положение с применением законов о китайской иммиграции – хаотичным и оспариваемым. К 1904 году портлендский инспектор по делам китайцев Дж. Х. Барбур описывал законы об исключении как «череду заплат, так сказать, которые слой за слоем, закон за законом, договор за договором, правило за правилом накладывались на крышу нашего общественного здания. Несмотря на весь этот ремонт, крыша все еще течет, и, более того, вид у нее неприглядный»[369]369
105. US-NWISC 52704/2, "A Few Observations on the Chinese Exclusion Situation," 2.
[Закрыть]. В этих заплатах отразились многочисленные внутренние и международные препятствия к исполнению законов, и они же впоследствии задали образец для законов во всем мире. Одним из первых шагов должно было стать недвусмысленное утверждение, что миграционный контроль – это односторонняя суверенная прерогатива, исключающая вмешательство китайских должностных лиц. Последующие реформы должны были постепенно ограничить вмешательство судов, давление общественности и вмешательство адвокатов. Очертив пределы государственной власти и ограничив вмешательство всех, кто оказывался вне ее, можно было уточнить основные определения категорий мигрантов и успешнее заставлять мигрантов им соответствовать.
6
Цивилизация и границы, 1885—1895
К 1870-м годам мигранты превратились из объектов торговли в людей. Это превращение хотя бы отчасти опиралось на представления о неотчуждаемых правах личности. Но едва мигранты стали людьми, источник прав отняли у самих мигрантов и перенесли на нацию. Поначалу этот перенос подталкивали расширявшиеся представления о сношениях и потребность централизованных национальных властей лучше этими сношениями управлять. Однако, продолжая расширяться, эти национальные власти быстро затмили потребности сношений, которые их некогда взрастили. К XX веку суды и политики стран белых переселенцев по всему миру уже не вспоминали ни договорные права, ни сношения, рассуждая о миграции. Вместо этого они продвигали представления об односторонней суверенной прерогативе миграционного контроля, пряча их новизну за утверждениями об исконной народности и всеобщем праве на самозащиту. Национальная консолидация, взращенная сношениями, созрела и зажила собственной жизнью.
Формирующими событиями этого превращения стали возобновившиеся в 1880-х годах попытки ограничить китайскую миграцию в страны белых переселенцев. Новые законы отличал усиленный упор на национальный пограничный контроль. Но искрой, вызвавшей в 1885–1888 годах крупный международный кризис вокруг китайской миграции, стало обращение с китайцами уже после въезда. Из последствий этого кризиса родились первые недвусмысленные заявления о том, что любое государство, называющее себя основанным на либеральных принципах, вправе в одностороннем порядке систематически контролировать иммиграцию. В этой новой формулировке ведущую роль взяли на себя американские судьи и дипломаты. В отличие от политиков британских колоний, дипломаты США не могли прятаться за запутанными имперскими структурами. Им приходилось продумывать свои действия в контексте отношений с китайскими, а впоследствии и японскими чиновниками. Тем самым они формулировали принципы миграционного контроля, которым предстояло сформировать постимперский международный порядок. Ключевым аспектом этих принципов было отделение права на въезд от прав иностранцев и переход от сношений к международной вежливости между государствами как источнику международного порядка. Так местом, где начинались и заканчивались права мигрантов, стали уже не их тела, а границы и нации.
Принципы современного миграционного контроля во многом определила одновременная потребность защищать экстерриториальность в Азии. Требования экстерриториальной защиты в Азии опирались на «всеобщие» права сношений и защиты и включали продолжавшееся давление на Азию, чтобы она открыла свои внутренние области для торговли и передвижения. Эти требования было трудно примирить с одновременным введением исключения. Поэтому американские дипломаты делали упор не на самом акте сношений, а на существовании «цивилизованных» институтов, обеспечивавших равный доступ к закону как базовое условие самого существования свободного взаимодействия. В отличие от абстракций естественных прав и сношений, эти институты давали конкретные права и защиту, которые делали взаимодействие возможным. Но эти права начинались и заканчивались на границах. Само сохранение свободных институтов зависело от того, насколько надежно границы охраняются от угроз, – то есть от создания государства безопасности[370]370
1. Michel Foucault, "Governmentality," in The Foucault Effect: Studies in Governmentality, ed. Colin Gordon, Graham Burchell, and Peter Miller (Chicago: University of Chicago Press, 1991), 87–104.
[Закрыть].
Первые современные экстерриториальные договоры были подписаны между европейскими державами и Османской империей в 1830 году, Китаем в 1843 году, Сиамом в 1855 году и Японией в 1858 году. Точный смысл этих договоров устоялся лишь ближе к концу столетия, и они во многом различались между собой, но в целом они в одностороннем порядке освобождали европейцев от местной юрисдикции и подчиняли их юрисдикции их собственных должностных лиц или смешанных трибуналов. Многие также включали положения о назначении постоянного посла в столице, установлении тарифных ставок и создании договорных портов, где иностранцы могли свободно проживать и владеть собственностью. К 1880-м годам подобные договоры действовали по всему миру от Мадагаскара до Тонга.
Истоки современных экстерриториальных договоров можно проследить в давних практиках, распространенных по всей Афро-Евразии, когда под властью одного суверена существовали множественные правовые юрисдикции, в том числе дипломаты и иностранные купеческие общины, которым разрешалось управляться по собственным законам. Такая юрисдикционная автономия обычно понималась не как посягательство на суверенитет, а как привилегия, дарованная местным правителем в соответствии с нормами межгосударственных отношений (хотя детали этих норм постоянно оспаривались). Такая автономия к тому же позволяла государствам поддерживать порядок с минимальными издержками, хотя местные суверены обычно оставляли за собой право судить и наказывать за серьезные преступления, такие как убийство. Если же иностранные жители не справлялись с поддержанием порядка в своей среде, за это могли последовать уголовные санкции или возмездие против их родных государств[371]371
2. C. Henry Alexandrowicz, An Introduction to the History of the Law of Nations in the East Indies (Oxford: Clarendon Press, 1967), 97–124; Lauren Benton, Law and Colonial Cultures: Legal Regimes in World History, 1400–1900 (Cambridge: Cambridge UP, 2002); Pär Cassel, "Excavating Extraterritoriality: The ‘Judicial Sub-Prefect’ as a Prototype for the Mixed Court in Shanghai," Late Imperial China 24/2 (2003): 156–82; John Fairbank, "The Early Treaty System in the Chinese World Order," in The Chinese World Order, ed, John Fairbank, 257–75 (Cambridge: Harvard UP, 1968); Linda and Marsha Frey, The History of Diplomatic Immunity (Columbus: Ohio State UP, 1999); Shih Shun Liu, Extraterritoriality: Its Rise and Decline (New York: Faculty of Political Science at Columbia University, 1925); Laura Newby, The Empire and the Khanate: A Political History of Qing Relations with Khoqand c. 1760–1860 (Leiden: Brill, 2005), 189–99.
[Закрыть].
Экстерриториальные договоры XIX века стали нести иной смысл, чем эти прежние практики. Хотя азиаты, возможно, понимали их как разновидности прежних практик, европейцы скорее видели в них асимметричные уступки. Неравенство задавали не только конкретные положения, но и сами обстоятельства заключения договоров – после войн или под угрозой войны. Экстерриториальные права и «капитуляции» (термин, использовавшийся в Османской империи) больше не прекращались со смертью конкретного правителя. Все права и привилегии должны были толковаться только в соответствии с самими договорами, что ко второй половине века означало, что их следовало толковать в соответствии с европейскими дипломатическими и правовыми нормами. Самое важное: в современной международной системе, где полный политический и правовой контроль над территорией и населением все больше считался фундаментальной характеристикой суверенного государства, наличие экстерриториальных договоров было фактическим свидетельством того, что государство не может быть принято в «семью народов».
Экстерриториальность была вторым ликом Януса-самоуправления. По тем самым причинам, по которым народ, способный к самоуправлению, был вправе охранять границы своего собственного сообщества, нельзя было ожидать, что он подчинится власти азиатского «деспотизма». Свободные люди правили и судили сами себя. Напротив, считалось, что азиатские законы применяются неравно, непоследовательно и подчиняются произвольным капризам деспота или тиранической бюрократии. В азиатских судах истцов и ответчиков пытали, их права были ненадежны, решения бессистемны, а собственность плохо защищена. Короче говоря, азиатские правительства были неспособны поддерживать институты самоуправления, которые гарантировали свободные сношения.
Не очевидно, что азиатские правители сразу же поняли эти новые договоры как «неравные». В первые годы после подписания первых договоров чиновники в Китае и Японии толковали их в соответствии с местными правовыми и дипломатическими практиками и, казалось, были больше озабочены ограничением сферы договорных портов, ограничением доступа во внутренние районы и недопущением постоянных посольств, чем тарифной автономией и иностранной правовой юрисдикцией. Эти два последних вопроса означали наименее значительный разрыв с существовавшей практикой, хотя впоследствии их повсеместно осуждали как главные признаки неравенства. И Китай, и Япония поначалу довольно небрежно следили за соблюдением договоров. Это стало одной из главных причин Второй опиумной войны (войны «Арроу») в Китае, которая привела к подписанию Тяньцзиньских договоров в 1858 году и Пекинского договора в 1860 году. Эти договоры открыли Китай для миссионерской деятельности, предусматривали постоянные миссии в Пекине, уточнили право всех иностранцев путешествовать во внутренних районах с паспортами, выданными их собственными консулами, и требовали от китайского правительства возмещать любой ущерб, понесенный иностранцами во внутренних районах.
С подписанием Тяньцзиньского договора унижение и неравенство, подразумеваемые этими договорами, стали очевидны чиновникам и элитам по всей Азии. Учтя опыт Китая и гораздо более ограниченные экстерриториальные договоры, подписанные Сиамом, японские дипломаты после 1858 года добивались таких договоров, которые не открывали внутренние районы для иностранных путешественников и торговли опиумом, хотя право держать постоянные миссии в столице все же уступили. Но даже по мере того, как они все больше возмущались договорами, китайские и японские чиновники усердно стремились соблюдать их положения буквально. Соблюдение договоров было необходимо, чтобы предотвратить новые военные вторжения. Легалистское толкование в соответствии с международным правом также можно было использовать чтобы свести к минимуму требования западных держав, особенно толкуя договоры как максимальное выражение возможных привилегий, а не как минимальное определение иностранных прав. В долгосрочной перспективе договорная дипломатия и попытки создать правовые и торговые институты, которые могли бы помочь отменить договоры, стали для них принудительной школой новой международной системы[372]372
3. Michael Auslin, Negotiating with Imperialism: The Unequal Treaties and the Culture of Japanese Diplomacy (Cambridge: Harvard UP, 2004); Pär Cassel, "Rule of Law or Rule of Laws: Legal Pluralism and Extraterritoriality in Nineteenth Century East Asia" (Ph.D. diss., Harvard University, 2006); James Hevia, English Lessons: The Pedagogy of Imperialism in Nineteenth-Century China (Durham: Duke UP, 2003); Richard Horowitz, "International Law and State Transformation in China, Siam, and the Ottoman Empire during the Nineteenth Century," Journal of World History 14 (2004): 445–86; Eiichi Motono, Coflict and Cooperation in Sino-British Business, 1860–1911: The Impact of the Pro-British Commercial Network in Shanghai (New York: St, Martin’s Press, 2000); Mary Wright, The Last Stand of Chinese Conservatism: The T’ung-Chih Restoration, 1862–1874 (Stanford: Stanford UP, 1957), 232–38.
[Закрыть].
Международное право играло противоречивую роль в создании новой международной системы в Азии. Европейские дипломаты, направленные в Азию, разбирались в трактатах по международному праву и использовали их, чтобы направлять собственные действия, убеждать других и устанавливать нормы, которым, как ожидалось, должны следовать азиаты. Сами азиаты вскоре поняли, как полезно облекать свою дипломатию в понятия международного права. Но даже когда от азиатов ожидали соблюдения его стандартов, само право утверждало, что оно не применяется к Азии. Идея «семьи народов» была основополагающей для позитивистской методологии XIX века, поскольку она определяла область плотных взаимодействий, которые в конечном счете можно было преобразовать из обычаев и узуса в право. На протяжении XIX века христианство уступило место «цивилизации» как главному критерию членства. Так или иначе, азиаты исключались из пространства, где, как считалось, пребывает право. Но универсалистские претензии «цивилизации» создали лазейку, которая позволяла азиатским государствам одерживать небольшие дипломатические победы, а Японии в конце концов – войти на рубеже веков в «семью народов»[373]373
4. R. P. Anand, "Family of ‘Civilized’ States and Japan: A Story of Humiliation, Assimilation, Defiance and Confrontation," in his Studies in International Law and History, 24–79 (Leiden: Martinus Nijhoff, 2004); Thomas Franck, "Legitimacy in the International System," American Journal of International Law 82 (1988): 705–59; Gerrit, Gong, The Standard of "Civilization" in International Society (Oxford: Clarendon Press, 1984).
[Закрыть].
Теоретики естественного права XVIII века полагали, что их идеи универсальны, даже если на практике уделяли мало внимания миру за пределами Европы. Например, в 1764 году Христиан Вольф определял «цивилизованную» нацию как такую, чьи обычаи «соответствуют стандарту разума и вежливости»[374]374
5. Christian Wolff, The Law of Nations Treated According to a Scientific Method, trans. Joseph Drake (Oxford: Clarendon Press, 1934 [1764]), § 53.
[Закрыть]. Благодаря большому вниманию, уделяемому воспитанию нравственности и искусству управления, китайцы «с древнейших времен выделялись среди более цивилизованных наций и остаются таковыми по сей день, однако случилось так, что лишь немногие, нет, почти никто из них не достиг успехов в метафизике или физике, и уж тем более никто не стяжал славы европейцев в математике»[375]375
6. Ibid., § 54.
[Закрыть]. К началу XIX века, однако, свободное использование китайских и османских примеров ушло в прошлое. Международное право все больше ограничивало свою юрисдикцию христианскими нациями. Иногда это подразумевало признание того, что другие части света могут иметь собственное право, но на протяжении века это все чаще выражалось как иерархическое различие между нациями, которые придерживались и не придерживались универсальных и научных принципов. Например, в первоначальной версии 1836 года «Начал международного права» Уитона лишь отмечалось, что цивилизованное христианское право Европы – «это одно; а то, что управляет сношениями магометанских наций Востока друг с другом и с христианами, – совсем другое и совершенно отличное»[376]376
7. Henry Wheaton, Elements of International Law (Philadelphia: Carey, Lea & Blanchard, 1836), 45.
[Закрыть]. В издании Лоуренса 1857 года эту фразу заменил более пространный отрывок, определявший международное право как «те правила поведения, которые разум выводит, как соответствующие справедливости, из природы общества, существующего между независимыми нациями». Эти правила постепенно распространялись по всему миру, вынуждая Китай и другие азиатские нации отказаться от своих «закоренелых антикоммерческих и антиобщественных принципов»[377]377
8. Henry Wheaton, Elements of International Law, ed. William Beach Lawrence (London: Sampson Low, Son, 1857), 22.
[Закрыть].
Обычные объяснения экстерриториальности также изменились: из способа сохранения христианского права она превратилась в способ сохранения справедливости. Вулси уловил обе стороны этого перехода в 1860 году, когда писал об Азии, что «законы и обычаи там совершенно не похожи на законы и обычаи христианского мира, и из-за естественного недоверия христианских государств правосудие не будет отправляться местными судами»[378]378
9. Theodore Woolsey, Introduction to International Law: Designed as an Aid in Teaching, and in Historical Studies, 3rd ed. (New York: Charles Scribner’s, 1871), 103.
[Закрыть]. К концу века иерархия от «диких» народов без узнаваемого государства к «варварским» нациям с несовершенными учреждениями и далее к «цивилизованным» нациям становилась все более распространенной в международном праве. Конкретное содержание каждой категории оставалось расплывчатым. Само разнообразие государств и отношений между государствами делало невозможным систематическое применение этих категорий к существующим договорам и фактам[379]379
10. Martti Koskenniemi, The Gentle Civilizer of Nations: The Rise and Fall of International Law, 1870–1960 (Cambridge: Cambridge UP, 2004), 131–36.
[Закрыть]. Но понятие цивилизации было мощным риторическим инструментом: оно соединяло в себе представления о том, что международное право одновременно универсально и присуще исключительно европейской цивилизации.
Азиаты также читали международное право. «Начала международного права» Уитона были переведены на китайский и японский языки в начале 1860-х годов под руководством американского миссионера У. А. П. Мартина, вскоре за ними последовало «Введение в международное право» Вулси. Многие вернувшиеся из-за рубежа японские студенты также писали собственные краткие изложения международного права. Отклики были разными. Многие китайские и японские чиновники отвергали его как попытку навязать иностранное право или как поверхностную маску для распространения европейской власти. Но дипломаты обеих стран также находили его полезным инструментом в общении с иностранными дипломатами. Некоторых азиатов международное право привлекало даже само по себе, особенно своими претензиями быть средством достижения всеобщего мира. Картина мира, где нации действуют из чувства международной вежливости, перекликалась с китайскими традициями мудрого правления, в которых моральная гармония основывалась на взаимных обязательствах. Внимание к дипломатическому этикету в более ранних трудах, таких как Ваттель, также перекликалось с тем значением, которое учение о мудром правлении придавало надлежащему ритуалу. Многие японские комментаторы были сбиты с толку смешением естественного и позитивного права в более современных томах, таких как Уитон, особенно при плохих переводах. Но некоторые китайцы смогли соотнести их с неоконфуцианским различием между xingfa (методы правления согласно сущности или человеческой природе) и gongfa (методы правления согласно непосредственным требованиям общественного порядка). Используя оба эти метода, мудрый правитель мог приспосабливать законы к обстоятельствам, не отступая от твердых нравственных принципов[380]380
11. Anand, "Family of ‘Civilized’ States," 107–22; Lydia Liu, The Clash of Empires: The Invention of China in Modern World Making (Cambridge: Harvard UP, 2004); John Peter Stern, The Japanese Interpretation of the "Law of Nations," 1854–1874 (Princeton: Princeton UP, 1979), 66–71; Tian Tao, "19 Shiji xia banqi Zhongguo zhishi jie de guoji fa guannian" (Chinese intellectuals’ ideas about international law in the second half of the 19th century), Jindai shi yanjiu, no. 2 (2000): 108–10.
[Закрыть].
В конечном счете китайцы и японцы испытали горечь, когда поняли, что западные державы не намерены соответствовать идеалам международного права в отношениях с азиатскими нациями. Они считали, что сильные нации не желают быть связанными международным правом, тогда как слабые вынуждены соблюдать его буквально, если хотят выжить. Но даже становясь циничными (возможно, именно поэтому), японцы чрезвычайно эффективно использовали международное право. В 1871 году Япония подписала с Китаем взаимный экстерриториальный договор, который опирался скорее на традиционную правовую терминологию Цин, чем на недавние переводы терминологии международного права[381]381
12. Cassel, "Rule of Law," 149–47.
[Закрыть]. Но в 1876 году Япония подписала с Кореей односторонний экстерриториальный договор, основанный на международных принципах, а затем новый односторонний договор с Китаем в 1895 году после военной победы. После соглашения Японии с Англией 1894 года об отмене экстерриториальных договоров в 1899 году и военных побед над Россией в 1905 году многие европейские дипломаты и юристы считали, что Япония заслужила допуск в семью цивилизованных наций, и охотно согласились с ее колониальной юрисдикцией над «нецивилизованной» Кореей. Это изменение отношения было в значительной степени признанием военной мощи, но Япония тщательно вела свои войны, скрупулезно соблюдая законы войны, а затем публиковала книги об этом достижении с восторженными предисловиями выдающихся международных юристов[382]382
13. Alexis Dudden, Japan’s Colonization of Korea: Discourse and Power (Honolulu: University of Hawaii Press, 2004); Gong, Standard of "Civilization," 27–41; John Holland, "International Law in the War between Japan and China," in his Studies in International Law, 112–20 (Oxford: Clarendon Press, 1898); F. E. Smith and N. W. Sibley, International Law as Interpreted during the Russo-Japanese War (Boston: Boston Book Co., 1905); Sakuyé Takahashi, Cases on International Law during the Chino-Japanese War (Cambridge: Cambridge UP, 1899).
[Закрыть].
Чтобы учесть Японию, представление о «цивилизации» было формально лишено европейских корней и сформулировано в универсальных понятиях – понятиях, которые затушевывали решающую роль насилия в том, как государство добивалось членства. Оппенгейм одним из первых предложил явный перечень стандартов цивилизованности и условий включения в семью народов. Его три условия состояли в том, что нация должна поддерживать постоянные сношения с другими нациями цивилизованным образом, должна согласиться быть связанной международным правом и что существующая семья народов должна дать согласие на ее принятие посредством включения в международные конвенции. В более общем виде стандарты цивилизованности включали уважение к основным правам на достоинство и собственность; свободу торговли и вероисповедания; централизованное государство, способное поддерживать порядок внутри страны, обороняться и выполнять международные обязательства; а также суды и законы, способные гарантировать соблюдение норм, согласующихся с международным правом[383]383
14. Gong, Standard of "Civilization," 30; Lassa Oppenheim, International Law: A Treatise, vol. 1, Peace (London: Longmans, Green, 1905), 30–34.
[Закрыть].
Формальные стандарты опирались на то, как международное право само представляло свою историю: будто оно постепенно распространилось из локальных европейских истоков на весь мир – не вполне без несправедливостей, но в целом во благо. На практике, однако, конструирование различий было основополагающим для определения юрисдикции международного права по меньшей мере с начала XIX века. Стандарты цивилизованности, по сути, переформулировали различие: на смену идее христианского права пришла идея, способная закреплять неравенство на границах семьи народов, даже когда она подчеркивала равенство между нациями. По мере того как суверенное государство становилось все более основополагающим для международного права, юристы все чаще проводили различие между нациями, обладавшими подлинным суверенитетом, и теми, кто им не обладал[384]384
15. Antony Anghie, Imperialism, Sovereignty and the Making of International Law (Cambridge: Cambridge UP, 2004); Jorg Fisch, "International Civilization by Dissolving International Society: The Status of Non-European Territories in Nineteenth Century International Law," in The Mechanics of Internationalism: Culture, Society, and Politics from the 1840s to the First World War, ed. Martin Geyer and Johannes Paulmann, 235–58 (Oxford: Oxford UP, 2001).
[Закрыть]. Суверенитет без институтов того рода, что перечислял Оппенгейм, не был подлинным суверенитетом.
Еще в 1860 году Вулси спрашивал, правомерно ли наказывать силой оружия нацию, которая отказывается от сношений. Он отвечал: «Пожалуй, мы можем это сделать, если у нас будет справедливый повод для войны с ними; но не потому, что они занимают позицию, которая, хотя и гибельна для интересов человечества, все же является осуществлением суверенитета»[385]385
16. Woolsey, Introduction to International Law, 90.
[Закрыть]. Однако с 1830-х годов войны и угрозы, «открывавшие» азиатские страны, часто опирались на самые шаткие «справедливые поводы». К концу века юристы утверждали, что цивилизованные государства не обязаны придерживаться международного права в отношениях с нецивилизованными государствами. Если они это и делали, то лишь из чувства чести и собственных интересов, а не из ожиданий взаимности или уважения к несовершенному суверенитету нецивилизованных государств. Тем не менее члены семьи народов продолжали оформлять договоры и другие свидетельства «согласия», документируя свои неравные столкновения. А от нецивилизованных наций ожидали соблюдения договоров, как если бы те были обязательными контрактами между равными нациями, и осуждали их за варварское непонимание и упрямство, когда они отказывались выполнять условия. Более того, условия договоров не давали государству установить тот суверенный контроль, без которого вообще нельзя было создать «цивилизованные» институты, и тем самым превращали предположения о разном государственном потенциале в реальность.








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















