444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Адам М Маккьюин » Печальный порядок » Текст книги (страница 2)
Печальный порядок
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Печальный порядок"


Автор книги: Адам М Маккьюин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 39 страниц)

Регулирование идентичностей мигрантов

Современный пограничный контроль и международные удостоверения личности возникли в конце XIX века как часть растущей глобальной индустриальной экономики. Среди более непосредственных причин были подъем международной системы государств, массовую мобильность и новые технологии создания и организации данных, такие как отпечатки пальцев, фотографии и сложные картотечные системы. Зарождавшиеся идеалы прав личности, равенства перед законом, национального единства, самоуправления и свободного движения товаров, денег и людей тоже были частью этого набора. Эти идеалы можно охарактеризовать как либеральные принципы или, если воспользоваться термином, более уместным для конца XIX века, как стандарт цивилизованности. Но любой ярлык рискует скрыть многочисленные противоречия внутри этих идеалов. Полная совместимость индивидуальных свобод с управлением обществом ради «общего блага», которую обосновывали в теории такие мыслители, как Джон Стюарт Милль, на практике редко достигалась так гладко. Особое значение для миграции имело то, что самоуправление, важнейший источник свобод, было неотделимо от представления о «народе». Способным к самоуправлению считалось то политическое сообщество, которое уважало индивидуальные свободы и имело институты, охраняющие права личности. Эффективное политическое сообщество, состоящее из народа и действующее для народа, было главным гарантом этих индивидуальных свобод. А это часто требовало контролировать членство – то ли ради защиты либеральных институтов, то ли просто по праву свободного, самоуправляющегося народа[18]18
  18. Michael Walzer, Spheres of Justice: A Defense of Pluralism and Equality (New York: Basic Books, 1983), 35–51; Frederick Whelan, "Citizenship and Freedom of Movement: An Open Admission Policy?" in Open Borders? Closed Societies? The Ethical and Political Issues, ed. Mark Gibney, 3–39 (Westport, CT: Greenwood, 1988).


[Закрыть]
. На практике бдительность контроля за членством часто росла прямо пропорционально эгалитаризму сообщества, вступая в противоречие с идеалами свободной мобильности и универсальности прав личности. Эти противоречия смягчались и маскировались с помощью таких категорий, как раса или «незаконные» иностранцы, которые могли оправдывать неравное обращение[19]19
  19. Mae Ngai, Impossible Subjects: Illegal Aliens and the Making of Modern America (Princeton: Princeton UP, 2004).


[Закрыть]
.

В 1860-е и 1870-е годы чаша весов склонялась в пользу идеалов свободного передвижения в духе laissez-faire[20]20
  Букв. с фр.  «позвольте делать» – принцип невмешательства государства в экономику, отсутствие государственного регулирования экономики. – Прим. книгодела.


[Закрыть]
. Оправдывать контроль над передвижением людей становилось все труднее, разве что в исключительных случаях угрозы и подрывной деятельности. На азиатские страны и колонии оказывалось сильное давление, чтобы они разделили эти идеалы. Но в то же время в 1880-е годы начали возникать новые меры контроля, ограничивавшие переезд азиатов в страны белых переселенцев. В отличие от прежних мер, эти новые меры сосредоточивались на въезде, а не на выезде, делали границу главным местом правоприменения и создавали обширные механизмы для различения индивидуальных идентичностей, что в то время оказалось даже более трудным, чем различение рас. Показательно, что эти меры контроля создавались странами белых переселенцев вокруг Тихого океана, которые видели себя на переднем крае либеральных свобод XIX века. Именно в этих странах появились многие новшества демократического управления и самоуправления: тайное голосование, женское избирательное право, всеобщее образование, прогрессивное трудовое законодательство. Идеалы и практики самоуправления также служили основой политики исключения. Современный пограничный контроль – не пережиток «нелиберальной» политической традиции, а детище тех, кто сознавал себя первопроходцами политических свобод и самоуправления.

Пограничный контроль придал осязаемую форму не только национальным границам, но и культурным макрокатегориям, делившим мир на Восток и Запад, цивилизованных и нецивилизованных. Эти макроразделения оправдывали пограничный контроль, а он, в свою очередь, превращал их из воображаемых в реальные. Административный кордон вокруг Тихого океана обозначил линию между прогрессивными демократиями и «застойными» азиатскими государствами, между свободными мигрантами и кули. Несвободное положение азиатов требовало исключения, отбора и надзора. Это, в свою очередь, открывало лазейки для обхода правил; лазейки вызывали расследования, а те еще нагляднее показывали, насколько азиаты не соответствуют идеалам свободной миграции, и перекладывали вину за суровость правоприменения на самих мигрантов.

Давление со стороны азиатских стран и сторонников свободной мобильности и расового равенства в конце концов заставило переформулировать эти меры контроля так, чтобы они выглядели недискриминационными и учитывающими индивидуальные свободы. При этом приходилось решать три, казалось бы, непримиримые задачи: (1) обоснование миграционного контроля в контексте либеральных идеалов и экстерриториальности в Азии; (2) выработка таких способов контроля, которые были бы совместимы со «свободным» передвижением и сношениями и даже могли их порождать – и как всеобщее право, и как условие экономического роста; и (3) стандартизация процедур установления личности и миграционных норм по всему миру, что включало настойчивое утверждение суверенного права государства контролировать въезд по своему усмотрению.

Миграция и самоуправление

На первый взгляд, требования «открыть» Азию для внешней торговли и передвижения неуютно соседствовали с движением за исключение китайцев из стран белых переселенцев. Но в более широкой логике «цивилизации», определявшей многие глобальные контакты, оба требования можно было вполне совместить. Экстерриториальность в Азии была оборотной стороной самоуправления. Принципы, которые оправдывали исключение азиатов из колоний белых переселенцев, могли также использоваться для оправдания проникновения европейцев в Азию, и наоборот. Либеральные идеалы часто формулировались в противопоставлении образам тиранического европейского прошлого. Народы за пределами Северной Атлантики точно так же мыслились как нации в несовершеннолетии: нецивилизованные дикари, азиатские деспотии, люди, порабощенные суеверными обычаями или иным образом неспособные к самоуправлению[21]21
  20. Uday Mehta, Liberalism and Empire: A Study in Nineteenth-Century British Liberal Thought (Chicago: University of Chicago Press, 1999).


[Закрыть]
. Они не обеспечивали ни прав и равенства перед законом, ни даже элементарной защиты жизни и собственности. Чтобы получить эти права и защиту в Азии, иностранцы должны были подчиняться законам своих стран, если хотели должным образом пользоваться всеобщим правом сношений. И только через сношения и обучение можно было вывести эти нации из их несовершеннолетия. Мало кто из современников видел в самоуправлении переселенцев и экстерриториальности взаимодополняющие стороны одних и тех же идеалов, но обе эти практики, порожденные местными условиями, представлялись необходимыми следствиями широких глобальных различий между народами. Риторика «цивилизации» идеально подходила для этой задачи, воплощая видение глубоких институциональных различий, которые можно было одновременно охарактеризовать и как глубокие исторические культуры, и как стадии на общей траектории прогресса. Сама неопределенность содержания цивилизации делала ее идеальным инструментом, чтобы одновременно утверждать и обособленность, и необходимость придерживаться общих глобальных стандартов[22]22
  21. Immanuel Wallerstein, "Culture as the Ideological Battleground of the Modern World-System," Theory, Culture and Society 7 (1990): 31–55.


[Закрыть]
.

Однако под многосторонним дипломатическим, административным и правовым давлением требовалось немалое искусство, чтобы выстроить практические институты миграционного контроля, которые одновременно оправдывали бы и экстерриториальность, и исключение. Эта задача решалась утверждением, что свободная мобильность внутри государств и равный доступ к закону – черты, отличавшие цивилизованные государства от варварских и деспотических. Отсутствие этих черт в Азии оправдывало вмешательство. Их наличие в странах белых переселенцев, однако, могло оправдать исключение нецивилизованных, поскольку либеральные институты самоуправления могут рухнуть под тяжестью такого множества детей деспотизма, не знающих республиканских добродетелей. Необходимость поддерживать либеральные институты означала, что азиатам внутри страны обещали (но не всегда давали) свободное передвижение и равный доступ к закону, но только при условии, что те, кто находился за пределами границы, вообще не имели никаких гарантированных прав и их можно было по своему усмотрению не допускать к въезду.

Таким образом, базовые правовые и политические обоснования современного миграционного контроля возникли не из сношений между формально равными нациями и народами. Скорее, они сложились тогда, когда отдельные народы отгораживали от участия в современном мире. Универсальные либеральные идеалы теперь выводились не из простого факта существования человека, а из наличия государственных институтов, способных их проводить в жизнь. К началу XX века эти принципы были провозглашены нормами взаимодействия между всеми народами и нациями. Это стало возможным потому, что дипломатическое давление и осознание того, что эти принципы потенциально могут быть применены к мигрантам неазиатского происхождения, породили тенденцию заменять лексику расы и различий правовыми формулировками, которые были намеренно нейтральны по отношению к расе и по видимости универсальны в применении. Этот нейтрализованный язык скрывал расовые корни миграционного контроля и проецировал их на универсальные стандарты международной системы. Это более широкое распространение также влекло за собой дробление общей идеи свободных сношений – фундаментальной для либерализма середины XIX века – на отдельные составляющие – миграцию и торговлю (дипломатия выделилась в особую сферу еще раньше в том же столетии). И по сей день влиятельные идеологии продолжают продвигать свободную торговлю и обмен информацией как глобальное благо и как то, что должно быть предметом международных переговоров и давления. Мало кто делает аналогичные заявления о беспрепятственной международной миграции. Миграционный контроль также был разбит на разные аспекты: чрезмерные ограничения внутреннего передвижения и выезда по-прежнему резко критикуются как нарушение прав человека, но мало кто из критиков когда-либо подвергает сомнению коллективное право нации защищать свои границы, ограничивая въезд по своему усмотрению, хотя некоторые критики могут настаивать, что либеральное государство должно применять эти полномочия умеренно[23]23
  22. Thomas Klevin, "Why International Law Favors Emigration over Immigration," Inter-America Law Review 33 (2002): 69–100.


[Закрыть]
.

Регулирование свободной миграции

От приемлемого иммигранта по меньшей мере ожидали, что он будет «свободным». Такое требование было неизбежным после подавления работорговли и упадка европейской системы законтрактованного труда, но было далеко не очевидно, кого считать «свободным» мигрантом. Этот вопрос бесконечно обсуждался в дискуссиях XIX века о статусе трудовых договоров. Было ли право связать себя трудовым обязательством на определенный срок основополагающим выражением свободы или ее подрывом? Если же смотреть глубже, то зарождавшийся идеал свободного мигранта опирался на глубокое недоверие либеральной мысли ко всем фракциям, особым интересам, привилегиям, интриганам, тайным сговорам, заговорам и частным сообществам, которые встают между суверенным индивидом и общественным интересом[24]24
  23. James Madison, The Federalist Papers, ed. Clinton Rossiter (New York: Mentor, 1961), 46; Jean-Jacques Rousseau, "On the Social Contract," in The Basic Political Writings, ed. Peter Gay, 156 (Indianapolis: Hackett, 1987); Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Library, 2000 [1776]), 148–49.


[Закрыть]
. Дурная репутация подневольной миграции была частью более широкого наступления на частную организацию передвижения и насилия. Законная миграция должна была быть свободной от принуждения, добровольной, предприниматься в результате индивидуальных решений и ради лучшей жизни. С этой точки зрения транспортные агенты, брокеры и вербовщики всех видов считались потенциальными эксплуататорами, и их по праву следовало подавлять, если только они не сотрудничали с государственными регулирующими органами.

Но частную эксплуатацию миграции часто было трудно отделить от семейных и деревенских сетей или деловых операций предпринимателей, действовавших вне досягаемости отдельного правительства. В этом контексте социальные сети и поручители, которые когда-то были главными создателями идентичности, все меньше годились для этой роли. Идентичности, связанные с происхождением, кастой, классом, титулом или дворянским званием, также вызывали все больше подозрений и приносили мало пользы при различении множества одинаково бедных и ничем не примечательных людей в массовых миграциях XIX века. Пришлось разрабатывать новые методы установления личности.

Ответом на этот вызов стало выделение индивида как агента миграции, носителя прав и объекта регулирования. Создание свободного индивидуального мигранта было не только моральным, но и регулятивным императивом – лучшим средством изъять мобильное население из одного набора институтов и властных отношений и поместить его в другой. Мигрантов вырывали из неформальных социальных сетей и институтов и превращали в индивидуальных носителей различимых признаков и документов, которые можно было зафиксировать в матрице стандартизированных категорий и перекрестных досье. Посреднические организации постепенно вытеснялись или криминализировались, за исключением крупных транспортных компаний и других организаций, сотрудничавших с государственным надзором. Идентичность стала в меньшей степени зависеть от того, кого человек знал или мог назвать родственником, и в большей – от способности соответствовать тщательно определенным категориям семьи, статуса, занятия, национальности и расы. Благодаря этому реальная миграция стала больше походить на идеал свободных мигрантов, делающих независимый выбор ради улучшения собственной жизни и жизни своих семей. Индивиды и их семьи даже стали восприниматься как естественные единицы миграции, существовавшие до регулирования, а не как его продукт. Затем регулирование стало заявлять, что отбирает этих свободных индивидуальных мигрантов и защищает их от злоупотреблений частных интересов. Таким образом, усиление регулирования можно было представить как способ обеспечить, а не стеснить свободу передвижения и права личности.

В представлении многих свободный мигрант, не обремененный препятствующими нормами и обычаями, был также необходимым условием экономического и социального развития. Только когда правительственные препятствия передвижению будут устранены, экономика и индивидуальные способности смогут полностью раскрыться. Этот взгляд сталкивался с противоречиями применительно к конкретным ситуациям. Например, при каких условиях азиатских мигрантов можно было считать свободными, если тирания и раболепие считались самой основой их существования? Кроме того, «свободное» передвижение людей было возможно только при определенной защите от злоупотреблений и неправомерных договоров, а любую такую защиту легко можно было истолковать как вмешательство государственной власти. На практике сама возможность существования свободного мигранта была неотделима от форм государственного надзора. От медицинских осмотров до регулирования пароходных перевозок, от законодательства о договорах до положений о том, что человек «может стать обузой для общества», мигранты разделялись на тех, кто был частью глобального двигателя сношений, и тех, кто представлял потенциальную угрозу или мертвый груз. Индивид под государственным надзором был основой идеи свободного мигранта и новых миграционных законов и методов идентификации, возникших в конце XIX века.

Стандартизация

Просто изолировать индивида было недостаточно, чтобы создать идентичность. На деле это лишь затрудняло процесс. Как можно было зафиксировать и проверить идентичность, не укорененную в сети взаимно подотчетных отношений? Уже сама попытка установить личность человека на границе делала разработку новых техник насущной необходимостью. Любая прежняя идентичность, порожденная уклончивыми и потенциально эксплуататорскими социальными сетями, была по своей природе ненадежной. Новую идентичность приходилось создавать прямо на месте. Более того, само создание «свободных» мигрантов означало, что их вырывали из прежних социальных сетей и встраивали в новые матрицы бюрократической власти.

Новая идентичность должна была поддаваться категоризации и быть легко доступной, то есть стандартизированной, чтобы стать действенным средством регулирования. Это достигалось двумя путями: каждого человека описывали как уникальный физический объект и разрабатывали технические, проверяемые категории статуса, рода занятий и семьи, которые можно было стандартизировать внутри отдельных государств и между ними. Такие технологии, как фотография, дактилоскопия и антропометрические измерения, помогали определять людей как уникальные объекты. Но простое измерение и отображение оставались малополезными без сложных реляционных картотек. Установление личности телесного человека имело мало социального значения, если его нельзя было встроить в институциональную память как извлекаемые данные. Благодаря досье и формулярам, организованным по четко определенным категориям расы, рода занятий, национальности и семьи, идентичности можно было фиксировать, а информацию предоставлять множеству чиновников и учреждений. Сами люди должны были снова и снова воспроизводить записанную идентичность, чтобы получать институциональные блага и права. Техническое установление личности становилось идентичностью социальной и личной[25]25
  24. Jane Caplan and John Torpey, eds., Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World (Princeton: Princeton UP, 2001); Dieter Hoffman-Axthelm, "Identity and Reality: The End of the Philosophical Immigration Officer," in Modernity and Identity, ed. Scott Lash and Jonathan Friedman, 196–217 (Oxford: Blackwell, 1992); Matt Matsuda, The Memory of the Modern (New York: Oxford UP, 1996), 122–39; Radhika Singha "Settle, Mobilize, Verify: Identification Practices in Colonial India," Historical Studies 16 (2000): 151–98.


[Закрыть]
.

Многие из этих техник были впервые применены к международным мигрантам при регулировании въезда китайцев, особенно в Северную Америку, в ходе исполнения законов об исключении китайцев. Эти законы определяли категории китайцев, которым въезд разрешался, а которым нет. Бюрократам пришлось разрабатывать техники, позволявшие систематически просеивать огромные массы мигрантов одного за другим, устанавливать истинность каждого заявления о въезде и присваивать каждому заявителю статус, который помещал его в заранее заданную социальную категорию. Сюда входили стандартизированные допросы, систематический сбор документальных доказательств и подтверждающих свидетельств, а также оценка примет на теле и внешнего вида человека. Эти доказательства следовало выстраивать в строгом порядке и толковать прозрачно. Но даже эти технические процедуры были бы неэффективны если бы чиновники и юристы по всему миру не помогали изготовлять стандартизированные документы. Особое давление оказывалось на китайское правительство, чтобы оно уточнило надлежащие органы и способы выдачи документов и пресекало деятельность посредников и агентов, способных подорвать надлежащее установление личности.

Техники, разработанные для контроля азиатов, стали шаблоном для практического применения общих иммиграционных законов в странах белых переселенцев, а в конечном счете и по всему миру. К 1920-м годам отдельные государства перенимали эти законы не столько из практических нужд, сколько из потребности создавать документацию, которой ждали от них другие государства, и соответствовать международным стандартам хорошо управляемого национального государства. Государства часто утверждали, что иммиграционное законодательство – внутреннее дело, не подлежащее международным переговорам. Но само это притязание на одностороннюю прерогативу было частью более широкого распространения и стандартизации принципов, определявших, что значит быть суверенным государством в международной системе.

История международного установления личности и идентичностей

Вся история глобального миграционного контроля и документирования идентичности, не говоря уже о глобализации границ, – чрезвычайно широкая тема. Эта книга сосредоточена на документировании статуса и на формировании границы как места контроля, и в ней доказывается, что базовые принципы сложились в конце XIX века, когда контролировали миграцию из Азии в страны белых переселенцев. Меньше внимания уделено другим, не менее важным и, возможно, более фундаментальным процедурам, таким как глобальное распространение медицинских осмотров и технологий физической идентификации, включая фотографию и отпечатки пальцев. В частности, создание еще одной линии раздела «Восток – Запад» – той, что отделяла Европу от Османской империи и (иногда) России, – стало важнейшим узлом, в котором формировались современные санитарные кордоны, медицинские осмотры и политика в отношении беженцев. А развитие технологий физической идентификации, таких как отпечатки пальцев, шло в глобальном масштабе, и колонии занимали в нем очень заметное место[26]26
  25. Simon Cole, Suspect Identities: A History of Fingerprinting and Criminal Identification (Cambridge: Harvard UP, 2001); William Roff, "Sanitation and Security: The Imperial Powers and the Nineteenth Century Hajj," Arabian Studies 4 (1982): 143–60.


[Закрыть]
.

Кроме того, публичные дебаты и политические коалиции – тот хлеб насущный большинства исследований миграционной политики, построенных на материале отдельных стран, – в этом анализе не занимают центрального места. Такие подходы очень важны для понимания того, в какой момент и с какими особенностями принимались те или иные миграционные законы, но они редко обращаются к последствиям этих законов, оставляя открытым вопрос о том, как именно политика и законодательство влияют на реальность. Они также принимают как данность более общие принципы пограничного контроля, задававшие рамки этих дебатов и политик: сами эти принципы были скорее продуктом правоприменения, чем политических споров. Конечно, раса и ее роль в упорядочении мира – важнейший контекст для понимания как миграционной политики XIX века, так и ее применения[27]27
  26. For transnational histories of migration control centered on race, see Matthew Guterl and Christine Skwiot, "Atlantic and Pacific Crossings: Race, Empire and ‘the Labor Problem’ in the Late Nineteenth Century," Radical History Review 91 (2005): 40–61; Marilyn Lake and Henry Reynolds, Drawing the Global Colour Line: White Men’s Countries and the International Challenge of Racial Equality (Cambridge: Cambridge UP, 2008); Erika Lee "Orientalisms in the Americas: A Hemispheric Approach to Asian American History," Journal of Asian American Studies 8 (2005): 235–56.


[Закрыть]
. Если кажется, что в этой книге раса отодвинута на второй план ради внимания к «цивилизации» и техническому разбору права и административных процедур, то лишь потому, что я хочу подчеркнуть, насколько внешне нейтральный словарь способен заново воспроизводить иерархию и дискриминацию, даже когда заявляет, будто преодолевает их.

На мой анализ сильное влияние оказала «микрофизика власти» Мишеля Фуко, а также его представление об институтах, которые активно производят знание и индивидуальные идентичности, прежде всего через дисциплины экзамена, изоляции и стандартизации. Многие другие исследования подчеркивали роль миграционных законов в создании расовых и сексуальных идентичностей; некоторые прямо опираются на Фуко[28]28
  27. Eithne Luibhéid, Entry Denied: Controlling Sexuality at the Border (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2002); Erica Rand, Ellis Island Snow Globe (Durham: Duke UP, 2005). For a general discussion of Foucault and race, see Ann Stoler, Race and the Education of Desire: Foucault’s History of Sexuality and the Colonial Order of Things (Durham: Duke UP, 1995).


[Закрыть]
. Однако они сосредоточены главным образом на расовых и сексуальных категориях, которые маргинализировали и исключали мигрантов из национального тела. Очень часто из них следует, что, разоблачив технологии государства, мы сможем вернуть более справедливое социальное устройство или более радикальную индивидуальность. Иными словами, утверждение индивидуальности и идеалы, встраивающие человека в нацию, воспринимаются как позиция, с которой критикуют власть, а не как проявление самой власти. Разумеется, категоризация, распределение и нормализующие суждения – важные аспекты микрофизики власти. Но сами конкретные категории значат меньше, чем процессы индивидуализации и категоризации. Конкретное расовое, профессиональное, родственное и политическое наполнение миграционных категорий менялось со временем и от страны к стране; оно оспаривалось уже с самого момента своего появления. Однако индивидуальности и нации, которые служат объектами и рамками этих категорий, почти никогда не ставятся под сомнение.

По словам Фуко, «возможно, нам следует отказаться от целой традиции, которая позволяет нам воображать, будто знание может существовать только там, где приостановлены властные отношения, и будто знание может развиваться лишь вне их предписаний, требований и интересов. <…> Нам нужно раз и навсегда перестать описывать действия власти в негативных терминах: она „исключает“, она „подавляет“, она „подвергает цензуре“, она „абстрагирует“, она „маскирует“, она „скрывает“. На самом деле власть производит; она производит реальность; она производит области объектов и ритуалы истины»[29]29
  28. Michel Foucault, Discipline and Punish: The Birth of the Prison, trans. Alan Sheridan (New York: Vintage, 1979), 26–27.


[Закрыть]
.

Фуко предлагает мыслить «не о „центре власти“, не о сети сил, а о множественной сети разнородных элементов»[30]30
  29. Ibid., 307. See also Timothy Mitchell, "Everyday Metaphors of Power," Theory and Society 19 (1990): 545–77; and "Society, Economy, and the State Effect," in State/Culture: State Formation after the Cultural Turn, ed. George Steinmetz, 76–97 (Ithaca: Cornell UP, 1999).


[Закрыть]
. Мигранты были не только объектами монолитного государственного регулирования, но и одними из тех разнородных элементов, которые создавали знание о мобильности и регулирование передвижения. Критиковать репрессивные действия миграционных категорий – значит именно требовать мягкости, человечности и включенности, составляющих отличительную черту современной власти, значит воссоздавать либеральную традицию страха перед властью как перед внешним принуждением. Я следую за Фуко в том, что подчеркиваю: современная человеческая душа – главный продукт власти, а не точка опоры для критики; но я иду дальше него, помещая эту власть в глобальный контекст.

Книга делится на четыре части. Часть I дает общий обзор роста массовой миграции и новые процессы регулирования вплоть до 1870-х годов. Четыре главы этой части посвящены соответственно домодерному регулированию, закономерностям глобальной миграции, надзору за азиатским законтрактованным трудом и централизации регулирования. Развиваются шесть связанных тем: (1) как азиатские миграции оказались забыты и вынесены за пределы прогрессивных тенденций мировой истории через создание границ поперек Тихого океана, что скрыло иерархии внутри глобализации; (2) упрощение множества мест регулирования в пользу национальных границ и централизованного контроля; (3) выделение индивидов и их семей как естественных единиц миграции; (4) создание «свободного» мигранта как главного объекта регулирования; (5) вытеснение частных форм организации, кроме тех, что готовы тесно сотрудничать с правительством, и значение последних для выработки новых форм государственного регулирования; (6) подъем идеалов laissez-faire, неотделимый от формирования международной системы и централизованного контроля. В целом часть I утверждает, что массовая мобильность «свободных» мигрантов была неотделима от возникновения новых форм контроля, где нити власти тянутся от идеологий мирового порядка и неравенства к национальным границам, через благотворительные организации, транспортные компании, брокеров и мигрантский бизнес, вплоть до надзора за отдельными телами и нашими самыми глубокими чувствами социальной и личной идентичности.

Часть II переходит к рассказу о том, как принципы современного миграционного контроля сложились в ходе ограничения азиатской миграции в страны белых переселенцев в конце XIX века. Она начинается с обсуждения административных, политических и идеологических трудностей первых попыток контролировать китайскую миграцию в середине века. Разные государства, ведомства и отдельные лица расходились во мнениях о том, как толковать законы и кто имеет право их толковать. Затяжные кризисы в отношениях с Китаем в конце 1880-х годов из-за миграции и возмещения ущерба, а также борьба между центральными и местными правоприменительными институтами в странах белых переселенцев привели к первым недвусмысленным судебным решениям и дипломатическим курсам, которые оправдывали пограничный контроль в контексте либеральной идеологии. Носителем «универсальных» прав вместо индивида стали нация и «цивилизация», а граница обозначила предел, до которого эти права необходимо признавать. Многие документы, использованные в этом разделе, знакомы по историям исключения китайцев в отдельных странах. Вместо того чтобы восстанавливать детали каждой из этих историй, здесь эта история выстраивается как международный процесс, и акцент сделан на том, как из этих столкновений возникали общие принципы.

Часть III анализирует, как новые принципы пограничного контроля проводились в жизнь на практике – на примере применения американских законов об исключении китайцев на рубеже XX века. Соединенные Штаты особенно важны, потому что, в отличие от британских доминионов, это было независимое национальное государство, напрямую имевшее дело с азиатскими государствами и вынужденное вновь и вновь оправдывать политику и практику миграционного контроля в рамках международной системы. В результате американские законы также были вынуждены проводить самые четкие разграничения между определенными категориями людей, которым разрешалось и не разрешалось передвигаться: теми, кто воплощал прогрессивное обещание сношений, и теми, кто угрожал подорвать либеральные институты. Подчеркиваются пять процессов: (1) извлечение индивидов из их социальных сетей и встраивание в новые административные категории и перекрестные досье; (2) установление консулами в Китае того, что Аристид Золберг удачно назвал «дистанционным контролем»[31]31
  30. Aristide Zolberg, "The Archaeology of ‘Remote Control,’" in Migration Control in the North Atlantic World: The Evolution of State Practices in Europe and the United States from the French Revolution to the Inter-War Period, ed. Andreas Fahrmeir, Olivier Faron, and Patrick Weil, 195–222 (New York: Berghahn, 2003).


[Закрыть]
; (3) стандартизация процедур внутри Соединенных Штатов и между государствами; (4) постоянная неспособность миграционного контроля достичь заявленных целей и причины этих неудач; (5) символическая сила встреч на границе в утверждении международного порядка государств и иерархий.

Взятые вместе, части II и III показывают, как складывалась институциональная траектория современного миграционного контроля в мире наций и индивидов. Вот наиболее заметные черты этого процесса:

• Бюрократическая процедура как узел интересов и власти. Говоря об удостоверениях личности и миграционном контроле, легко скатиться в аналитическую риторику государственной власти и всепроникающих бюрократий против свободы и прав индивида. Обычные рассказы о национальной политике миграционного контроля часто выстраиваются как история демократических прав, которые неумолимые и неподотчетные бюрократии постепенно урезали. Но на практике демократические и народные институты часто гораздо охотнее полностью пренебрегали правами мигрантов, чем бюрократы и исполнительные институты, реагировавшие на многообразное внутреннее и международное давление. Необходимость участвовать в международной системе и учитывать множественные требования в конечном счете надежнее конституционных гарантий и верховенства права сберегла последние остатки прав мигрантов.

Реальные миграционные процедуры возникали на пересечении нескольких конкурирующих интересов и складывались из бесчисленных решений, встреч, давлений и вынужденных компромиссов по всему миру. Среди участников были мигранты и адвокаты, обходившие правила, использовавшие лазейки, оспаривавшие процедуры или требовавшие буквального толкования; клерки и чиновники среднего звена, принимавшие повседневные решения; чиновники ведомств, выстраивавшие определения, писавшие инструкции и оправдывавшие политику; дипломаты, настаивавшие на необходимости вести контроль с учетом более широких международных проблем; общественные протесты и падкая на сенсации пресса, высвечивавшие и неэффективное правоприменение, и бесчеловечные проявления бюрократической волокиты. Все участники жаловались на темные и неэффективные процедуры, но постоянно укрепляли их, настаивая на строгом соблюдении ради собственной сиюминутной выгоды или большей долгосрочной предсказуемости. Бесконечные споры и компромиссы порождали процедуры, которые не служили ничьему отдельному интересу, но становились самой ареной, определявшей возможность дальнейшего взаимодействия, хотя сама бюрократизация становилась общим врагом и козлом отпущения для всех.

• Азия как проблема. Создание современного миграционного контроля было сопряжено с систематическим наступлением на неофициальные источники идентичности и неофициальную организацию миграции. Это был и бесконечный процесс дисциплинирования гражданских служащих, равно как и самих мигрантов. Однако, объясняя постоянные провалы миграционного контроля, чиновники изображали дело так, будто борются не с международными сетями, неудачными правилами и нерадивыми служащими, а с испорченностью китайского государства и китайской культуры. Тем самым главным препятствием на пути к глобальным сношениям и верховенству права объявлялся разрыв между цивилизованным и нецивилизованным.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю