Текст книги "Год после чумы (СИ)"

Формула Этьена:

«Джули, прости за этот пошлый разговор, но помни: ещё не придут седины, отпустит морок сердце, прояснится взор, увидишь, что с ним быть не суждено. Айдан прекрасен – если б не одно: невыносимый запах псины!»

Джулиана осторожно подошла к котлу Этьена и принюхалась.

– Вообще-то я люблю запах собак. Но… не такой… не в такой…

– Не в такой концентрации, ты хочешь сказать? Да, тут Этьен постарался. Но, кажется, – продолжила профессор Кэррик, принюхиваясь, – кажется, ты добавил в формулу и похвалу, Этьен? У аромата очень изысканный шлейф. Тебе нравится профессор Макфасти, судя по всему. Восемь баллов и три дополнительных за поэтическую форму.

Этьен пробормотал себе что-то под нос про то, как сильно ему нравится Макфасти, а профессор Кэррик и Джулиана пошли дальше.

Ида Макгаффин, 13 октября 1347 года

Дождь или не дождь, а пятничную ярмарку в Кардроне не пропускают ни магглы, ни маги. Последние лишь снимают со вздохом свои Репелло и Импервиусы и мокнут, как положено простым смертным. Весь криох отправляется туда продавать овечий сыр и молоко, и, конечно, шерстяную ткань. Папа с мамой ушли с самого утра, оставив нас с бабкой Макгаффин присматривать за Саймоном. А это значит вот что: мы с ней встали чуть свет, пока братец ещё сладко сопел в родительской постели, куда перебрался посреди ночи, и начали варить умиротворяющее зелье. Толчёный лунный камень у нас заканчивался – скоро новым придётся запасаться. К счастью, порошка из иголок твердолобика в зелье шло совсем чуть-чуть, а толчёного рога единорога – и вовсе три крупинки, иначе мы бы давно разорились, сколько сыра ни продай. Зато уж синюхи мы с Эли летом набрали – мешок целый.

Как же я скучаю по Эли! И присматривать за Саймоном без него тягостно, когда родителей нет рядом. Я-то его догнать могу, коли убежит, но без магии ничего не исправить, когда натворит дел, а бабка Макгаффин уже еле ходит, да и угасающие чары старается беречь для своего любимого зельеваренья.

– Синюхой-то траву эту у нас кличут, на юге Шотландии. А в Хайленде брань-травою величают. В Англии она – одолень-трава, а в странах за морем – и вовсе валериана, – заводила бабка свою любимую песню, а я запоминала: всё потом перескажу Эли, а он – своей Эйриан, которой это ужасно интересно.

– А в Уэльсе как? – спросила я, вспомнив, что Эйриан родом из Уэльса.

– А в Уэльсе там поэты сплошь. Вот и называют траву эту красоткою или кумашницею.

– Баб, а ты там бывала? – спросила я, размельчая подушечками пальцев сухие соцветия.

– Да уж где я только не бывала, когда по молодости хотела все растения мира изучить. А потом встретила прадеда твоего Макгаффина да и осела в Кардроне на всю жизнь.

Хоть мы и кличем её «бабкой Макгаффин», она на самом деле моя прабабушка. Сколько ей лет – даже представить страшно. Расспрашивать её про молодые годы – любимое дело, правда, она лишь про травы да коренья с охотой рассказывает. А спросишь про странствия или про прадеда – так замолкает или быстро меняет тему.

Я вздохнула и засыпала измельченные соцветия в глиняную посудину, где бабка всегда хранила последний ингредиент, выставляя его на подоконник западного окна. Нравятся ей такие маленькие ритуалы. Мне, девчонке из Кардроны, доведётся ли отправиться в странствия? Разве что сестрёнке Эли подвернётся случай! А уж если он и правда сделает меня ведьмой? Но эта мысль пугала, так что я привычно её прогнала. Девчонка из Кардроны только ножкой топнет – и все такие мысли враз из головы убегают.

Бабка тем временем замешала в котле основные ингредиенты и засыпала толчёный лунный камень, отчего варево обрело серо-зелёный цвет. Подходил момент слагать формулу – успокоительную песню, снова какую-то новую. Формула ведь каждый раз должна быть свежей, с пылу с жару, а мы уже это зелье для Саймона варили дюжину раз, не меньше. Хорошо хоть одного котла хватает на много приёмов. Ещё его надо будет уговорить выпить, но это – потом. Сейчас нужно помогать бабке с формулой. Она уже затянула знакомую мне мелодию – слегка менявшуюся каждый раз, но всё равно узнаваемую и уже родную.

Шепчет вереск на горе:

Успокойся, Саймон, милый

Не спеши, не трать зря силы…

– Не толкай других в игре, – быстро подсказала я, и бабка вплела эту фразу в формулу. Потом она начала новый куплет:

Тихо плещется волна:

Не волнуйся, Саймон, милый

Увидев знакомое выражение на лице бабки, я подсказала:

– Чтобы светом напоила сон твой полная луна.

И тут же она пропела:

Чтобы светом напоила

Дух твой новая луна.

После этого она взяла с подоконника соцветья синюхи и добавила их в зелье. То заклубилось серебристым паром, потом зашипело и превратилось в привычную глазу бирюзовую жидкость с бьющим в нос запахом синюхи. Бабка Макгаффин принюхалась и, удовлетворённо кивнув и прикрыв его крышкой, оставила томиться на малом огне. Потом сказала мне:

– Ежели в зелье вплетать луну, то только в той фазе, что нынче на самом деле. Иначе пиши-пропало.

– Понятно. Но я же не знала, – виновато произнесла я в ответ. – А почему ты заменила «сон» на «дух»? Потому что это не сонное зелье?

– Догадалась, молодец. Мы ж не хотим, чтобы он успокоился только потому, что заснул посреди ясного дня. Что потом ночью будем с ним делать? И, кстати, не пора ли лежебоке уже вставать?

И только тогда мы с ней обнаружили, что Саймона и след простыл.

Несмотря на скользкий от дождя склон, я быстро вскарабкалась на гребень холма, отделяющего криох от деревни. Отсюда Кардрона – как на ладони: долина, излучина мелкой речки, несколько рядов домов, ярмарочная площадь, сейчас полностью забитая людьми, шпиль церкви, квадраты полей и за ними – лес, и снова склоны. Где сейчас Саймон – не понять, так что лучше бежать сразу за родителями на ярмарку, а они уж его как-нибудь разыщут. Я то ли сбежала, то ли съехала с холма и, решив, что делать крюк до моста у меня времени нет, я скинула башмаки, задрала юбки повыше и перебежала речку вброд. От холодной воды, мутной от дождя, ноги тут же онемели, но огорчаться по этому поводу времени не было. Натянув снова обувь и пожалев, что некому сказать «Фервеско», я поковыляла в сторону первого кольца домов. Уже собиралась проскочить между ближайшими двумя лачугами и по короткому пути направиться к ярмарке, как на глаза мне попался вдавленный чьей-то стопой в грязь каштан. И тут я поняла, где Саймон. Свернув налево, я побежала вдоль домов к лужайке, что раскинулась между деревней и берегом реки. Вскоре показались каштановые деревья и послышались громкие детские голоса.

Это безумие накрывало всех детишек Кардроны каждую осень, как только начинали созревать каштаны. Некоторых мальчишек так одолевало нетерпение, что они забирались на деревья за желанной добычей ещё до того, как та начинала сама падать им под ноги. Бабка Макгаффин рассказывала, что каштаны, такие привычные мне с детства, вообще-то в Британии не растут, а эти деревья возле лужайки она сама высадила и вырастила, когда перебралась в Кардрону, потому что во время путешествий по Европе, узнала, насколько они хороши в некоторых зельях. И вот уже несколько поколений местной детворы использовали каштаны в игре в «орешки». Раньше и правда играли орешками или даже ракушками, да только с каштанами куда веселее. Каждый каштан протыкают насквозь и просовывают верёвки, закрепляя узлом, чтобы не слетел. А потом лупят изо всех сил каштан противника, стараясь разнести его на куски. Называют игру по старой памяти «орешки».

Гвалт стоял немыслимый – казалось, вся малышня деревни собралась тут, чтобы выяснить в последний раз за сезон (ведь уже октябрь!), чей каштан окажется самым выносливым. Крики словно сталкивались друг с другом в воздухе: «Пять моих да ещё сверху четыре от разбитого!», «Шестой в яблочко!», «Ах ты, мазила!», «Прошлогодние – нечестно!», «Да я тебя самого сейчас закаштаню» и множество такого, что приличной сестрёнке Эли и не повторить вслух. Я стала высматривать русую голову Саймона и вскоре увидала его в толпе сорванцов, кричащих громче всех. Постепенно я начала понимать, что именно его обвиняли в использовании прошлогодних каштанов – правилами это строго запрещалось, потому что, пролежав год, они становились твёрже. Саймон, который держал в руках свой злополучный каштан и явно собирался наносить удар по каштану противника, верзилы Дугала, дрожал от ярости и орал, что каштан у него свежий. Кто-то сбоку толкнул его, он оступился и выронил каштан из рук. Дугал с победным возгласом изо всех сил наступил на упавший каштан ногой под общие крики «что упало, то пропало». Я поняла, что сейчас самое время вмешаться и утащить отсюда Саймона, но пробиться к нему сквозь толпу было нелегко. Пока я это делала, он успел выхватить у кого-то из рук другой каштан и начать раскручивать его, подняв руку вверх, над головами остальных. Когда я была уже совсем рядом и, схватив Саймона за руку, потянула его к себе, каштан уже начал дымится, и выпускать из острозубой пасти алые искры, а дети поблизости визжали и разбегались в разные стороны. И вот мне удалось схватить Саймона и сжать его крепко в объятьях, но прежде чем он выпустил из рук злополучный каштан, тот вцепился кривыми зубами в ногу верзилы Дугала…

Вечером того же ужасного дня, с ливнем, шумящим за окном, мы все сидели у нас дома: наша семья (Саймон, совершенно умиротворённый после двойной дозы зелья, гладил кошку и напевал что-то), Эли, которого родители позвали на помощь, когда поняли, что не справятся сами со всеми последствиями, и прибывший вместе с ним Этьен де Шатофор. Побывала у нас и Лавиния Олливандер, староста Рейвенкло, которая не захотела без надзора отпускать двух учеников, и поэтому явилась с ними вместе. Но она вернулась в Хогвартс, как только с исцелением и Обливиатусами было покончено.

Я смотрела во все глаза на Этьена, которого видела впервые. Как и мы с Эли и Саймоном, он наполовину еврей (у него отец – француз, тогда как у нас – шотландец), но только по нему это заметнее, чем по нам троим вместе взятым. Чёрные волосы, узкое лицо, длинный нос, острый взгляд из-под густых бровей вразлёт – и на мне этот взгляд останавливается время от времени тоже, прямо не знаю куда деваться. Но всё равно глядела и глядела. Бабка Макгаффин налила всем в чаши отвар из шиповника и добавила по несколько капель укрепляющего зелья. Я видела, что и она сильно устала за день: еле стоит на ногах. Оторвав взгляд от Этьена, я отправилась ей помогать. Когда я поднесла ему чашу с отваром, он навёл на неё палочку и произнёс «Специалис Ревелио», а только потом взял её у меня из рук и поблагодарил.

– Ещё раз вам огромное спасибо, милые мои, – сказала мама, глядя то на Эли, то на Этьена заплаканными глазами.

– Будет тебе, Сарра, – произнёс отец, – в седьмой раз уж благодаришь. А вот мне досадно, что мы не сообразили позвать кого-то из взрослых сразу. Хорошо, что вслед за Эли и Этьен с Лавинией потянулись, а то в этот раз могли и не справиться.

– Зато какая Ида молодец, – сказал Эли, и, подойдя ко мне, прижал к себе. – Не растерялась, захватила с собой кровоостанавливающее зелье!

– Я же сама виновата во всём – не доглядела с утра за Саймоном, – побормотала я смущённо в Элиных объятьях.

– Ну что ты, Ида, нет тут твоей вины. Ты делала всё, что могла. И бабушка тоже.

После этих слов все замолчали. И комната наполнилась звуками треска дров в очаге, шумом дождя за окном и ворчанием бабки Макгаффин. Саймон поднял голову и посмотрел на меня сонными глазами.

– А я и не спал вовсе, когда вы начали зелье варить. Я притворялся только и поджидал момент.

– А не пора ли тебе уже спать, Саймон? – со вздохом сказала мама и повела его в спальню.

Когда они ушли, Этьен, осторожно отхлебнув из чаши, сказал:

– Насколько мне известно, в данной части поселения обитают только маги. Как так вышло, что вы не попросили присмотреть кого-то из них за Саймоном и не прибегли к их помощи, когда случилось сегодняшнее происшествие?

– У нас в криохе и, правда, одни волшебники живут, – ответил ему отец. – Да только… не особо мы с ними ладим. Раньше легче было, но Саймон успел всем досадить. Боятся они его и, ежели честно, выжить нас пытаются.

– Нельзя не отметить, что переселение в другое место для вашей семьи кажется наиболее логичным шагом в сложившейся ситуации.

Бабка Макгаффин заворчала ещё сильнее, а отец только нахмурился. Мне показалось, или она поглядывает на Этьена с непонятным мне угрюмым выражением на лице? Давно я не видела её такой! Однако, Этьен продолжал, нисколько не смутившись:

– Вы ведь уже неоднократно вынуждены были накладывать изменяющие память чары на магглов, чтобы стереть воспоминания о странных происшествиях с Саймоном? Учитывая размах сегодняшнего события, можно предположить, что в будущем вам придётся делать это ещё чаще. Будете ли вы справляться? Сколько уйдёт времени прежде, чем коллективная память деревни сработает против вас вопреки всем чарам? Тем более что ваши соседи-маги вас не поддерживают и, как вы сами говорите, ещё и хотят выжить. Значит, кто-то из них готов будет вас предать.

Мама, которая на этих словах вернулась в комнату, вздрогнула и посмотрела со значением на отца. Тем временем заговорил Эли:

– Вот если бы вы, папа и мама, и Ида, конечно, согласились попробовать превратить Иду в мага… Она бы смогла гораздо лучше помогать заботиться о Саймоне.

– Извини, Эли, – ответил на это Этьен, – но, даже если это начинание завершится успехом, это вряд ли сильно поможет вам всем. Ида сама ещё ребенок, и даже став ведьмой, она не сможет вот так сразу помогать. Ей предстоят годы учёбы, и к тому же она большую часть времени будет в Хогвартсе. Я, конечно, не в праве вам советовать, но почему бы не рассмотреть переселение в Хогсмид? Вы будете рядом с Эли, и вокруг будут только маги, причём настроенные куда более дружелюбно.

– Я никуда отсюда не уеду! – отрезала бабка Макгаффин. – И таки твоих советов мы не просили.

– Ба! – с укоризной промолвил отец. – Не забывай, как сильно нам помог сегодня Этьен!

Бабка Макгаффин вернулась к своему ворчанию, а Эли обратился снова к Этьену.

– Послушай, ну скажи ты им, а? Насчёт Иды? А на какое-то время мама с Саймоном и Идой и правда могли бы поселиться в Хогсмиде. А папа с бабушкой остались бы здесь. Таких зелий, как она, никто тут не варит, так что ходить к ней будут и соседи, и магглы – без Саймона отношения быстро наладятся. А папа – один из лучших магов-овцеводов. А потом мы уже сможем вернуться все вместе – и Ида будет ведьмой!

– В сказанном Элиезером содержится рациональное зерно, – коротко отметил Этьен.

Мама подошла ко мне и взяла за руки.

– А ты как думаешь, Ида?

Неужели наконец-то обратили внимание и на меня, а не только на Этьена? Сестрёнка Эли хотела согласиться с ним во всём, а девчонка из Кардроны боялась перемен. Но кроме этого, был ещё один вопрос, который пришёл сам собой.

– Эли, ты сказал, что можешь передать мне витальность через Грааль?

– Да, если ты настроишься на него. Но у тебя точно получится, я даже не сомневаюсь!

– Но откуда она возьмется в Граале? Эта самая витальность?

Эли долго молчал, и все взгляды устремились на него. Наконец, за него ответил Этьен:

– Довольно очевидно, что Элиезер собирается отдать Иде часть своей собственной жизненной силы, причём это будет невосполнимая для него отдача.

– Эли, это так? – прошептала я.

– Да, Ида. Я хочу это сделать для тебя. Для всех нас.

Снова стало тихо – даже бабка перестала ворчать. Только шум огня и дождя. И мои собственные слова:

– Я никогда не соглашусь забрать у тебя твою силу!

========== Глава седьмая ==========

Из дневников Просперо Лансекура, мага эпохи Ренессанса, которому приписывают авторство знаменитых «Колдовских сонетов»

(исходя из астрономических вычислений, нижеприведенный отрывок датируют весной 1591 года)

Если мне всё-таки посчастливится стать наставником моего обожаемого и невыносимого У.Г., то нужно непременно выбрать самый подходящий день для заключения нашего с ним многообещающего союза. О, мне мало простого полнолуния – это лишь даст возможность установить ментальную связь между учеником и наставником! Я жажду большего: я хочу, чтобы мы с ним проросли в судьбы мира и магии, и я всё сделаю для этого. Вот если бы начать его ученичество в сакральное время, которое совпадает с полнолунием? В этом году полная луна воссияет в Самайн, но ведь это будет ещё через полгода! Как мучителен плен ожидания! И, ежели У.Г. даст своё долгожданное согласие, а до нужной даты будет оставаться ещё несколько месяцев, он, со своей капризной и ветреной натурой, ведь потом чего доброго передумает… Нет, тут нужно подойти ко всему этому с умом. Нужно добиться того, чтобы он упрашивал меня, а я сопротивлялся вплоть до приближения нужной даты, а там уж, под напором его страстных просьб и убедительных доводов, я, вопреки собственным сомнениям, снизошёл бы и принял его под своё крыло…

Седрик де Сен-Клер, октябрь 1347

Утро в Хогсмиде было, как всегда, шумным: лавки открывались рано, торговля шла оживлённо, по улицам носились дети и разная живность. Таверна, где Седрик снимал комнату, находилась, по его собственному определению, в злачном уголке Хогсмида – за небольшим садом виднелся задний двор трактира «Три Метлы», а прямо через дорогу пестрел свежеокрашенный фасад «Кабаньей головы». Прошлой ночью пьяные голоса орали ужасные (с точки зрения музыкальных вкусов Седрика) песни чуть ли не до утра. Когда Седрик, одетый в тёплый плащ из шотландской шерсти, вышел с метлой в руках из таверны, мимо него пробежал джарви, выкрикивая что-то в духе «занюханные-безмозглые-детишки-сами-вы-крысы-облезлые-чтоб-вас-всех-докси-закусали-где-бы-чего-украсть-поесть». Седрик вспомнил, как Полли, дочка его хозяев, Дугласа и Сюзан Фергюссон, тайно уронила нынче утром за завтраком куриную ножку на пол, и призвал её при помощи Акцио. Быстро поглотив предложенное лакомство, джарви убежал прочь с потоком благодарной ругани. «Пока, Блатеро[1]. Я рад, что ты не разделяешь наше с Полли отвращение к местной стряпне», крикнул ему вслед Седрик, который в последнее время так много читал на латыни, что даже прозвища всему вокруг начал давать на языке учёности.

Сегодня у Седрика был библиотечный день: с тех пор, как он стал учеником профессора Госхок, он прекратил варить зелья, а делами Конфигурации занимался через день, отправляясь с готовыми зельями в разные поражённые чумой места Британии. Он был в числе первых, кто опробовал на себе то самое профилактическое зелье, которое стало реальностью благодаря Конфигурации и Камню перманентности. Судя по всему, зелье работало отменно – чума не брала Седрика во время его пребывания в подверженных чёрному мору местах. С разрешения Совета он напоил зельем и своих родителей в Нормандии, от чего ему сразу стало спокойнее на душе.

Как правило, на следующий день после таких вылазок он полдня проводил в библиотеках – Хогвартской, Гринграсской или в частных собраниях магов из Благородных Домов. Во второй половине дня Седрик занимался с Гертрудой, и для удобства он перебрался в Хогсмид, отказавшись поселиться в Хогвартском замке, где госпожа Клэгг готова была выделить ему отдельную комнату.

И что она думает про меня, размышлял Седрик, имея в виду отнюдь не директрису. Особенно после того, как я отказался от ментальной связи. Поздоровавшись с Тэгвен, валлийской портретисткой, которая вышла из соседнего дома и направилась в сторону площади, он взобрался на метлу и полетел над домами Хогсмида на северо-восток, по направлению к Хогвартсу, наслаждаясь редким октябрьским солнцем. Чтобы продлить полёт, он повернул на северо-запад, в сторону Рощи Фей и Глухой Чащи, сверкающих в ослепительной желтизне. Медленно кружа над верхушками деревьев, он углубился в свой внутренний ландшафт.

– А какой был день замечательный! Тот самый, когда она подкараулила нас в библиотеке, – тут же завёл свой любимый разговор Певец. – Когда она появилась на верхушке стремянки, в своей выцветшей синей мантии и в ореоле растрёпанных каштановых локонов, словно бабочки заплясали внутри.

– Да-да, и потом эти твои бабочки долго не давали нам войти в библиотеку второй раз, когда мы уже знали, что она там нас поджидает, – ответил Храбрец.

– Но вошли ведь!

– Само собой, вошли. То было простое волнение, не о чем говорить.

– Но потом, в тот же самый прекрасный день, который был ещё и полнолунием, ты отказался немедленно начать ученичество, чтобы избежать ментальной связи! Чего, чего было бояться?

– Это не я, – хмуро буркнул Храбрец, – это всё он.

Мудрец, сидевший в это время на столбе из песчаника в позе «лотос», даже не открыл глаза. В последнее время он часто «медитировал», как только начинались споры между Певцом и Храбрецом.

– А вот если бы связь была установлена, я мог бы ей сейчас рассказать о том, как русалки в озере ловят осенние листья, приносимые ветром, – вдохновенно вещал Певец, проводя руками по струнам лютни.

– Ей, конечно, позарез нужно это слышать в голове, когда она объясняет пятиклассникам особенности действия Мобилиарбуса, – хмыкнул Храбрец.

– Как нам объяснили, при ментальной связи «принимающая» сторона ощущает, насколько срочно и важно то, что хотят передать, и соответственно, если это несрочно и неважно, или же откровенно глупо, как в случае с русалками, то она может закрыться. Заняться ментальной болтовней всегда можно позже, – вмешался в беседу Мудрец, не раскрывая глаз.

– Так чего же ты тогда был против? – воскликнул Певец.

– Потому что, и я удивляюсь, что я должен вообще это объяснять, сильные всплески эмоций, такие как, например, страх, передаются и воспринимаются сразу. А у нас тут последнее время так и плещутся разнообразные сильные эмоции, как радужная форель в ручье Золотая Плеть. Кстати, можно этих бабочек локализовать наконец? Они меня отвлекают.

Мудрец открыл глаза и спрыгнул со столба на землю, где стояли Певец и Храбрец. Обращаясь к последнему, Мудрец сказал:

– Давай вдвоём. Кстати, почему они сейчас здесь?

– Потому что кое-кто волнуется из-за сегодняшней встречи с Гертрудой, – ответил тот, со значением поглядывая на Певца. – Да. Давай вдвоём.

Оба вытащили палочки и направили на хаотически порхающих вокруг столбов и деревьев бабочек. Стремительный вихрь закружил их, сгоняя в воронку, и отнёс к Певцу. Тот со вздохом ухватил вихрь за «хвост», смотал в клубок и засунул за пояс.

– Это всё мне, надо полагать?

– Да, всё тебе. Можешь их воспевать и даже выводить на прогулки, но только не выпускать. И ты сам, когда рядом Гертруда, прячешься за стену огня и не высовываешься.

– Но я же…

– Иначе свяжем!

Так что, несколько часов спустя, когда Седрик встретился со своей наставницей, его ипостась Певец с вихрем бабочек за поясом находилась где-то в глубинах внутреннего ландшафта (и, вполне возможно, сочиняла там баллады). Зато Седрик, без тени волнения, вошёл в Круг Камней на плато одного из холмов, что расположены на полпути между Хогсмидом и Хогвартсом. Солнце к этому времени и вовсе разошлось: Седрик скинул свой плащ, оставшись в одной тунике и бриджах. Он заплёл свои длинные волосы в косу и подставил лицо солнцу. Пока он ждал появления Гертруды, он мысленно вернулся на две недели назад, когда ночью первого октября, при убывающей луне, в день без малейшего намёка на сакральность, в этом же месте она стояла перед ним, освещённая бликами костра и произносила ритуальные слова:

«Я, Гертруда, урождённая Госхок, беру тебя, Седрик де Сен-Клер, в ученики, чтобы поведать тебе о тайнах Огня, известных мне. Пока ты проходишь обучение, ты под моей защитой». После чего она сказала «Флаграте!» и прочертила в воздухе огненную половину руны партнёрства. Она не предупреждала заранее Седрика об этом, но он сразу понял, что от него ожидалось. «Я, Седрик де Сен-Клер, поступаю в ученичество и принимаю защиту от вас, Гертруда Госхок. Флаграте!» И он прочертил вторую половину руны в воздухе. Законченная руна вспыхнула, затем превратилась в крошечного огненного дракона (Седрик удивился тому, насколько он был похож на его патронуса) и рассыпалась каскадом искр. А потом его новоиспечённая наставница, стараясь сохранять загадочность и не хихикать при этом (Седрик уже знал, что профессор Госхок могла порой сорваться в ответственные моменты), озвучила три древних принципа постижении стихии. Голос наставницы зазвучал в его голове:

– Каждый день взывай к стихии своей. Смотри на неё, слушай, прикасайся к ней. Познай историю и тайны её, не будь равнодушен к её движению во времени и пространстве, читай узоры её. Касайся её своим волшебством и щедро отплатит она тебе.

Познавая историю и тайны огня в магических библиотеках Британии, Седрик читал про животных, связанных с огнём, трактаты о стихиях, сочинения о вулканах, хроники о великих пожарах и множество других вещей, которые удавалось найти в рукописях и книгах, написанных как чародеями, так и магглами. Пришлось подтянуть латынь – солидная часть интересующих его манускриптов была написана на ней. Недавно он жаловался Перенель, с которой обязательно находил время поболтать, когда наведывался в Гринграсский замок, что даже песни сочиняются теперь с припевами на латыни. Та ответила, что это ещё не повод переживать. Вот когда и куплеты скатятся в латынь…

– Daydreaming?[2]

Голос Гертруды мгновенно вернул Седрика в настоящее, и он немедленно выхватил палочку, но всё равно опоздал. Гертруда уже произнесла «Инкарцерус», и Седрика опутали верёвки. Сосредоточившись, он мысленно произнёс «Фините Инкантатем», но снять заклинание ему не удалось. Тогда он принялся рассматривать, чем же его связали. Верёвки переливались, как угли в костре, и даже испускали тепло – Седрик уже начинал ощущать его сквозь тонкую ткань туники. Кое-где, в местах, где они впивались туже, уже начал появляться дымок. Так, подумал Седрик, игнорируя дискомфорт от верёвок, какое же тут уточнение? Тлеющие угли? Потухающий костёр? Он взглянул на Гертруду, которая с улыбкой следила за ним. Ах вот как… Саламандра, её патронус. Представляя себе верёвку, по ощущениям напоминающую саламандру, он снова произнёс «Фините Инкантатем» и на этот раз ему удалось сбросить чары.

– Ненавижу быть связанным.

– Тем больше причин научиться быстро снимать Инкарцерус! Попробуем ещё раз?

– Сейчас, разберусь только со следами от ваших саламандровых верёвок. Репаро!

Работа с Фините Инкантатем была у них чем-то вроде магической разминки. Прервать свои чары при помощи этого заклинания было несложно: большинство магов легко справлялись с этой задачей, даже без палочки и безмолвно. Гораздо сложнее было «зафинитить», как говорили ученики Хогвартса, чужие чары, особенно модифицированные. Для этого нужно было понять характер уточнения. Для некоторых заклинаний имелись свои противочары, работавшие гораздо лучше, например, Нокс отменял Лумос, но таких пар существовало крайне мало. Для этого отвратительного Инкарцеруса надо бы придумать контрзаклинание, пришло в голову Седрику. А когда они закончили тренировать Фините Инкантатем, он решился на давно волновавший его вопрос.

– Гертруда, я всё хотел спросить…