Текст книги "Печальный порядок"
Автор книги: Адам М Маккьюин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)
За взаимными обвинениями, шкурными интересами и перекладыванием вины на вербовщиков-посредников (местных азиатских вербовщиков) и субподрядчиков трудно разглядеть, как на самом деле происходила вербовка мигрантов. Практики миграции тонули в риторике, не укладываясь в категории добровольного или принужденного. Вербовщики были вынуждены скрывать, как устроена их работа, чтобы удовлетворить формальные требования расследований о свободе мигрантов. Это еще больше укрепляло представление о всякой азиатской, и особенно китайской, миграции как о чем-то незаконном и несвободном и даже скрывало сам факт существования китайской миграции, не связанной с контрактной кабалой.
В 1854 году начальник порта Гонконга писал, что свободный эмигрант и кули «понимаются как совершенно разные люди: первый – это лицо, оплатившее свой проезд, а второй – тот, чей проезд был оплачен за него по соглашению»[177]177
44. GB-PP, Correspondence upon the Subject, 62.
[Закрыть]. Но, по-видимому, подавляющее большинство мигрантов занимало деньги у родственников, друзей, компаний и вербовщиков, чтобы оплатить проезд до таких мест, как Калифорния, Виктория и Сингапур, без формального контракта. Большинство этих сделок оставалось незамеченным для чиновников. Более того, после скандалов с кули и введения регулирования неведение об условиях миграции стало официальной позицией гонконгских властей – во многом так же, как ранее китайские чиновники не желали обсуждать эмиграцию. В 1881 году, отвечая на запросы Австралии сообщить, свободна ли китайская эмиграция или нет, генеральный прокурор Гонконга лишь заявил, что с ним многократно консультировались о значении контрактной эмиграции и ее отношении к долговым обязательствам. Его ответ сводился к тому, что он может высказываться только о конкретных случаях, а не о гипотетических[178]178
45. Daily Press (Hong Kong), 24 Aug. 1881, clipping in Au-SNSW 4/829.1.
[Закрыть]. Лишь в 1910 году Гонконг официально признал, что многие китайцы участвовали в эмиграции «кангани», при которой вернувшийся мигрант оказывал помощь новым эмигрантам[179]179
46. Campbell, Chinese Coolie Emigration, 2–24; Elizabeth Sinn, "Emigration from Hong Kong before 1941: Organization and Impact," in Emigration from Hong Kong: Tendencies and Impacts, ed. Ronald Skeldon, 32 (Hong Kong: Chinese University Press, 1995).
[Закрыть].
Сама процедура, удостоверявшая «свободу» эмигрантов, загоняла реальную организацию эмиграции в подполье. Например, после того как в 1862 году в США были приняты законы, запрещавшие американским судам участвовать в торговле кули, консулы должны были досматривать каждое американское судно, покидавшее Гонконг, чтобы удостовериться в добровольности всех пассажиров. Поначалу консулы не понимали, что от них требуется. В 1869 году, столкнувшись с более чем двумя сотнями китайцев, завербованных для работы на сахарных плантациях юга, американский консул писал в Государственный департамент: «Что такое свободный и добровольный мигрант?» Государственный департамент не мог дать никакого совета[180]180
47. Moon-ho Jung, Coolies and Cane: Race, Labor, and Sugar in the Age of Emancipation (Baltimore: Johns Hopkins UP, 2006), 120–21.
[Закрыть]. К 1871 году консулы выработали ритуализированную процедуру, сходную с той, что была призвана демонстрировать свободу в Индии и Макао. Консул поднимался на борт судна непосредственно перед отплытием и задавал каждому мигранту следующие вопросы:
В: Кто побудил тебя ехать?
О: Никто.
В: Почему ты едешь?
О: Потому что хочу получать больше и быть свободным человеком.
В: Кто продал тебе билет?
О: Старший.
В: Ты подписывал какой-нибудь контракт, обязывающий работать в Америке в счет оплаты билета?
О: Нет.
В: Ты заключал какие-либо договоренности о своей работе после прибытия в Калифорнию?
О: Нет.
В: Значит, ты безоговорочно заявляешь, что не связан никакими обязательствами ни перед кем, которые обязывали бы тебя работать на кого-либо определенного в Соединенных Штатах?
О: Заявляю[181]181
48. Russell Conwell, Why and How: Why The Chinese Emigrate, and the Means they Adopt for the Purpose of Reaching America, with Sketches of Travel, Amusing Incidents, Social Customs, &c (Boston: Lee and Shepard, 1871), 213–15.
[Закрыть].
Рассел Конвелл, баптистский священник, записавший этот разговор, утверждал, что эмигранты на самом деле покупали билеты через посредников у местных чиновников, закладывая свои семьи как гарантию возврата долга. Затем посредники обучали мигрантов, как правильно отвечать на вопросы[182]182
49. Ibid., 190–95.
[Закрыть]. Сама процедура, призванная гарантировать свободу, превращала миграцию в уловку, независимо от действительного статуса каждого мигранта.
Неясность вокруг миграции еще больше усугубляли брокеры и вербовщики, которые манипулировали лексикой «кули» и «свободы» в конкуренции друг с другом и в попытках ускользнуть от надзора. Например, в 1876 году гавайское правительство разрешило двум китайским компаниям в Гонолулу вербовать законтрактованных рабочих для сахарных плантаций. К 1878 году китайцы в Гонконге и Кантоне публично обвиняли вербовщиков с Гавайев в работорговле. Правительство Гонконга отказалось выдать им лицензию на вербовку, а чиновники в Кантоне арестовали двоих из них. Тем временем законтрактованные рабочие отправлялись на Гавайи из китайского порта Вампу на судах, зафрахтованных принадлежавшей китайцам Китайской торговой пароходной компанией. Пекин распорядился провести расследования: посланник Чэнь Ланьбинь – в Гонолулу, генерал-губернатор Лю Куньи – в Гуандуне. Последний утверждал, что все эмигранты оплатили собственный проезд и отбывали на условиях, ничем не отличавшихся от тех, на которых эмигранты уезжали в Сан-Франциско или Сингапур, хотя и не уточнил, что это были за условия. Пресса в Гонконге и на Гавайях, однако, обвиняла Китайскую торговую пароходную компанию в том, что она манипулировала общественным мнением и вступила в сговор с местными китайскими чиновниками, чтобы добиться ареста конкурентов. В конечном счете никто не знал, кто чьи интересы защищал и как этих рабочих вербовали, – известно было лишь, что они оказались на Гавайях с пятилетними контрактами[183]183
50. Ch-HCSH, 1/4:1503–9; H-FO 404–12–205; H-MI 1877–1890; Elizabeth Sinn, Power and Charity: The Early History of the Tung Wah Hospital, Hong Kong (Hong Kong: Oxford UP, 1989), 110–11.
[Закрыть].
В Сингапуре чиновники, плантаторы и городские купцы были более непосредственно заинтересованы в устойчивом притоке рабочей силы, и скандалы вокруг кули в итоге вылились в законодательство, нацеленное на регулирование самостоятельных китайских организаций труда, а не контрактной кабалы как таковой. Начиная с 1868 года несколько законопроектов о регистрации пассажиров и иммигрантов, предложенных в законодательном собрании Сингапура, были отклонены – в основном на том основании, что они стали бы бесполезным расходом, который помешал бы удовлетворять растущий местный спрос на рабочую силу. При этом все стороны спора, включая городских китайских купцов, подававших петиции об усилении защиты мигрантов, сходились в необходимости ограничить власть «тайных обществ» и нерегулируемых брокеров над мигрантами. В петиции европейских плантаторов 1873 года настаивалось, что свободный рынок – лучшая защита, поскольку, стоит иммигранту выйти из-под влияния тайных обществ, как «конкуренция за труд столь велика, что вновь прибывший иммигрант получает совершенную защиту от вымогательства и несправедливых условий найма. Единственная грозящая ему опасность состоит в том, что его – до высадки или после – могут поспешно и обольщениями склонить к обязательствам работать в странах за пределами этого поселения и по неведению отправить прочь, за пределы влияния и защиты наших законов»[184]184
51. Straits Settlements, Proceedings of the Legislative Council (1874), app. 33, 146. More generally, see Anthony Reid, An Indonesian Frontier: Acehnese and Other Histories of Sumatra (Singapore: Singapore UP, 2005), 194–225; Eunice Thio, "The Singapore Chinese Protectorate: Events and Conditions Leading to Its Establishment, 1823–1877," Journal of the South Seas Society 26 (1960): 40–80; Carl Trocki, Opium and Empire: Chinese Society in Colonial Singapore, 1800–1910 (Ithaca: Cornell University Press, 1990).
[Закрыть]. Китайские же брокеры скорее хотели контрактов и депо, чтобы пресечь побеги. Комиссия, назначенная в 1874 году для расследования вербовки, не нашла убедительных свидетельств серьезных злоупотреблений в существовавшей системе, но тем не менее по-прежнему беспокоилась об отсутствии правительственного надзора:
Правительство знает мало или почти ничего о китайцах, которые составляют промышленный костяк этих поселений; а подавляющее большинство их ничего не знает о правительстве. Мы знаем, что каждый год прибывает некоторое число китайцев и что некоторое число уезжает; но как долго они остаются, сколько из них возвращается во второй раз, о чем они думают и чего желают, – обо всем этом мы ничего не знаем. <…> Мы полагаем, что огромное большинство китайцев, приезжающих работать в эти поселения, возвращаются на родину, так и не узнав ясно, есть ли в них правительство или нет[185]185
52. Straits Settlements, Proceedings (1876), app. 22, "Report of the Committee Appointed to Consider and Take Evidence upon the Condition of Chinese Labourers in the Colony," 244.
[Закрыть].
Законодательное собрание наконец приняло в 1869 году постановление о подавлении тайных обществ, а в 1877 году учредило Китайский протекторат, которому предстояло управлять иммиграционным депо и надзирать за тем, как мигранты-должники подписывают трудовые контракты. Депо, однако, отдали на откуп частным брокерам, и ими пользовались менее 10 % мигрантов, большинство которых по обыкновению утверждали, что оплатили собственный проезд. Позднейшее расследование 1890 года, вновь заключив, что «злоупотребления нынешней системы скорее надуманны, чем реальны», все же настаивало, что вмешательства китайского правительства и недобросовестные действия брокеров «самого ничтожного сословия», оказывавших на мигрантов неподобающее давление, нарушали работу подлинно свободного рынка[186]186
53. Straits Settlements, Proceedings (1891), app. 33, "Report of the Commissioners Appointed to Enquire into the State of Labour in the Straits Settlements and Protected Native States," 32.
[Закрыть]. В нем утверждалось: «Важно, чтобы кули был свободным деятелем, вольным выбирать занятие и страну, которые он предпочитает»[187]187
54. Ibid., 20.
[Закрыть]. Для этого предлагалась разветвленная система управляемых правительством депо от Китая до Сингапура, которые направляли бы мигрантов прямо к местам назначения после подписания контрактов в Китае.
В этих спорах само значение «свободного» рынка или «свободного» труда становилось столь же туманным, как и сама практика миграции. Но представление о китайцах как о некоем препятствии свободе все реже ставилось под сомнение. Это представление стало одним из главных доводов в пользу вполне конкретных границ, которые разделили бы мир на географические ареалы свободных мигрантов и кули. В 1879 году Дэвид Бейли, некогда консул США в Гонконге, которому поручалось не допускать выезда проституток, а теперь служивший в Шанхае, выбрал материалы из текущих споров о контрактной кабале и продаже женщин и детей и написал пространный трактат о китайском рабстве и наложничестве, который препроводил в Государственный департамент США с комментарием: «Если китайская эмиграция в Соединенные Штаты должна продолжаться и расти, при том что рабство или квазирабство и наложничество ей врождены и пронизывают все ее черты и устройство, так что их можно назвать нерасторжимой частью ее нынешней системы, – то не предмет ли это, к которому американским государственным мужам следует обратиться с некоторой тревогой?»[188]188
55. GB-PP C3815, Correspondence Respecting the Alleged Existence of Chinese Slavery in Hong Kong (1882), 58.
[Закрыть] Как бы его ни понимали, рабство было свойством, внутренне присущим китайскому обществу.
К этому времени комитеты и политики в Соединенных Штатах уже не нуждались в убеждении. Образ кабального азиатского кули стал неотъемлемой частью публичной культуры в колониях белых переселенцев. Сама природа китайского общества делала невозможным, чтобы китайцы были свободными мигрантами. Свободы, определяемой коммерческими сделками, может быть достаточно для колониальных плантаторов и капиталистических магнатов, но не для проживания в цивилизованной нации самоуправляющихся равных. Тот самый надзор, который чиновники и плантаторы считали необходимым для обеспечения минимального уровня свободы, помог пометить азиатов как по своей природе неспособных пользоваться свободой самостоятельно, как нечто иное, нежели «настоящие» иммигранты. По сей день бинарная оппозиция свободного и порабощенного продолжает определять попытки вписать азиатов в историю иммиграции западных стран переселенцев. Ее просто переворачивают с ног на голову, чтобы представить их свободными индивидами, мечтающими осесть, жаждущими свободы, высвобождающими накопленные силы и «разбивающими кору обычая»[189]189
56. Ronald Takaki, Strangers from a Different Shore (Boston: Little, Brown, 1989), 18.
[Закрыть]. Изображать их как законтрактованных работников, временных мигрантов или иным образом включенных в сети обязательств, а не в индивидуалистическую свободу, значило бы «категорически исключить их из американской иммиграционной истории»[190]190
57. Sucheng Chan, This Bittersweet Soil: The Chinese in California Agriculture, 1860–1910 (Berkeley: University of California Press, 1986), xx.
[Закрыть]. Многочисленные промежуточные варианты между кули и свободными переселенцами, приехавшими по собственной воле, тихо стираются, скрытые ореолом незаконности и неловкости[191]191
58. For continued difficulties in finding a middle ground, see Patricia Cloud and David Galenson, "Chinese Immigration and Contract Labor in the Late Nineteenth Century," Explorations in Economic History 24 (1987): 22–42; and Charles McClain, "Chinese Immigration: A Comment on Cloud and Galenson," Explorations in Economic History 27 (1990): 363–78.
[Закрыть].
4
Национализация миграционного контроля
Семидесятые годы XIX века обычно считают вершиной миграции по принципу laissez-faire в атлантическом мире, если не во всем мире. Но даже если прямое ограничение было на минимуме, именно тогда эксперименты предыдущего полувека наконец сложились в основные рамки современного миграционного контроля. Идеал свободной миграции заменил идеал миграции как торговли, и национальное государство стало единственным законным источником идентификации и контроля. В Азии уже прочно утвердились институты, призванные обеспечивать свободу миграции и ограждать ее от злоупотреблений, которые приписывались деспотическим режимам и бессовестным посредникам. В атлантическом мире частная организация миграции все чаще считалась нелегитимной, если ее устроители не были готовы сотрудничать с официальным надзором. 1870-е годы были не просто периодом ограниченного государственного вмешательства, а временем, когда прочно установились приемлемые формы частного и официального регулирования и граница между ними.
История того, как удостоверение личности и контроль за мобильностью сосредоточились в руках национального государства, в конечном счете – часть гораздо более широкой истории: создания международной системы государств и появления современного гражданина. Для миграционного контроля из этой истории прямо важны юридическую и политическую борьбу против местного и корпоративного регулирования, возникновение современного паспорта и наступление на транснациональные институты и сети мигрантов, которым предпочли крупные транспортные компании и официальные благотворительные организации как самые законные формы частной организации. Во всех этих случаях введение национального контроля оправдывалось утверждением, что миграция в конечном счете – международное дело, которое должно регулироваться национальными правительствами, а не местными институтами с низкой подотчетностью. Эта централизация была настолько успешной, что к 1920-м годам национальные границы потеснили даже расстояние, стоимость поездки и местные институты и сами стали главным препятствием для мобильности. Суверенное национальное государство стало одновременно и главной опорой, и главным препятствием глобальной интеграции.
Миграция в международном праве1870-е годы были также периодом, когда идея сношений достигла своего пика в международном праве, особенно среди юристов-англофилов. На рубеже XVIII и XIX веков под сношениями обычно понимали переплетение торговых и дипломатических отношений между нациями. К середине столетия торговля и миграция стали сердцем сношений. Политические отношения рассматривались не столько как аспект сношений, сколько как процесс, посредством которого обычаи и обыкновения сношений преобразовывались в договоры и право (или же подрывались, если политика была непросвещенной). Такое переосмысление сношений как доправового выражения естественных процессов вполне соответствовало идеалам laissez-faire. Но международные юристы видели в сношениях не довод против регулирования, а источник кодифицируемого международного права: стоит его открыть – и оно послужит дальнейшему совершенствованию сношений. Многие юристы утверждали, что сама возможность международного права зависит от существования сношений между государствами. Но, как следует из этой формулировки, в конечном счете они в еще большей степени зависели от существования сообщества отдельных и равных суверенных государств как основного субъекта международного права. Действительно, существование государств принималось как данность, тогда как обыкновения и законы сношений рассматривались как незавершенная работа. Но этот прогресс так и не был завершен, и к концу века уважение к суверенным властям в значительной степени перевесило нереализованные притязания сношений[192]192
1. David Kennedy, "International Law and the Nineteenth Century: History of an Illusion," Quinnepiac Law Review 17 (1997): 99–138; Lassa Oppenheim, "The Science of International Law: Its Task and Method," American Journal of International Law 2 (1908): 313–56.
[Закрыть]. Но и этот новый приоритет национального суверенитета все еще приходилось обосновывать достоинствами и необходимостью сношений.
На протяжении XIX века международные юристы постепенно расходились со своими предшественниками по крайней мере в двух отношениях: они меньше внимания уделяли индивиду как источнику прав и объекту права и заменяли естественное право позитивистской методологией. Государства сохраняли то центральное место, которое заняли в XVIII веке. Однако прежняя забота о надлежащих отношениях индивида и государства была отнесена к сфере внутреннего права, поскольку международные юристы все больше ограничивали собственную юрисдикцию взаимодействиями между государствами. По иронии, растущий упор на позитивистскую методологию на деле все сильнее мешал международным юристам сказать что-либо определенное об этих взаимодействиях. Задача юриста-позитивиста состояла в том, чтобы наблюдать и кодифицировать действительную практику государств, то есть то, что государства делали, а не то, что им следовало делать. Истину и порядок следовало искать в школе опыта, а не в фантастических спекуляциях естественного права. Необходимость международного права по-прежнему обосновывалась примерно теми же доводами естественного права: компромиссы, гармоничное взаимодействие и стабильность служат долгосрочным интересам всех. Но на смену прежнему языку долга, чести и обязательства пришел язык согласия, взаимности, возмездия и необходимости прогресса – теперь именно в них видели источники правомерного поведения. Устоявшиеся прецеденты и соглашения были основным рабочим материалом позитивного международного права, которое могло наполнить общие положения о сношениях конкретными правовыми ориентирами. Но в эпоху перемен и неопределенности устоявшихся способов регулировать миграцию, помимо пестрого множества национальных и местных законов, почти не было. В конечном счете само существование и распространение национального законодательства сделалось единственным распознаваемым общим обыкновением.
В 1788 году Георг Фридрих фон Мартенс, пионер возрождавшейся позитивистской традиции, сформулировал вопрос о торговле – с логикой, которая впоследствии задала рамки споров о сношениях и миграции (и с лаконичностью, какой в этих спорах потом почти не встречалось): «Люди по природе обязаны помогать друг другу взаимно, а потому существует своего рода общее обязательство вести между собой торговлю. Это обязательство, однако, лишь несовершенное; оно не мешает стране руководствоваться собственными интересами, принимая те или иные условия или ограничения»[193]193
2. Georg Freidrich von Martens, The Law of Nations: Being the Science of National law, Covenants, Power, &c, Founded upon the Treaties and Customs of Modern Nations in Europe, 4th ed., trans. William Cobbett (London: William Cobbett, 1829 [1788]), 146.
[Закрыть]. Ко второй половине XIX века миграцию все чаще выделяли как особый аспект торговли, который можно рассматривать отдельно от товарообмена. Но по сравнению с XVIII веком обсуждение миграции, по сути, сократилось, и конкретизировать общий принцип фон Мартенса никак не удавалось: мешали эмпирические и теоретические трудности. Рассуждения о естественных правах изгнанников и путешественников отступили перед почти исключительным вниманием к государствам. А о свободе выезда юристы не говорили почти ничего, если не считать случайных замечаний о том, что это дело внутреннего законодательства или что ограничения на выезд, по-видимому, идут на убыль[194]194
3. Lassa Oppenheim, International Law: A Treatise, vol. 1, Peace (London: Longmans, Green, 1905), 351.
[Закрыть]. Несколько охотнее они высказывались о въезде. Большинство соглашалось, что право не допускать и высылать иностранцев есть основное условие суверенитета, но что известные пределы этих полномочий практически необходимы, чтобы пользоваться благами сношений и избегать возмездия[195]195
4. Edwin Borchard, The Diplomatic Protection of Citizens Abroad, or The Law of International Claims (New York: Banks Law Publishing, 1915), 44; Guy Goodwin-Gill, International Law and the Movement of Persons Between States (Oxford: Clarendon Press, 1978), 233–62; Oppenheim, International Law, 191–92, 369; Plender, International Migration Law (Leiden: Sijthoff, 1972), 38–54.
[Закрыть].
В своем «Введении в международное право», впервые опубликованном в 1860 году, президент Йельского университета Теодор Вулси поставил вопросы, которые обнажали зыбкость позиции, одновременно делавшей упор и на суверенитет, и на сношения:
Суверенитет в самом строгом смысле дает стране право решать, на каких условиях она будет вступать в сношения с иностранцами, и даже закрыть свои границы для всего человечества. Если покровительственный тариф или запрет определенных товаров не нарушает прав, то трудно сказать, сколь далеко может зайти государство, отказываясь торговать с другим. Если иностранцы могут быть поставлены под надзор или им может быть отказано в различных правах граждан, то почему бы не закрыть им доступ на территорию? Если сказать, что предназначение отдельных государств, как и отдельных семей, – помогать друг другу, что полная изоляция невозможна, то все же объем сношений должен быть отдан на усмотрение заинтересованной стороны; и если государство, судя ошибочно, стремится жить по возможности внутри себя, можно ли принуждать его менять свою политику – не больше, чем изменять покровительственный тариф? И все же некоторые сношения соседних государств настолько естественны, что они должны были возникнуть одновременно с их основанием и с происхождением права; они настолько необходимы, что отказ от них часто означает крайнюю бесчеловечность; они настолько важны для прогресса человечества, что несправедливые войны были благом, когда открывали народы друг другу. Без них, разумеется, не могло бы существовать международное право[196]196
5. Theodore Woolsey, Introduction to International Law: Designed as an Aid in Teaching, and in Historical Studies, 3rd ed. (New York: Charles Scribner’s, 1871), 87.
[Закрыть].
В поисках среднего пути Вулси сначала отдал предпочтение государственному суверенитету, представив проблему как вопрос выбора, а не обязательства:
Сношения, будь то через путешественников или купцов, регулируются свободным суверенным актом каждого государства. Будет ли у него паспортная система, покровительственный тариф, специальный надзор за иностранцами; предоставит ли оно одной стране преимущественные торговые привилегии перед другой; короче, будет ли оно справедливым и либеральным или корыстным и монополистическим, – оно должно решать, как любой частный торговец или глава семейства, само за себя. Право народов в этом пункте не вмешивается в волю отдельного государства (89).
Но, как и теоретики естественного права до него, Вулси ограничивал сферу свободных действий, указывая на нежелательные последствия дурных решений, идущих вразрез с установившимися обыкновениями. Так, государство не могло отказать во въезде подданным дружественного государства, имеющим надлежащие документы, без определенных оснований. В значительной степени это было лишь практической необходимостью, чтобы избежать возмездия и пользоваться благами сношений. Но Вулси подкреплял эти утилитарные расчеты эмоционально нагруженной лексикой прогресса и развития. Тем, кто вздумал бы отвергнуть международное право, он с издевкой грозил отстать от шествия цивилизации: «Отказ от сношений и ограничения быстро исчезают из торговых соглашений мира, а недоверие к иностранцам испаряется из умов всех более цивилизованных наций, как на Востоке, так и на Западе» (89). Уильям Холл, твердо веривший в «долг общительности» государств, писал сходным образом: «Осуществление права [исключать] неизбежно смягчается фактами современной цивилизации. Для государства исключить всех иностранцев значило бы выйти из братства цивилизованных народов; исключать кого-либо без разумной или по крайней мере правдоподобной причины считается произволом и притеснением»[197]197
6. Quoted in Borchard, Diplomatic Protection, 44.
[Закрыть].
Несмотря на подобные заявления, общительность и взаимность все еще стояли в позитивистском международном праве на шаткой почве: их еще предстояло воплотить в ходе прогресса, а не считать уже существующими. К 1905 году Ласса Оппенгейм, известный систематизатор господствующих мнений, писал, что «все последствия, которые, как говорят, вытекают из права сношений, суть вовсе не последствия права, а не что иное, как последствия того факта, что сношения между государствами – условие, без которого право народов не могло бы существовать. Цивилизованные государства образуют сообщество государств, потому что они связаны воедино своими общими интересами и многообразными сношениями, служащими этим интересам. Через сношения друг с другом и через рост общих интересов право народов выросло среди цивилизованных государств. Где нет сношений, там не может быть ни сообщества, ни права для такого сообщества»[198]198
7. Oppenheim, International Law, 192.
[Закрыть].
Некоторые комментаторы цитировали этот и подобные пассажи как свидетельство того, что позитивисты ставили права государств превыше всего. Но лучше понимать это как часть более широкого позитивистского замысла – открыть верные законы, которые связали бы международное общество. Подобно тому как суверенные индивиды могли быть субъектами хорошо сформулированного внутреннего права, которое действительно взращивало, а не подавляло их свободы, так и суверенные государства могли быть субъектами международного права, которое укрепляло, а не ущемляло их суверенитет. Но при отсутствии верховной власти, способной принуждать к исполнению закона, создание международного права требовало кропотливой работы: подробных наблюдений, кодификации, убеждения. Для Оппенгейма это была незавершенная работа, и все, что можно было сказать о миграции в то время, когда он писал, сводилось к тому, что государство не обязано допускать на свою территорию всех иностранцев, против которых нет возражений, но не может «исключать всех иностранцев со своей территории, не нарушая духа права народов и не ставя под угрозу само свое членство в семье народов». Он настаивал, что это утверждение опирается на факт: «ни одно государство на самом деле не исключает всех иностранцев», хотя все государства имели право делать это[199]199
8. Ibid., 369.
[Закрыть]. Как мы увидим в следующей главе, это утверждение было возможно только внутри «семьи народов», которая вместе с риторикой «цивилизации» устанавливала границы, на которых исключение могло происходить безнаказанно.
Мало кто из юристов был готов высказываться о миграции более определенно, особенно при отсутствии конвенций, договоров и широко разделяемых практик, составлявших хребет позитивистского международного права. Это оставляло большой простор для усмотрения и неопределенности. Политики, ученые, чиновники и мигранты заполняли это пространство доводами в диапазоне от почти полного права свободного передвижения до почти абсолютной власти исключения. Участники судебных и политических дебатов легко извлекали цитаты из фолиантов международного права, поддерживавшие ту или иную крайность. В действительности большинство цитируемых авторитетов считали истинными обе крайности. Мобильность была не правом, но необходимостью, если государство желало числиться в семье народов. Уже сама такая постановка проблемы закрепляла эти крайности как ее неустранимые полюса и представляла все альтернативы компромиссами. Из-за этого проблема казалась все более застывшей и неразрешимой.
Проблема не исчезла и тогда, когда сношения перестали служить убедительным обоснованием международного права. После 1870-х годов риторика межгосударственной взаимности постепенно вытесняла сношения в обсуждениях международной мобильности, как видно из цитат из Оппенгейма. После Первой мировой войны позитивистская методология и приоритет суверенитета вышли из моды. Но новое международное право 1920-х годов лишь довершило возвышение государств над сношениями, сделав упор на создание международных структур для выработки и регулирования соглашений между нациями[200]200
9. Martti Koskenniemi, The Gentle Civilizer of Nations: The Rise and Fall of International Law, 1870–1960 (Cambridge: Cambridge UP, 2004).
[Закрыть]. К этому времени идея сношений полностью распалась на составные части: международные отношения, торговлю и миграцию. Торговля пережила многие из этих сдвигов как вопрос суверенной прерогативы, который обычно подчиняется международным конвенциям и соглашениям. Но миграционный контроль стал рассматриваться как неделимый аспект суверенитета. В 1920-е и 1930-е годы это проявлялось в умножении как выездного, так и въездного контроля. Но ко второй половине XX века этику миграционного контроля стали различать еще и по направлению движения. Свободный выезд и внутренняя мобильность ныне утверждаются как универсальные нормы и часто увязываются с индивидуальными правами. Право государства контролировать въезд по своему усмотрению, однако, почти никогда не оспаривается[201]201
10. Alan Dowty, Closed Borders: The Contemporary Assault on Freedom of Movement (New Haven: Yale UP, 1987); Thomas Klevin, "Why International Law Favors Emigration over Immigration," Inter-America Law Review 33 (2002): 69–100; Daniel Turack, The Passport in International Law (Lexington, MA: Lexington Books, 1972), 1.
[Закрыть].








![Книга Контроль [новая редакция] автора Виктор Суворов](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-kontrol-novaya-redakciya-39494.jpg)



















