![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 47 страниц)
Джамбаттиста удивился, найдя приоткрытой калитку в сад, который он привык считать hortus conclusus [61] 61
Запертым садом ( лат.). (Песнь песней 4, 12).
[Закрыть], местом, полным чудес. Поскольку он был и оставался сорванцом, то, не раздумывая, толкнул калитку, обернулся, чтобы кликнуть кого-нибудь из товарищей и вместе совершить вторжение, но передумал и в одиночку ступил на запретную территорию.
Тут калитка за ним тихонечко и закрылась. Мальчик удивился, посмотрел по сторонам и обнаружил сидящего на ограде Марио.
– Ага, попался, – чуть сдавленным, деланно-ласковым голосом сказал тот. – Шучу. Мы ведь, кажется, знакомы?
Мальчик не ответил.
– Безусловно знакомы. Ведь ты Джамбаттиста, и не вздумай это отрицать. За свой дерзкий поступок ты заслуживаешь... заслуживаешь... конфет. Любишь конфеты?
Малыш хмыкнул.
– Только с собой у меня их нет, – продолжал Марио. – Зайдем в дом... Ты боишься? Не бойся.
Мальчик, все еще испуганный, покорно поплелся за ним к дому. Чтобы подняться в жилые комнаты, нужно было пройти мимо подвала и уж там... Да, лихорадочно думал Марио, если б я не решился до сих пор, то сейчас бы все равно решился – и место подходящее, и момент!
Чтобы лучше понять ход его мыслей, следует пояснить, что в подвале имелась непонятного назначения каморка, неизвестная редким посетителям дома; узкий вход в нее с незапамятных времен скрывала огромная поленница. Мальчика ничего не стоит туда затащить, убить, тут же закопать, и дело с концом.
– Да ты, кажется, трусишка.
– Кто – я? – спросил Джамбаттиста, снова принимая свой прежний, независимый и нагловатый вид.
– Спорим, тебе не хватит смелости сюда войти!
– Ты что, спятил? – бросил тот, бесстрашно ринувшись в темный подвал.
Марио последовал за ним.
– Ай да Джамбаттиста! Может, ты и сюда не побоишься войти?
– Куда?
– А вот сюда, не видишь разве дверку?
– Подумаешь, запросто. – И толкнул дверцу...
13(Неожиданный эпилог, перечеркивающий все повествование)
– Остановись!
– Что?
– Остановись!
– Остановиться в такой решающий момент?
– Чем же он такой решающий?
– Ну, знаешь ли! Сам, можно сказать, настроил меня на это дело, а теперь явился, чтобы помешать.
– Третий раз повторяю, остановись. Считай, что зря потратил время.
– Не соблаговолишь ли объяснить?
– Помнишь знаменитого историка, увидевшего отражение близкой революции в глазах рабочего, который толкал перед собой тачку?
– Смутно.
– На том спасибо, учитывая твое дремучее невежество.
– Ну?
– Как раз сейчас, когда ты придумал эту смехотворную и к тому же несвоевременную ловушку (за калиткой, если не ошибаюсь, остался дружок твоего Джамбаттисты), в твоих глазах я читаю все, что должно знать – сегодня и всегда.
– Хватит говорить загадками, выкладывай начистоту.
– Дорогой мой, обычные скучные мысли не выкладывают (раз – и готово), их, если хочешь знать, высказывают (неторопливо, с необходимой долей горечи).
– Тогда высказывай.
– Ты никогда не сможешь этого сделать.
– Чего этого?
– «Убить мальчонку Джамбаттисту»... Никого ты не убьешь.
– Хочешь сказать, я не создан для поступка?
– Ни для чего ты не создан, и вообще ты не создан пока, создание твое еще впереди.
– О, наконец-то ты заговорил понятно. И убедительно. Единственное «но»: если ты все это знал – а ты ведь знал, полагаю?..
– Конечно, знал. Хочешь не хочешь, но каждому время от времени приходится подвергать испытанию смелость – свою собственную либо чужую.
– И еще одно...
– Одно – что?
– Еще одно «но».
– Хватит с тебя и одного. Ты же говорил, что будет только одно!
– Ладно. Тогда позволь спросить, не слишком ли резко обрывается наша глупая история?
– Таков окончательный приговор. Вспомни своего фермера, управителя, управляющего – или как ты там его называешь.
– При чем тут фермер?
– Когда ты приезжаешь в деревню и требуешь от него денег или спрашиваешь, хорош ли был урожай, что он отвечает?
– Ответ всегда один и тот же: «На нет и суда нет».
– Вот и я говорю то же самое. И еще: не забудь, что эта наша история, как бы глупа она ни была, – цепь сплошных случайностей, дело случая.
– О Господи, значит, ты думаешь?..
– Я уверен.
– И еще один вопрос, прежде чем поставить точку и считать разговор исчерпанным: на что – самое большее – я, по-твоему, способен, в смысле поступка?
– Разжиться козырем (из самых мелких), угостить конфетами мальчика по имени Джамбаттиста, жениться на его сестричке.
Перевод Е. Дмитриевой
ФРАГМЕНТ, ЛИШЕННЫЙ СМЫСЛА
– Какого черта ты притащилась? – заорал я в исступлении. (Она приехала совсем недавно, и я встретил ее жуткой сценой, от которой все еще не мог отойти.)
– Ради тебя, – ответила она спокойно.
– Вообразила, будто я нуждаюсь в твоем присутствии?
– Не то чтобы в присутствии – во мне.
– С чего это вдруг?
– Так.
– Почувствовала, значит?
– Допустим.
– Тогда почему раньше не приехала?
– Потому что раньше не чувствовала. К тому же ты так быстро уехал, что я поняла: тебе надо побыть некоторое время одному... Ну да что там, как все славно, правда?
– Неужели?
– Ого, да ты уже больше не споришь, значит, я действительно была тебе нужна?
– Откуда это ты взяла? – снова взорвался я, кусая от ярости губы. – Ну хорошо, представим на мгновение, что ты и впрямь мне нужна. Признайся, разве ты приехала бы только поэтому?
– Ну, и потому еще, что мне самой...
– Прелестно, ай да ответ!
– Но, – заметила она рассудительно, – то, что я была тебе нужна, еще ничего б не значило, если бы ты тоже не был мне нужен.
– Да вы только послушайте: говорит как по писаному! А вообще-то, – просопел я, – я вижу, ты подобрела: кое-что уже соображаешь, терпения поприбавилось. С чего это вдруг?
– Разве я не могла успокоиться и прийти в себя за все то время, что была одна?
– А я как сейчас помню, что передо мной была настоящая гадюка.
– Может быть, может быть. Но однако же я здесь.
– Здесь-то здесь, да этого еще мало. Обойдусь и без тебя!
– Ну-ну, я тебя понимаю: ты снова погрузился в холостяцкую жизнь – конечно, в чем-то она удобнее. И естественно, пока ты опять не привык ко мне или еще к какой-нибудь...
– Глянь-ка, мы еще и рассуждаем, да как складно! Знай: этим ты только все портишь. Последний раз тебя спрашиваю: с чего это ты такая паинька?
– Что-то я не понимаю: гадюка тебе не по душе, паинька тоже. Странно.
– Ничего странного, черт побери! Я так привык к тому, что ты постоянно меня изводишь и унижаешь, что, когда по чистой случайности этого не происходит, я настораживаюсь и жду подвоха.
– Значит, ты подозреваешь, будто я прикидываюсь такой тихоней, а на самом деле затаила какую-нибудь гадость?
– Не подозреваю, а уверен! Ну, почти уверен.
– Боже правый, это мне за грехи. Ладно, давай дальше.
– А дальше вот что. Я могу сказать, почему ты со мной такая паинька: потому что ты мне изменяешь!
– Я так и думала, что ты так подумаешь.
– Не морочь мне голову всякой белибердой. Это правда?
– Нет.
– Нет? Подойди к свету, посмотри на меня... Это правда?
– Нет. А позволь узнать, с кем это я должна тебе изменять?
– Не строй из себя дурочку: с Амброджо.
– С каким Амброджо?
– Ты прекрасно знаешь, с каким! С мужем твоей дражайшей подруги Анны.
– Ах да, конечно. Я догадывалась. Фу-ты, нелепица какая!
– Нелепица?
– Нашел на кого подумать: рожица с кулачок, весь сморщенный, а рот-то, рот как у мышонка!
– Ну и что?
– А то, что мне нравятся лица крупные, благородные, как у тебя.
– Ты считаешь, я все это вот так вот проглочу и не поморщусь? Разок попробовать готова каждая... даже лучше, если... Но я-то знаю: чтобы ты сделалась таким ангелочком, одного мимолетного грешка еще мало. Нет, здесь другое. Ты нутром чувствуешь, что виновата передо мной. А все потому, что, видит Бог, ты счастлива с ним. Все потому, что изменяешь мне, да, изменяешь!.. А коли так, то я снова спрашиваю: что заставило тебя приехать? Жалость? Долг?
Словом, как это часто случается в пылу ярости, давнишнее подозрение обернулось вдруг поводом, зацепкой. В одно мгновение я осознал, не без внутреннего смятения, что пустячная с виду зацепка становилась, уже стала для меня чем-то крайне существенным, жизненно важным. Теперь мне казалось, что я не успокоюсь, пока не выясню все до конца: изменяла она мне, изменяет?
Я принялся рассуждать: такая возможность, сказал я себе, в принципе была вполне вероятна, то есть, по сути, оставалась пока на уровне допущения, а следовательно, могла быть и одной из наименее вероятных. И ни к чему не вела (попытка рассуждать). Одновременно я думал о том, что все равно не смогу получить документального или свидетельского подтверждения своей догадки и что в лучшем случае вынужден буду довольствоваться стилистическим или текстовым анализом. Я схватил эту женщину за хрупкие плечики, такие нежные и гибкие, что, казалось, они вот-вот книгоподобно сложатся на груди, и жадно впился в нее взглядом.
– Ты изменяешь мне с Амброджо?
– Я же сказала: нет.
– А с другими? – (Но допустить, что она изменяла мне с другими, было еще невероятнее; думать так было гнусно и дико.)
– Нет.
– Может, что-нибудь добавишь?
– А что тут добавлять?
– Еще есть время оправдаться.
– В чем?
– Значит, все-таки ты виновата?
– Наоборот: совершенно невинна.
– Невинность всегда боязлива, невинный оправдывается, виноватый – никогда... Посмотри, посмотри мне в глаза.
– Смотрю. Только напоминаю, что этот опыт мы уже проводили.
Но что же мелькнуло в ее глазах? Пустота? Страх? Или низость? С одной стороны, точнее, с одной точки зрения, ее глаза светились чистотой и непорочностью, с другой... Разве не была эта смесь благородства, независимости, чуть ли не великодушного вызова, униженной гордости и почти ужаса свойственна любому человеческому взгляду? И еще: было или не было того, чего я боялся (хотя, может, это и не совсем подходящий глагол) всем своим нутром?
– Амброджо? – крикнул я.
– Амброджо! – бросила она отрывисто. Но в ее ответе не прозвучало ясной интонации, скорее в нем чувствовалась усталость.
И тут я наконец понял, что ни ее глаза, ни слова, ни мои трижды проницательные наблюдения ничего мне не дадут. Ответ таился не в ней, а во мне. Во мне самом, если и не на мой конкретный вопрос, мучивший меня еще несколько минут назад (первоначальное раздражение прошло, и во мне уже не было прежней желчности), то хотя бы на вопрос, касающийся общей ситуации, показателем которой, вернее, показателем зыбкости которой он стал... Как быть: может, и впрямь прогнать эту женщину подальше от себя? Или принять ее со всей ее двойственностью, ненадежностью, неопределенностью (что, с другой стороны, могло быть плодом моей фантазии)? Мне, и только мне, надлежало решить это. Помощи ждать было неоткуда, да и не от кого. Но именно решить-то я и не мог.
Я резко оттолкнул ее, однако успел подхватить, не дав удариться о кровать. Тут я разразился почти истерическим смехом.
– Амброджо! И ты подумала... ты подумала... Да плевать я хотел на этого Амброджо!
– Что ж, тем лучше, – небрежно проронила она в ответ.
– Э, нет, дорогая. – Тут я почувствовал, что почему-то заговорил шепотом, и снова перешел на крик.
– Ты что, действительно такая бестолочь? А может, ты того?.. Или снова издеваешься надо мной? Как ты не понимаешь, что могла и должна была приехать только при одном условии, с одним только даром в руках? Да, твой приезд имел бы смысл только в том случае, если бы ты принесла мне любовь!
– А с чего ты взял, что я не принесла тебе любовь?
Так она обычно отвечала в наши лучшие времена; это было уже чересчур! И не столько чересчур дерзко или нагло с ее стороны, сколько чересчур подходяще, то есть удобно для меня. Сейчас объясню. Я уже давно задумал и готовился как бы самоупраздниться, погрузиться на дно сумрачной действительности. Иными словами, я решил жить сегодняшним днем, превозмогая пока еще насущную для меня потребность упорядочивать вещи и события, толковать и предсказывать их ход (бесполезный и опасный багаж). Если же я еще не дошел или не сумел дойти в этом до конца, то единственно потому, что мне не представилось, скажем так, достаточно приемлемой возможности. И вот эта долгожданная возможность или подходящий случай наконец представлялись мне. В определенном смысле это был исключительный, решающий случай. От него могла зависеть и моя дальнейшая жизнь, коль скоро она была замешана в этой истории. Правда, все это казалось мне слишком уж легко и доступно. Так что же, воспользоваться этой возможностью или с негодованием от нее отказаться?
Я знаю, что поступил как трус. Хотя нет, меня скорее даже осенило (я действительно мог бы разом сбросить с себя свою дряблую ношу, свою гордыню). Судите сами: ведь все, что я сейчас так сбивчиво рассказываю, произошло каких-нибудь полчаса назад... Короче говоря, схватил я эту мою или не мою женщину и принялся неистово целовать. Она вся обмякла в моих объятиях и лишь привычно пробормотала: «Дурачок, дурачок!», далее – как обычно.
Но я все же не уверен, что был и остаюсь «дурачком». С другой стороны, я не хочу сказать, что она и вправду изменяет мне с этим Амброджо, нет, я хочу сказать... Что же я хочу сказать? Пожалуй, и я подчеркиваю эту мысль, иначе она показалась бы слишком поверхностной, вот что: если бы отречению от гордыни сопутствовали столь сладостные обстоятельства...
Перевод Г. Киселева
СМЕХ
1Господин Т., как, впрочем, любой из нас, никогда не видел наемных убийц вблизи. Да и этого малого, что находился сейчас перед ним (появившись с должной таинственностью и должными предосторожностями), оказалось непросто заполучить, и если бы не помощь кое-кого из влиятельных людей...
Даже смешно, до чего он был похож на человека своей профессии, на наемного убийцу, каким мы все его представляем: в новенькой шляпе, надвинутой на глаза, в начищенных до блеска сапожках со скрипом, из нагрудного кармана выглядывает платок, развалистая походка и так далее. Но от этого его наружность, первое впечатление, которое он производил, не были менее страшными, менее угрожающими: одни глаза чего стоили – с поволокой и в то же время пронзительные, да и умные, ничего не скажешь, жестоко-озорные.
Он приблизился, настороженно ступая, сел на подлокотник кресла и вопросительно вскинул подбородок: дескать, что там у вас, выкладывайте.
– Я имею удовольствие видеть?.. – церемонно поинтересовался Т.
– Точно, он самый. Ну?
– Мне нужна ваша помощь.
– Нетрудно догадаться. Кого будем пускать в расход?
– О Боже! Вы меня пугаете. Неужели нельзя говорить обтекаемо?
– А зачем?
– Понимаю, понимаю. Ведь иначе...
– Иначе я не был бы тем, кто есть. Ну и кого же?
– Если вопрос стоит так...
– Так, так!
– Меня.
Уже упомянутые глаза наемного убийцы озарились на миг веселыми искорками, а может, терпеливым пониманием, словно перед ним была капризная женщина или ребенок. Но только на миг.
– Вас, вы сказали? То есть я должен пустить в расход вас самих?
– Вы не ослышались.
– А за что? – спросил наемный убийца равнодушным голосом, без тени удивления.
– Это мое дело.
– Точно, дело ваше.
– Я не хочу больше жить. Ясно?
– Яснее некуда, – признал наемный убийца. – А какие условия?
– Гм. Сколько вы берете за свои услуги?
– Пять миллионов.
– Недешево.
– Это моя обычная такса.
Т. быстренько подсчитал в уме свои сбережения и согласился:
– Ладно, пусть будет пять миллионов.
– А что от меня требуется, если поточнее?
– Как – что? Убить меня.
– Да, но когда? Где? Каким способом?
– По вашему усмотрению.
– Э, нет, так я не работаю, не привык: тут пахнет подвохом. А почему вы сами себя не убьете?
– Потому что боюсь.
– Боитесь, значит. Выходит, я должен убить вас неожиданно – так сказать, в порядке сюрприза?
– Конечно.
– Чтоб вы даже не поняли, что умираете?
– Совершенно верно.
– Тогда, к сожалению...
– Что?
– Это будет стоить шесть миллионов.
– Как так?
– Видите ли, – объяснил убийца, напирая на профессиональную сторону, – это делает работу особенно опасной: а вдруг ради внезапности придется действовать в невыгодной обстановке?
Синьор Т. помолчал, мысленно восхищаясь его серьезностью, вновь прикинул свои финансовые возможности и наконец решился:
– Шесть так шесть. Сумму мы обговорили. Что еще?
– Учтите, я ставлю для себя срок – скажем, год. Надо, чтобы вы больше не думали про это, вроде бы забыли. А то какой же тут сюрприз?
– Но мне не терпится умереть!
Убийца зловеще хихикнул.
– Придется запастись терпением. Хорошая работа требует времени. Вы ж ничего от ожидания не теряете: раз человек знает, что умрет, не все ли ему равно, как у него жизнь складывается?
– Это чересчур долго – жить еще целый год.
– Дело хозяйское. Шесть миллионов, год сроку.
– Я готов! – закричал Т. – Когда начнем?
– Вы хотите сказать, с какого времени отсчитывать год? Ну, сперва дайте мне получить с вас шесть миллионов. Само собой, наличными. Платить мелкими купюрами – по тысяче лир.
– Ишь как все продумано!
– Такая у нас работа, – скромно улыбнулся убийца, обнажая лошадиные зубы. – Мы люди честные.
– Что ж, заглядывайте завтра утром, я приготовлю деньги. Постойте... а вдруг вы потом...
– Придется вам рискнуть, – на лету ухватил его мысль наемный убийца. – Или хотите, чтобы я рисковал, вернее, чтобы остался на бобах? Вряд ли вы сумеете расплатиться со мной после окончания работы: вас уже не будет в живых.
– Можно что-нибудь придумать...
– Я не такой дурак, уж извините.
– Ну тогда будь по-вашему, – сдался Т., представив, как это нелепо – хотеть, чтобы тебя убили, и бояться, не обманут ли.
– С другой стороны, разве вам недостаточно моего слова? – продолжал наемный убийца.
– Вполне достаточно. Да и выбора у меня нет.
– Значит, по рукам?
– По рукам.
– Вот и отлично. Стало быть, завтра утром здесь, в... Банки работают с половины девятого... В девять?
– В девять.
Наемный убийца встал, потянулся, сказал, подводя итог:
– Положитесь на меня. А пока что спокойной ночи. – И выскользнул, будто кот в привычную лазейку.
2Легко себе представить, во что превратилась жизнь Т., начиная со следующего утра (когда наемный убийца точно в назначенный час явился за своими миллионами). Да, Т. по-прежнему хотел умереть, не видя иного избавления от своих невзгод, но то, что каждая секунда могла стать последней... В общем, одно дело мечтать о смерти и убеждать себя в невозможности жить, другое – заранее примириться со смертью и спокойно ее дожидаться. Т., нелишне повторить, хотел умереть, но вместе с тем он не забывал забаррикадироваться на ночь, вздрагивал при малейшем подозрительном звуке, бледнел при виде собственной крови, порезавшись безопасной бритвой. Так или иначе, он ждал чего-то от жизни, только чего – неизвестно. А слепые надежды не всегда остаются втуне.
Дни сменялись днями, не принося страшной, решающей перемены, и, обманутый в ожиданиях, Т. опять привязался к жизни; во всяком случае, он приноровился жить спиной или боком, по примеру иных охладевших супругов, когда для них невозможен побег из семейной тюрьмы. Да, это была своего рода капитуляция, и все равно в нем сидела тоска, тем более мучительная, чем менее невероятным представлялось ему (в любом проявлении) возобновленное сожительство с жизнью. Короче говоря, он источал тоску всеми порами; он превратился, если допустимо такое сравнение, в старый дырявый абажур – из тех, которые плохо прикрывают лампу (в нашем случае – душевные треволнения) и на которые непременно должен лететь мятущийся мотылек (в нашем случае – родственная душа).
Элементарнейшая осторожность подсказывала Т., что ему нельзя ни на минуту оставаться одному вне стен квартиры, превращенной им в крепость; и вот как-то ночью, когда ему не спалось, он нашел укрытие в нижнем баре многоэтажной гостиницы. В красноватом мерцании полусвета танцевали три-четыре жалкие пары; по другую сторону внушительной арки перед маленьким телевизором рядком сидела чинная публика, а дальше, за мраморными золочеными столиками, расставленными вдоль стен, выпивали и беседовали еще какие-то люди (хорошо одетые, несколько сомнительного вида). За одним из столиков, с угрюмо-потерянным видом, в одиночестве сидела молодая женщина; и вот она словно бы нехотя задержала рассеянный взгляд на человеке, которому явно было не по себе. То он, опираясь на локти, по-вертеровски сжимал голову ладонями, то подносил бокал к губам, чтобы снова поставить, не сделав ни глотка, и беспрерывно вздыхал – в общем, налицо были все признаки страдания, страха и опять же тоски.
При обычных обстоятельствах разборчивый Т. дал бы себе труд оглядеть с головы до ног незнакомку – случайного товарища по одиночеству, толкающему людей на стезю порока, но в этих условиях он лишь отметил про себя, что она не уродина и – под стать его настроению – в меру меланхолична. Он стал посматривать на нее чуть бесцеремоннее и увидел, что она отвечает на его взгляды вполне сочувственно, одобрительно. Вскоре, как бы с обоюдного согласия, они оказались рядом у глянцевитой стойки – массивного резного сооружения, – где или откуда взял начало разговор такого рода:
– Добрый вечер.
– О, добрый вечер, синьорина!
– Виски решили добавить?
– Нет-нет... То есть да. Хотя... гм... тут бы чего покрепче, чем виски?
– Я сразу поняла, что у вас неприятности. Да и у меня, знаете...
– Вы угадали. Я жду смерти.
– А кто ее не ждет? – отозвалась женщина, задумчиво склонив голову.
– Так, как я, – никто.
– Это почему же? Вы что, очень больны?
– Ничего подобного. Я жду убийцу – с минуты на минуту.
– Вы имеете в виду парку или Господа Бога?
– Да нет же, настоящего убийцу. Наемного.
– Что вы говорите!
И он, радуясь возможности облегчить мучившие его страхи, во всех подробностях поведал отнюдь не прекрасной незнакомке свою недавнюю историю.