![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 47 страниц)
Глава восьмая
Убраться восвояси? Как бы не так! Я твердо вознамерился наутро возобновить осмотр дома. Итак, по правой половине я проходил два раза в день. С недавних пор, едва проснувшись (в час наиболее благоприятный по нескольким причинам), я неизменно обнаруживал хозяина у входа в спальню в позе провожатого. Его недремлющее око мне предстояло перехитрить.
На ужин появился свежий хлеб и даже несколько перебродившее вино, благодаря которому старик слегка разговорился. Он толковал о чем-то отвлеченном и среди прочего, увы, о лучших образцах словесности латинской. Излишне говорить, сколь много занимала меня подобная беседа. И лишь когда наш разговор коснулся Франции или чего-то там французского, хозяин порывисто схватил меня за руку и прошептал:
– Париж, ах, Париж!..
Париж, являвшийся общеизвестной Меккой для всякого высокородного южанина, как видно, вызывал у старика особенно приятные, а может, неприятные воспоминанья. Затем хозяин снова погрузился в обычное молчание.
Взяв масляную лампу, он, как всегда, довел меня до спальни. Замечу, коль скоро я упомянул о лампе, что, кроме той, которую он постоянно носил с собой, других светильников или свечей в его жилище вовсе не было. Поэтому, ступив в свою обитель, я тотчас окунулся в непроглядный мрак. И все бы ничего, покуда длилась долгая усталость: едва укрывшись, я моментально засыпал. Когда ж от вынужденного безделья я стал страдать бессонницей, очередная ночь казалась нестерпимой. Собственные спички я перевел давным-давно, а в доме сохранился мизерный запас. Я взял привычку оставлять отпахнутыми ставни, надолго заручаясь мерклым лунным светом. По счастью, луна склонялась низко, и я надеялся на скорую ее поддержку. Так и случилось: в ту ночь луна приветливо мигнула мне косым лучом и тут же скрылась за чернильным облаком. Короткого приветствия было довольно, чтобы окрасить комнату размытым призрачным свечением.
Глубокой ночью я лежал с открытыми глазами, в унынии рассматривая небо, охваченное оконной рамой, как вдруг услышал легкий скрежет. Я не придал ему значения, ведь в доме безраздельно властвовали древесные жучки и мыши. Но скрежет повторился где-то рядом с величавым шкапом из резного дуба (до этого я не заглядывал туда ни разу). Я все еще лежал в полудремоте, и вот уже отчетливо до слуха моего донесся негромкий шорох, а вслед за ним протяжный скрип сильнее первых двух, почти что треск. Конечно, мыши. И все же этот шум мне показался необычным. Сон мигом улетучился, его сменил неясный трепет. Ах, если бы сюда хоть пару спичек!
Немного погодя по комнате прошелестело мягкое дыхание. Наверно, дуновенье ветра; но в тот момент я был готов поклясться, что подлинно услышал вздох живого существа. Как будто в подтверждение моей догадки стих ветер, и в могильной тишине, в невероятном нервном напряжении, я снова различил тончайший шелест мерного дыханья. Под зычный лязг пружин я резко приподнялся. Если меня и впрямь подстерегала скрытая опасность, я должен смело ей пойти навстречу. Чуть выждав, я шагнул к стенному шкапу, ни жив ни мертв от страха.
Шорох или его подобие умолкли, как только я поднялся. Сжимая пистолет, который по привычке держал все время при себе, я отворил расшатанные створки. В полумраке я разглядел лишь облупившуюся штукатурку. Из деревянных полок в шифоньере осталась только верхняя, и та осела на своей опоре и накось перечеркивала внутреннюю полость; других же поперечин и след простыл. Короче, ничего приметного. Но что-то мне подсказывало: я не ошибся. Нетрудно было допустить, что в этом доме-замке и в стенках мебели скрывались тайные ходы. Я, как сумел, ощупал задник шкапа, не обнаружив ничего сомнительного.
Как быть? Мне не терпелось возобновить свой поиск на следующий день. Я лег в постель и попытался объяснить случившееся чрезмерной впечатлительностью или воздействием вина. Однако в глубине я чувствовал, что дело обстоит совсем иначе, и не сомкнул уж глаз до самого рассвета. Ночное происшествие лишь подстегнуло мою решимость без промедления обследовать весь дом.
Наутро я старался двигаться как можно тише и был вознагражден: за дверью старика не оказалось. Хоть слух его (как и другие чувства) и отличался редкой остротой, он все равно не должен был меня услышать. Впрочем, я мог и заблуждаться.
На всякий случай, теперь уже при свете дня, я осмотрел старинный шкап. Безрезультатно. В гостиной, о которой говорилось выше, я поискал глазами дверь соседней комнаты со стороны стенного шкапа. Ведь эта комната наверняка существовала. Дверь спальни находилась левее середины, и в нужном направлении стена была глухой. Значит, в ту комнату отсюда не попасть. Требовалось по крайней мере представить схему данной части дома, чтобы найти искомый вход. Не так-то это было просто. Свернув направо, я обнаружил сплошную, неприступную перегородку. К тому же в большинстве своем все комнаты располагались одна вослед другой, поэтому, меняя направление, я рисковал довольно скоро сбиться с верного пути. Но не отчаивался и продвигался быстрым шагом к заветной комнате, не дожидаясь, пока передо мною вырастет фигура старика.
Попробовал пройти в соседнее с гостиной помещение, которое могло смыкаться с нужной комнатой. Против ожиданий, в него нельзя было попасть через балконный переход. Со второй попытки я все же оказался в этом месте, но описал огромный крюк и даже заблудился поначалу. Как я и думал, стена (тянувшаяся сквозь толщу поперечной кладки) и здесь была глухой. Но что гораздо хуже – глухой была и смежная перегородка Пришлось выписывать замысловатые зигзаги, чтобы дойти до следующей по порядку комнаты. И здесь меня ждало сплошное разочарование. Чем больше я петлял, тем меньше понимал, где нахожусь. Когда же под конец перешагнул порог четвертой комнаты, сказать с уверенностью, какой стены придерживался, я не мог. Впрочем, тут обошлось без путаницы, поскольку комната, большой заброшенный чулан, имела лишь один дверной проем – тот самый, через который я вошел. Какой бы ни была «моя» стена, я и на сей раз оказался в тупике.
Все: дальше не пройти. По моим расчетам, анфилада прерывалась в этом месте просторным помещением (а именно широким коридором, украшенным оленьими рогами). Я обливался холодным потом; голова шла кругом. Вернувшись в отправную точку, я окончательно восстановил в уме запутанное направление стены. Мне предстояло снова обогнуть то место, но с дальнего конца.
Огромный коридор, казалось, замыкал своими внутренними переборками передние покои обеих анфилад; одну из них я одолел, в другую, помимо прочих, входила спальня и соседняя с ней комната. Лишь в глубине, за выступами анфилад, располагалась маленькая дверь. Я призадумался, не зная, вступить ли в эту третью и незнакомую мне вереницу комнат, ведь там могла быть комната хозяина. От полукруглой дверцы с зеркальными сверкающими створками повеяло такой интимностью, что я непроизвольно замер на пороге. Затем набрался смелости и медленно вошел.
Подобие прихожей, но не заброшенной. Полузадернуты гардины, закрыты ставни. Два мягких стула у пристенных столиков цветного мрамора; на них разложены какие-то предметы. Воздух пропитан теплым духом человека. Возможно, где-то рядом логовище старика. Я вновь заколебался. Недолго вслушивался – кругом ни звука. И я пошел вперед, тем более что обнаружил дверь: быть может, она и приведет меня к желанной цели.
Комната была освещена и выглядела холодней и неустроеннее предыдущей. Мебели почти не видно. На стенах дорогой, но обветшалый штоф, обшарпанный ковер у входа. Добавим к этому три позлащенных канделябра с надломанными ручками и кособокий круглый стол. Похоже, проходная комната. За ней предположительно последует еще одна, возможно, занятая в эту самую минуту. Я находился в центральной анфиладе; напротив – дверь, которая должна была открыть мне доступ к месту моих настойчивых исканий. Итак, я был у цели и, не раздумывая боле, легонечко толкнул означенную дверь.
Глава девятая
Подобно первой, эта комната была объята полумраком, хоть света и хватало, чтобы осмотреться. Пока неясным оставалось ее предназначение. Здесь я увидел то, чего, пожалуй, в доме не было нигде, а именно: предметы обиходной обстановки, которыми, по видимости, постоянно пользовались: утробистый комод, старинный инкрустированный туалетный столик, полуоткрытая конторка, забитая бумагой и прочей канцелярией. Господствующим цветом в комнате был желтый; им изобиловали стены, обивка мебели, напольные ковры. Повсюду был разлит все тот же тонкий запах человека. Теперь я будто подошел к его источнику. Насторожился, однако быстро понял, что в покое не было других дверей, поэтому поблизости никто не мог скрываться. Скорее, меня застигнут, продвигаясь следом, значит, надежд на бегство нет. Но раз уж я сюда вошел, то, невзирая ни на что, решил остаться.
Первым делом я осмотрел ту стену, которую считал перегородкой между моей и этой комнатой. В нее вминался мощный гардероб со створками, расписанными под буйную растительность. Похоже, он располагался напротив моего стенного шкапа. Открыв его, я поначалу не заметил ничего особенного. Вот только улетучились куда-то полки – торчали в полном одиночестве осиротелые штырьки. И, словно не удовлетворившись, мой взгляд упал на две доски, небрежно прислоненные к комоду, как будто лишь на время. Они и были полками из гардероба.
Все говорило мне о том, что оба шкапа срослись спина к спине, скрывая тайный ход. Осталось выискать его.
Возобновив осмотр, я обнаружил, что задняя перегородка заходит внутрь на толщину брусков, прибитых по углам. Но где запрятан механизм, сдвигавший в сторону отрезок стенки (если, конечно, здесь применено традиционное приспособленье)? В недрах гардероба я не приметил ни одной зацепки для пальца иль руки. Зато, взглянув на боковые стойки, увидел необычный гвоздь, торчавший явно не на месте. Я попытался надавить на шляпку сверху или сбоку, но металлический пупырышек не поддавался. Тогда мне удалось поддеть его ногтями, и шляпка вылезла наружу. Одновременно от верхней части стойки бесшумно отвалился деревянный кубик, обнаживший металлическую кнопку. Она послушно уступила ровному нажиму: медленно и тихо стала поворачиваться стенка шкапа, но не на своей оси, а с помощью искусно вделанных петель, благодаря которым, подобно створке, должна была открыться прямо на меня. С тревогой я ожидал, когда же механизм закончит поворот, не исключая, что ход мог вывести в другую комнату. Но нет: за переборкой предо мной открылась именно моя.
Последние сомнения рассеялись: ночное происшествие – не плод моей фантазии. Кто-то пытался подойти ко мне, пока я спал. Встревоженный пружинным лязгом, он удалился, так и не исполнив своего намеренья.
Только какого? И кто это мог быть, как не старик? В конце концов я сделал вывод (рассуждая здраво), что в доме жил один старик и лишь ему я должен приписать те мелкие приметы, которые указывали на постороннее присутствие. Второй вопрос я, следовательно, посчитал решенным. Первый мне предстояло разрешить. Но не сию минуту. Сейчас важнее поскорей уйти, не дожидаясь нежелательных сюрпризов. Дабы не вызвать подозрений, я надавил на кнопку механизма, вогнал на место гвоздь, и хитроумное устройство вернулось в прежнюю позицию.
Я направлялся к выходу, когда поверх неплотно сомкнутых гардин пробился солнца луч, сразив ярчайшим светом вещь, наброшенную на спинку кресла. Она невольно привлекла мое внимание. То был слегка потертый отрез богатой ткани, тафты или муара. Ткань показалась мне уже знакомой. Я судорожно рылся в памяти, как будто именно она должна была прийти мне на подмогу. Внезапно я ее узнал: муаровая шаль с портрета. Сказать по правде, я не до конца уверился в своей догадке (ведь сам портрет изрядно потемнел), однако чувствовал, что так оно и есть.
Непросто передать мое волнение. Значит, та женщина еще жива и, надо полагать, бывает в этой комнате. А легкий аромат – ее благоухание? Возможно, это лишь реликвия? Немного замечтавшись, я вообразил, что и живая она не будет походить на женщину, которую я как бы знал. Я говорил о ней с самим собою, словно она сошла с портрета, словно иною жизнью никогда и не жила.
С трепетом рассматривал я этот ничем не примечательный лоскут, который благоговейно возложил на место. Им зачарованный, я начисто забыл о том, что должен поскорее уходить. Привычное томительное чувство, что за тобою наблюдают, вновь вывело меня из неподвижности. Я обернулся: передо мной стоял старик.
Едва ли мне удастся описать его негодование. Хозяин был мрачнее тучи; взгляд полон бешеного гнева и лютой ненависти. Невыносимый взгляд. Прежде чем я успел пошевелиться, он бросился ко мне и, весь дрожа от ярости, схватил за руку. В неистовстве он дико скрежетал зубами. Ни разу мне не доводилось видеть подобного остервенения, почти нечеловеческого. Его свирепый вид наполнил душу леденящим ужасом. А это было лишь преддверие грядущей бури!
Когда, трясясь и запинаясь, старик заговорил, его слова вдруг полились с какой-то невообразимой легкостью.
– Сударь! – взревел он. – Я уж имел однажды случай указать на вашу вопиющую бесцеремонность. Ныне я во всеуслышание объявляю, что вы наглец, невежа и мошенник! Что ваши действия не выразить словами! Что... вы... вы... Вы незамедлительно покинете сей дом, клянусь! – и ну честить меня подобными любезностями.
Признаюсь, я готов был на него накинуться, но удержался по двум соображениям. Первое не делало мне чести: меня остановило присутствие собак. Увидев, как хозяин встряхнул пришельца, собаки грозно двинулись ко мне. Вторая, более достойная причина основывалась на чувствах уважения и благодарности, которые я продолжал испытывать к хозяину. И я безропотно сносил головомойку.
Тем временем старик, не церемонясь, толкал меня к двери. Я попытался его задобрить, измысливая небылицы о том, что заблудился в лабиринте комнат, но мой хозяин был не столь наивен, чтобы поверить в эти россказни. Мы вышли через анфиладу в коридор. Старик подвел меня к вершине лестницы и отпустил.
– Ступайте, сударь, ступайте сей же час, и да простит Господь вашу несносную назойливость! – сказал он внешне сдержанно, но оттого не менее зловеще.
Затем увлек меня с собой, и мы спустились в залу. Вместо того чтобы перекипеть, он все сильнее распалялся, хоть и держал себя в руках.
– Ступайте, ступайте же без промедления, – твердил он приглушенным голосом. Затем проворно сунул мне стоявшее в углу ружье и подтолкнул к дверям.
Теперь, однако, я, как никогда, хотел остаться и пребывал поэтому в немалом замешательстве. Ведь оставаться уместнее всего с согласия хозяина. Но, рассудив, что крайне странный способ, каким проник я в дом той первой ночью, вторжением едва ли назовешь (мне б не войти, когда бы этого не захотел хозяин), я преисполнился достойного смирения и обратился к старику в его же собственной манере:
– Извольте, сударь, я уйду (и я действительно шагнул к дверям), – но к вам, пришедшему на помощь незнакомцу в трудную минуту, я искренне питаю чувства благодарности и сохраню нежнейшие воспоминания об этом доме. И все же прежде постараюсь оправдаться, – прибавил я, – за то, что вы заслуженно назвали несносною бесцеремонностью или того похуже.
Все в том же духе, я с полной откровенностью заметил, что не вижу ничего предосудительного в моем желании пообстоятельнее узнать то место, куда меня забросила судьба («Вернее, ваше сумасбродство!» – прервал старик, зловеще усмехнувшись); а, во-вторых, он сам ни разу не препятствовал открыто моим передвижениям по дому.
Старик нетерпеливо выслушал мои резоны, ничуть его не тронувшие. Внезапно из долины донеслась ружейная пальба: там, видно, шла охота на такого же несчастного, как я, или заблудшую в горах скотину. Мы замерли. Довольно скоро залпы смолкли. В подобной ситуации они пришлись весьма ко времени. Прогнать меня из дома означало подвергнуть неминуемому риску; хозяин это понимал. С видом человека, который уступает по необходимости и знает, что незамедлительно раскается в своем великодушии, он заключил:
– Ну ладно, вот только как бы мне не пожалеть об этом! Однако, сударь, первая же выходка в подобном роде окажется для вас на самом деле роковой.
Промолвив это, хозяин удалился.
Ни много и ни мало: роковой! И все-таки я начал понимать: в речах хозяина напыщенными были лишь слова.
Я чувствовал себя на редкость неуютно. Заморосил холодный дождь, накрывший близлежащее нагорье. За ним угадывалась неоглядная долина, казавшаяся безмятежной. Стрелявшие, должно быть, отошли довольно далеко: глухие отзвуки ружейных залпов долетали с противоположной оконечности плато. Я понемногу успокоился.
И размышлял над утренней перипетией. Во пре со стариком я специально не упомянул о шкапе, хоть это и явилось бы моим полнейшим оправданием и вместе тягостным укором старику: тогда б его высокомерный гнев заметно поумерился. Но в интересах моих дальнейших разысканий я промолчал. Меня немало удивило загадочное поведение хозяина. Сначала, под покровом ночи, старик пытается проникнуть в мою комнату, а уж наутро готов прогнать меня из дома. Что за причина толкала старика? И почему именно ночью? Едва ли он намеревался причинить мне зло; будь у него на это веские мотивы, расправиться со мной он мог и по-другому. Явных доказательств его намерений пока что не было. Бесспорно, именно старик нажал на кнопку механизма потайного хода, но это не доказывало, что он хотел прокрасться в спальню. А если все же непрошеным полночным гостем был не он? Пустые домыслы! Ужели сами обстоятельства не выступали в роли доказательств? Иначе оставалось вновь предположить, что в доме существует загадочный жилец, скрывающийся от посторонних глаз.
При этой мысли у меня забилось сердце: кем мог быть тот второй жилец, как не?.. Ведь хозяин столь ревностно печется о каждой мелочи, принадлежавшей таинственной особе или его, а если до конца быть откровенным, ее касавшейся. Впрочем, оставим безрассудные предположения и возвратимся к нашей повести.
Я, как и прежде, блуждал в потемках. Дождавшись ночи, я уповал, что хоть она прольет немного света на эту тайну, и принял про себя коварное, но твердое решение не пасовать перед угрозами хозяина и продолжать свой поиск. Что именно я ожидал найти – нет смысла говорить: я этого и сам не ведал. Отныне я объявил хозяину негласную войну, точнее, приготовился к непримиримой, даже низкой распре, оправданной, как мне казалось, его подспудною двуликостью. Теперь мне следовало действовать с огромной осмотрительностью.
Глава десятая
Однако ночь прошла без приключений. Я принял всевозможные предосторожности, чтобы при случае застичь ночного визитера, и позаимствовал на кухне три из пяти или шести бесценных спичек, составлявших весь запас хозяина. Но и они не пригодились. Устав от изнурительного бденья, ближе к рассвету я заснул.
На следующее утро я собирался было продолжить поиск – поздно: за дверью меня уже поджидал мой вездесущий старец (как ни старался я передвигаться тише – все впустую). Пришлось следить за каждым шагом старика. Наконец я увидал, как он выходит вместе с псами и направляется, должно быть, в огород. Не мешкая, я устремился в левое крыло, под арку на вершине лестницы, туда, где хлопнула когда-то дверь.
На цыпочках поднялся но ступеням, решительно прошел по коридору, затем, сквозь вереницу комнат и следующий коридор, добрался до знакомой мне гостиной. Не останавливаясь, дабы не растратить свой порыв, я обогнул округлый выступ. Мои надежды оправдались: в простенном закутке я обнаружил приземистую дверцу с почерневшей росписью. Повсюду тихо. Я отворил таинственную дверь.
Поддерживать сплошную темноту в тех комнатах, где он бывал, по-видимому, входило в набор привычек моего хозяина. Я разглядел большое ложе с балдахином, довольно дряхлое, но сохранившее былую пышность. Так вот, постель на нем была разобрана! Неужто я попал в берлогу старика? Я не ступил и двух шагов, как слух мой поразил далекий, легкий шум. Что и говорить: расшатанные нервы, сумрачное место и угрызенья совести предельно обострили мои чувства.
Шорох напоминал поскрипывание половиц. Старик, похоже, поднимался по деревянной лестнице. С площадки он мог пойти в другую половину дома или направиться за мной и невзначай зайти сюда. Я ринулся к открытой двери и, затаив дыхание, прислушался. Первоначальный шорох прекратился; его сменило почти неуловимое шуршание, точнее, шарканье хозяйских туфель. Шум нарастал, и вскоре к нему присоединился отчетливый, царапающий перестук собачьих лап по деревянному настилу.
Сомнения отпали: он и его собаки шли прямо по моим следам. Скорее отступать. Да, но куда? А если я упрусь в тупик? Времени на размышленье не было. Я юркнул в первую попавшуюся дверь, ведущую в глубь дома.
Едва я притворил ее, не закрывая наглухо из опасения наделать много шума, как на пороге появился мой старик. Он озирался, явно озадаченный: наверно, помнил, что закрывал входную дверь, которая теперь была открыта. Я понимал, что медлить более нельзя: собаки, замешкавшиеся в прихожей, вот-вот догонят старика и то, что ускользнуло от него, от них не ускользнет. Оставив наблюдение за действиями старика, я принялся искать очередную дверь. Поскольку в той комнатушке не было ни одного окна, я двигался на ощупь вдоль стены и, к счастью, не наткнулся на препятствия (иначе неизбежно себя бы обнаружил). Другая дверь никак не открывалась под моим умеренным напором. Отчаянное положение. Звук стариковской поступи неумолимо приближался. Возможно, он припомнил, что закрывал и эту дверь.
Впоследствии я так и не узнал, подозревал ли он хоть что-нибудь в тот раз. Сейчас я склонен думать, что хозяина частенько подводила память. Скорей всего, старик забрел на эту половину дома но собственным делам. В противном случае он без особого труда нашел бы гостя и тщетны оказались бы любые ухищренья.
И все же выглядел он так, как будто гонится за мною по пятам. Не успевал я заходить в одну из комнат, а он уже переступал порог предшествующей. Не стану обрисовывать подробно мои замысловатые, а заодно подслеповатые блуждания по незнакомым комнатам, проходам и гостиным. Перенесусь без проволочек к двери чулана, куда загнал меня мой каверзный гонитель.
За дверью начиналась длинная крутая лестница, ничуть не шире толщины стены. Делать нечего, и я проворно зашагал по лестнице. Внизу располагался сводчатый подвал иль винный погребок; свет попадал в него из узкой зарешеченной щели, одной из тех, которые я видел, осматривая дом снаружи. В углу подвала вздымалась гора картофеля, пустившего зеленовато-пестрые ростки; в другом, на слое пакли, раскатилось с полдюжины румяных яблок. Возможно, это и являлось целью старика, если, конечно, у него вообще была какая-нибудь цель, помимо моей персоны. Так или иначе, я снова устремился в единственный проход, черневший в глубине подвала. И снова оказался на ступеньках полуразбитой лестницы, покрытой плесенью. В какое сумрачное подземелье я спускался? Сойдя на несколько ступеней, я замер, напрягая слух: старик, не торопясь, спускался по первой лесенке. Из-за собак мне нужно было оторваться от него как можно дальше. Я поспешил вперед.
В подземелье растекалась густая темнота, теснимая отчасти худосочным светом, сползавшим вниз из лестничного жерла. При этом малосильном освещении я рассмотрел подобье склепа с сырыми стенами, подернутыми бледным мхом и редкими пучками почти белесого венериного волоса. Два черных зева расходились из пещеры ижицей. Ни тот и ни другой мне не сулили никакого утешенья. В этот момент над головой раздался приглушенный звук: наверное, хозяин вышел из подвала. Поднявшись, я убедился, что подвал пустой. Значит, он отказался от погони, мнимой или настоящей.
Но я не очень-то от этого выигрывал; важнее отыскать другой маршрут, чтобы не возвращаться пройденным путем. Меня обуревало любопытство; коль скоро представлялся такой удобный случай, я захотел исследовать подземные ходы, а там, как знать, и выбраться на волю.
Наобум я двинулся по левому пути, напоминавшему расширенный подземный лаз, но не мощеный, а утрамбованный. Меня приободряли не столько пистолет (он мало бы на что сгодился в этой теми), сколько те самые три спички, которые при надобности я смог бы запалить и, уж конечно, должен был беречь на крайний случай. И все же я забеспокоился, когда, пройдя немного и прислонившись к скользкой стенке, понял, что коридор неумолимо уходит вглубь. Но я продолжил спуск и не скажу, каков он был и сколько длился. По малом времени я вдруг почувствовал, что нахожусь в просторном месте. Пришлось пожертвовать одной из спичек. Передо мной возникла обширная пещера со множеством ослизлых сталактитов. При свете догоравшей спички я различил неподалеку третью лестницу, тонувшую в подземной бездне, и снова погрузился в непроглядный мрак.
Не скрою: я слегка опешил. Но завладевший мной порыв (нечто гораздо большее, чем просто любопытство) взял верх. Вслепую я устремился и по этой лестнице. Казалось, у вероломно скошенных ступеней нет конца, однако и они иссякли. Тогда, словно в награду за мое долгоупорство, откуда-то забрезжил слабый свет, а может, это было лишь его предчувствием. Пройдя по галерее и повернув за поворот, я различил в неясной дали клочок мерцающего неба сквозь узкую расселину в скале. Наконец я подошел к ней и кое-как взобрался по завалу из стволов, камней и дерна.
Человеку там вовсе не пройти. Вид, открывавшийся оттуда на долину, немного отличался от привычной для меня картины. Исчезли заслонявшие обзор возвышенности. Я оказался в недрах не только дома, но и самих гор.
Расселина посапывала хладным сквозняком. Я медленно спустился и пристальнее осмотрел ее внутри. Широкий раструб галереи обрамляли блестящие от влаги стены. И стены, и земля пестрели липкими, разбухшими наростами – отвратными на вид грибами; испуганно метнулась из-под ног невиданных размеров алебастровая ящерица или другая омерзительная тварь.
Ближе к середине галереи я обнаружил прежде не замеченный глубокий сводчатый проем, проделанный в скале. В проем вела старинная, обитая железом дверь – сейчас она была открыта внутрь – со смотровым отверстием и маленькой решеткой. Дверь темницы. Возможно, предки моего хозяина держали в этом леденящем кровь узилище своих непобежденных недругов. Темница пучилась тяжелым сумраком, не пропускавшим блеклый свет расселины.