![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 47 страниц)
СМЕРТЬ ФРАНЦУЗСКОГО КОРОЛЯ [13] 13
В действительности первоначально это сочинение называлось «00» – по названию места, где оно было задумано. Однако в традиции журнала «Караттери» (и читатель уже имел возможность убедиться в этом) названия округлые и пространные. Такова единственная причина, в силу которой мы были вынуждены пойти на изменение названия. «Смерть французского короля!..» – говорят у нас о какой-либо длинной и скучной музыкальной композиции. – Прим. ред. журнала «Караттери».
[Закрыть]
1 – ...Смелей, ребята, через пять часов на рассвете решится наша судьба. Трусам и малодушным не выходить с камбуза. Итак, завтра после прощального тоста. Но трусов и малодушных нет среди нас. Я правильно говорю? – (Прямой и решительный взгляд в глаза собравшихся вокруг). – Мы выступаем, и неизвестно, все ли вернутся. Вот почему жизнь прекрасна! Но коль скоро вы доверяете мне... Ничему я вас не научил, неправда. Вы часто говорите, что в чем-то я вас превзошел. Дело не в этом, а в том, что... – (попытка найти подходящее слово), – мы боевые товарищи. Дружба наша проверена в тысяче доблестных дел. И не судьба нам – (стремление попасть в тон слушателям) – оставлять здесь свои кости, чтоб эти дикари понаделали из них рогатин. Теперь ступайте и попытайтесь заснуть. Пусть вам приснятся прекрасные женщины. А ты – (в ответ на жест одного из присутствующих) – станешь на вахту. Разбудишь меня в четыре, понял? В случае чего – облей из ведра! – (Небрежное приветствие: два пальца, приложенные ко лбу). – Ты, ты и ты – останьтесь. Нам надо еще кое о чем поговорить. – (Ко всем). – Минуту внимания – приказ на завтрашний день. – (Внимательный взгляд на собравшихся, порывистые знаки то одному, то другому из командиров, отрывистые приказы, резкие, удерживать позицию любой ценой, распоряжения на случай непредвиденного ухудшения обстановки. Мановение руки указывает то на безымянную высоту, которой необходимо овладеть, то на ложбинку, в которой следует закрепиться. Голова и взгляд при этом неподвижны. Затем едва заметный взмах подбородка – приказ командирам занять место в строю. Тотчас же новый повелительный жест рассекающей воздух руки: следующий – шаг вперед. Китайцу – по-китайски): – Понял? Чтобы и мышь не прошмыгнула! – (Итальянцу – на южноитальянском наречии): – И чтоб без шума, ясно? Представь, что идешь на свидание с женой Пепле в его спальне, – (лукавая улыбка), – и не курить... – (Немцу – по-немецки): – С утра никакого пива!.. – (Приветствие и приказ всему строю разойтись. Разошлись. Осталось трое из штаба – им на южноитальянском наречии с интонацией сбросившего гору с плеч): – Надеюсь, поняли... Приходится попотеть... Иначе им не объяснишь. – (С ноткой усталости): – Трудное будет завтра дело. Надо смотреть правде в глаза. Посмотрим теперь, как там у женщин... – (В дверь стучат. Ломится толпа. Срываясь на крик, но тотчас овладевая собой, обретая прежний строгий повелительный, не терпящий возражений тон): – В чем дело? Кто посмел? – (Снова на языке итальянцев-южан. Затем без перехода): – Так это ты, парень, собрался выступить вместе с нами? – (Знаком руки расчистив пространство на палубе, потом вырывая из-за пояса увесистый револьвер, поигрывая им на ладони, несколько раз подкинув в воздух). – Смотри, парень! – (Левой рукой бросая тяжелый талер. Выстрел. Монета рикошетом отскочила к стене и беззвучно упала на палубу). – Теперь посмотрим, каков ты в деле. У тебя, парень, мамы нет или тебе ее не жалко? – (С этими словами протягивая револьвер юноше дулом вперед). – Попробуй ты... – (Парень, как молния, мотнулся в сторону, прозвучал выстрел: трубка, которую капитан держал в зубах, разлетелась вдребезги. Капитан озадаченно потер подбородок. Впечатляет). – Молодец, черт тебя побери! Можешь присоединяться к нам, парень. – (Все расходятся. Едва заметный кивок им вслед. Сидящий по правую руку командир что-то нашептывает ему на ухо. Слушает неодобрительно. Чем-то обеспокоен. Нахмурил брови и покачал головой, как бы говоря: «Как знать, все может быть. Что ж, пожалуй»... Делает вид, что ему все равно. В один прием перезаряжает револьвер. Теперь заткнул его поудобнее за пояс. Снова на южном наречии): – О Мадонна, как же я устал! – (Неопределенный жест, капитан поднимается на ноги).
Слова эти принадлежали старому морскому волку, прославленному капитану дальнего плавания. Во избежание неточностей, так как нам достоверно неизвестно, звали ли его Смитом, Дюпоном, Росси, Миллером, Гонсалесом или Ивановым, будем в дальнейшем именовать его просто – Капитан. При этом считаем своим долгом заметить, что Капитан вовсе не подготовлял экипаж своего корабля к экспедиции в стан дикарей с Зондского архипелага, которые, предположим, захватили в плен неосторожного члена команды. Вышеприведенные слова Капитана были им произнесены в интимной, уютной тишине ретирады в момент ежедневного хождения за нуждой.
В этом священном для внутренней жизни людей месте, где пробуждаются сокровенные мысли, одними было написано немало шедевров, другими – благодаря сублимации запрятанных в тайные уголки чувств – пережито разочарование в любви. Но входящий сюда и вынужденный сжаться в комок тем самым занят углублением мысли, предается воспоминаниям и медитации, пытаясь постичь невидимую миру подоплеку вещей и своей собственной души. Здесь Капитан был погружен в воспоминания, здесь он заново переживал свою героическую и легендарную жизнь, беспечную и полную приключений. Правда, мы вынуждены заметить, что, даже находясь в этом месте, Капитан все-таки несколько преувеличивал. Фразы, которые он здесь произносил, поступки, которые он совершал, создавали образ Капитана – человека замечательного во всех отношениях, полиглота, способного преодолеть любые препятствия, перехитрить любого противника и никогда ни на минуту не выпускающего ситуацию из-под контроля, могущего найти выход из сколь угодно трудного положения (он обладал, таким образом, способностью довести до конца дело, каким безнадежным или непредсказуемым оно бы ни представлялось другим, пуская при этом в ход, казалось бы, самые простые психологические пружины, элементарные законы физики, которыми он, однако, овладел в совершенстве и ему не было равных в этом деле), к тому же знатока самых потаенных привычек хищных зверей и человека, особенностей растений и минералов, на какой бы географической широте они ни находились, путешественника, чье лицо постоянно украшала улыбка следопыта и немного ученого, как подобает всякому уважающему себя охотнику, проведшему немало лет в тропических лесах. Не беда, если нет спичек, – он добудет огонь при помощи трения. Нет воды – он высосет из камедного дерева «освежающий и ароматный» сок... Представьте, что его привязали к столбу, а к ногам положили готовую разорваться бомбу. Нужно погасить горящий фитиль. Другой на его месте положился бы на чудо или на какое-нибудь невероятное стечение обстоятельств, чтобы в последнюю минуту избавиться от пут и сбежать прежде, чем фитиль подожжет порох. Он бы, оказавшись в столь опасной ситуации, погасил фитиль необычайно метким плевком, оценив предварительно направление и силу ветра, а также удельный вес слюны. Он всегда был удивительно уверен в себе и спокоен, он «обладал необычайным хладнокровием и стальными нервами», он безукоризненно точно владел любым оружием, поразительным чутьем и восприимчивостью, которая возрастала в зависимости от степени опасности, физическая выносливость его была исключительной, он был в состоянии совершить беспримерные по силе духа и по изощренности нрава поступки, вынести любую боль не моргнув глазом, не умереть даже от самой тяжелой раны, он был неуязвим, несмотря на заговоры, опасные ловушки, картечь и отравленные стрелы; вкруг него всегда находились представители избранного племени искателей приключений, чьи имена преисполнены славного звучания: аргонавты, Де Ла Тур Овернский (на самом-то деле просто Тур Овернский) – его славные спутники. Капитан не только представлялся человеком физически совершенным, безупречным человеком действия, но и – да простит ему Бог – ученым, обладающим познаниями во многих отраслях науки: в глоттологии, в истории, в юриспруденции, в математических дисциплинах, а также – что неизбежно – не чуждался литературных споров, хотя в глубине души и считал их недостойным настоящего мужчины занятием, поприщем приложения сил для людей, робких духом. С вершины стульчака он изрекал выводы, способные привести в смущение целую комиссию, составленную из самых знаменитых языковедов мира. С этой вершины он читал лекции о древних китайских династиях. Давал консультации желающим просветиться по вопросам сердца и цивильного права.
Итак, он преувеличивал. Например, в глубине души он прекрасно сознавал, что не знает китайского языка. И тем не менее в приведенном выше монологе он обращался на этом языке к одному из матросов. Но все великие люди в известной мере основывали свою деятельность на обмане и мистификации.
Вообще говоря, замечено, что данный процесс мысленного восхождения к высотам духа и погружения в воспоминания протекал параллельно (тайники совести или целомудрия?) другому процессу, который пишущий эти строки определил бы как затухание звука. С годами громкие фразы, поучения и прочие монологические сцены, которые первоначально произносились и представлялись публике вслух в сопровождении пластически совершенных жестов, постепенно утрачивали интенсивность модуляций, пока не превратились в невнятное бормотание, жалкие обрывки слов. В конце концов они зазвучали только в сознании Капитана. В настоящее время вряд ли кто-либо взялся бы определить, в какой степени это было бормотание, а в какой представление о нечленораздельной речи. Были ли телодвижения попыткой предвосхитить движение тела. Сокращения лицевых мышц и вибрация голосовых связок, казалось, упрятаны в надежный футляр из человеческой кожи.
Желая поскорее покончить со столь отталкивающей темой, как отхожее место, пишущий эти строки напомнит читателю о том, что Капитан, как всякий чувствительный человек, в глубине души стремился задержаться в этом месте как можно дольше. Естественная потребность таких людей – поиск спокойного и уютного места, где можно побыть самим собой, проявить свои лучшие стороны. Для этого, разумеется, необходимо время. Капитан понимал это как нельзя лучше. Быть может, лучше других. При том, что нужда в этом должна быть не мнимой, а самой что ни на есть реальной. Объяснение тому ни с чем не сравнимому ощущению уюта, которое посещает человека в подобном месте, вполне физиологическое. По этой причине автор ограничивается только указанием на этот факт. Глубоко не правы те, кто сводят время для хождения туда к минимуму, полагая эту нужду «вульгарной физиологической потребностью». Люди, страдающие хроническим запором, тоже несчастны: они лишены возможности очищения и обновления своей духовности. Те же, кого запоры посещают лишь время от времени, – самые счастливые в этом мире люди. Таким образом, Капитан, стремясь в трудных обстоятельствах, в минуты ложные или печальные, в канун принятия каких-то важных решений, вызвать у себя желание выйти по нужде, в конечном итоге пришел к тому, что грусть, нерешительность, потребность в поиске ясного ответа на тот или иной вопрос, желание успокоиться и утешить себя стали отождествляться у него с определенным позывом. Установилась нерасторжимая связь между чувствами и позывом. Причины, надо полагать, читателю ясны. Так что любое разочарование могло вызвать у капитана эффект сильного слабительного. Но сам по себе позыв никогда не вызывал сознания, к примеру, совершенного и раскрытого адюльтера. А вот каким образом он при своей полной приключений жизни, в которой было немало лишений, умел постоянно находить удобные места, достойные того, чтобы в них уединяться, так и осталось тайной для автора.
Для того чтобы еще раз подчеркнуть, хотя вряд ли это теперь необходимо, достоинства Капитана, великого деятеля, следует тем не менее указать какой-либо скрытый и не совсем приятный для характеристики героя недостаток. Иногда подобный изъян уже сам по себе способен поставить его наравне с такими титанами и героями истории или мифологии, как Ахилл, Самсон или Маргют. У Капитана тоже была слабость – пауки. Какова природа этой слабости? Отвращение или религиозный ужас, идиосинкразия или влечение пропасти? Важно одно – Капитан был совершенно не в состоянии переносить вид этого насекомого. На повседневном языке мы бы сказали: «Он боялся пауков». Стоило ему войти в комнату, в самом дальнем и темном углу которой сидел, притаившись, крошечный враг о восьми лапках, как он немедленно его замечал. Если с ним был кто-нибудь, Капитан умолял своего спутника поймать паука и выбросить, но ни в коем случае не убивать [15] 15
Да и кто согласится наблюдать несчастного паука, который, будучи раздавленным при помощи здоровенной метлы, все еще пытается спастись бегством, оставляя на ходу лапки и орошая путь своего отступления желтоватой жидкостью (своей кровью?), влача по полу немногие оставшиеся в сохранности лапки и раздавленное тельце до тех пор, пока не замрет он навеки, скрестив их на груди?
[Закрыть]. Если же он оказывался с врагом один на один, то поступал по принципу «око за око». Повторяя про себя это выражение, Капитан вооружался по возможности самой длинной палкой. Начиналось, если можно так выразиться, форменное сражение – рукопашная схватка с неприятелем. Капитан орудовал палкой, будто рапирой. Однажды, когда Капитан был еще совсем мальчишкой, ему довелось бродить по комнатам ночью. Нам так и не удалось выяснить, отчего это произошло. Но вот неожиданно под ступенью деревянной лестницы, ведшей на чердак, он заметил огромного студенистого паука изжелта-телесной окраски. Он был потрясен этим зрелищем, но затем пришел в чувства, вспомнив, что не грезит, а наяву блуждает по комнатам ночью. Капитан приблизил к пауку пламя свечи, желая сжечь его в пламени. Паук совершил головокружительный прыжок и словно растворился в темноте. Капитана, который, разумеется, бродил в ночной рубашке и босиком, охватил неописуемый ужас. Ему представилось, что паук сел на него. Неизвестно, сколько времени герой наш бился в конвульсиях, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, чтобы стряхнуть с себя паука. С тех пор прошло немало времени, но каждый раз, когда Капитану доводилось подниматься или спускаться по этой лестнице, он проделывал этот маршрут с резвостью молодого скакуна. В другой раз случилось так, что, когда Капитан спал, паук пробежал у него под шеей. Он проснулся и увидел его в постели. Он стащил с кровати подушку и одеяло, чтобы лечь спать в другом месте. Но не заснул, а провел остаток ночи в бессоннице, впадая иногда в забытье и просыпаясь от неизреченного ужаса. Долгое время он полагал, что, стоит ему только прикоснуться к пауку, сердце его тотчас же перестанет биться Но после того случая (ворчал он невнятно) нам ничего не страшно!
Однако было бы слишком утомительно перечислять все обстоятельства столь странного отношения Капитана к паукам. Тем более удивительно, что в течение своей жизни Капитану удалось с честью выдержать атаки жутких пауков, постоянных обитателей тропических джунглей. Неприятелям его из числа людей достаточно было бы показать ему паука, чтобы сбить воинственный пыл Капитана и расстроить все его военные планы. Догадайся его противники поступить таким образом, они добились бы успеха многократ более ошеломительного, чем тот, который выпал на долю Пирра, показавшего неприятелю слонов.
Таким был человек, который, встав и совершив положенный в этом месте ритуал, вышел из туалета. Настроение его тотчас испортилось. Для того чтобы выйти, ему пришлось открыть и закрыть дверь. Предстояло вымыть руки – каждый палец в отдельности. Они были нечисты от соприкосновения с рукоятью дверного замка. В действительности же рукоять вовсе не была так грязна. Но то была рукоять, запиравшая дверь «в уборную». Идя по коридору, Капитан всегда старался попасть ступней в центр выпуклой кафельной плитки. Точно так же он терпеть не мог загаженных предметов. Очищение происходило с помощью плевка на мясистый конец пальца. Этим пальцем отчищались другие и оттиралась ладонь в случае, если ощущение гадливости воспринималось через осязание. Когда загаженный предмет просто попадался на глаза или он слышал какую-либо грязную непристойность, то церемония очищения состояла в том, чтобы усилием воли заставить исчезнуть зрительный или звуковой образ, словно прилипший к зрачку или барабанной перепонке. О том, как сдуть вредоносное слово, подставив к губам ладонь, или избавиться от наваждения, послав воздушный поцелуй умершим родителям, – обо всем этом написано немало в других книгах. Так что сейчас мы не станем об этом распространяться.
Итак, Капитан поплевал на руку, потер ладонью о ладонь и, устроив все свои внутренние дела, обратил благодушный взгляд к жизни.
Его можно понять: был кристально чистый день ранней весны. Ясное солнце. Небо чистое, словно свежевымытое. Вокруг четкая чистота линий. Капитан пересек двор, который был окутан зеленоватой дымкой только что лопнувших почек. Из дверей дома навстречу ему вышла Розальба.
2Солнце только что отправилось в путь по небосклону. Розальба – подросток лет двенадцати-тринадцати. На ней халатик – она направлялась в ванную.
– Я готова, папа! – воскликнула она, едва увидев Капитана.
Объясним, что у Капитана кроме болезненного сына с желтыми глазами, которого оставила ему покойница жена, была Розальба, принятая в семью еще в младенческом возрасте, «чтобы у нашего малыша была сестричка». Розальба считала Капитана своим отцом. С помощью девочки Капитан мечтал осуществить свой давнишний план. Однако только теперь, когда он отошел от дел (под делами он понимал свою сказочную жизнь), план этот из мечты начал превращаться в реальность. Капитан хотел понаблюдать за тем, как растет и расцветает женское тело. При этом он неизменно добавлял: «И душа». Но да будет позволено автору этих строк усомниться в этом. Для достижения сей цели необходимо было поставить воспитание девочки с первых шагов на особый лад. Иными словами, исключив из воспитания известные условности и связанные с ними проявления стыдливости. Но и опасную близость при этом также следовало исключить. Капитан все тщательно продумал. И надо признать – добился наилучших результатов. Так, например, он приучил воспитанницу принимать ежедневную ванну в своем присутствии. Тем самым у него была возможность изо дня в день наблюдать рост и формирование девичьего тельца. Какого результата ожидал он от подобных наблюдений по завершении процесса созревания, то есть после того, как ребенок превратится в девушку, и на что он рассчитывал – трудно сказать. Автор этих строк может лишь предположить, что в данном случае дело отнюдь не сводилось к чистой эстетике. Можно догадываться, что вряд ли Капитан стал бы с упорством, достойным лучшего применения, участвовать каждый Божий день в купании девочки, если бы не надежда, что в один прекрасный день она превратится в женщину. Скорее всего, он терпеливо дожидался, когда поспеет еще незрелый виноград. Хотя, как знать, не было ли в этой прихоти более возвышенной подоплеки – желания стать причастным внутренней жизни девочки-подростка.
Как бы там ни было – план его осуществлялся без сучка и задоринки. Со временем Розальба из ребенка превратилась в очаровательную девочку. Вполне простодушно скинула она в ванной комнате халатик, представ перед Капитаном в очаровании своей еще детской наготы. Широкие, распахнутые глаза. Короткие пышные и блестящие волосы. Хрупкое, почти воздушное тело. Ванная комната помещалась в приспособленном для этой цели чулане. Дверь в нее приходилось держать открытой для света. Первые теплые лучи пробивались сквозь тронутые зеленью ветви деревьев, и резной кустарник в двух шагах от порога отбрасывал аквамариновые тени на ее нежный цветущий стан. В нем еще не было молодой девственной белизны. Белый – вызывающий цвет стыда. Оливковое ее тело было выше девственности и выше греха. Изгиб поясницы звучал словно приглушенный звук флейты. Полноватые ноги ловко несли легкий торс. Покатые плечи скрывали еще детскую беспомощность спины. Упругая волна чуть колеблющейся груди замирала на ребрах, обтянутых тонкой, едва ли не прозрачной кожей. Широкий и впалый живот был оттенен иссиня-черным пушком, который, поднимаясь вверх, приобретал белесый оттенок, как бы обозначая место будущего волосяного покрова. Угловатость бедер – первое, что бросалось в глаза. Тело еще хранило теплоту сна. Она зябко поеживалась от дуновений свежего утреннего ветерка. Тело ее, не знающее стыда, изогнулось в поисках защиты от прохлады. В это мгновение она напоминала одну из склоненных мадонн, выточенных из слоновой кости рукой мастера. Да, в ней не было стыдливости – Розальба пришла купаться в присутствии отца и считала это само собой разумеющимся. Она даже не подозревала, что другие девочки ее возраста никогда не раздеваются на глазах у отца. Отсутствие стыда и было как раз тем условием, при котором Капитан мог осуществить свой план. Всеми способами старался он не разбудить дремавшей в ней чувственности. Он сдерживал дыхание всякий раз, когда входил к ней в комнату, когда она натягивала легкие трусики или когда тер ей спинку во время купания. Ему стоило немалых усилий не выдать себя. Он должен был бдительно маскировать любой жест, могущий показаться велением плоти. Он старался держать себя как нельзя более естественно и беспечно. Вести себя иначе означало бы одно – ускорить время ее созревания. Но, быть может, как раз этот постоянный, ежеминутный контроль над собой и был пускай мучительным, но желанным испытанием Капитана, доставлявшим ему неизъяснимое удовольствие. Однако, допустив подобное объяснение и согласившись с тем, что он осознавал, насколько любая попытка сблизиться с ней означает немедленное разрушение его домашнего сладострастия, нам все равно останется непонятно, откуда черпал он силы, чтобы устоять перед очарованием этого юного существа, особенно теперь, когда сама природа готова была лишить его созерцательность всякого смысла.
Или же следует признать, что естественность его отношений с девочкой отнюдь не была напускной и что, быть может, именно в ней и заключалась тайна его сладострастия? Иными словами, он был уверен, что девочка в его полной власти, ее судьба у него в руках – он волен поступить с ней, как ему заблагорассудится. Однако достаточно, чтобы в человеке укоренилось чувство уверенности, чтобы оно выскользнуло из-под его контроля, перекочевав в самые далекие сферы нашей души. Там, где-то далеко оно становится безличным, как бы актером на все амплуа, то есть совершенно не связанным с конкретной причиной, его породившей. На свете немало людей, которым достаточно сделать что-то одно, чтобы в дальнейшем не испытывать ни малейшей необходимости в повторении поступка, но при этом ощущать удовлетворение, как если бы этот поступок уже совершили. Но, думается, подробные объяснения здесь излишни.
Итак, после купания начинается день Розальбы. Теперь автору понадобились бы прозрачные и нежные краски, светлые, но приглушенные тона. Можно ли иначе описать день девочки двенадцати-тринадцати лет? День ее состоит из незначительных эпизодов, которым не подобрать названия, улыбок и смеха из-под легкого золота ресниц – так писала поэтесса чужедальних стран. Однако автор этих строк, к сожалению, не обладает ни непосредственностью, ни светоносной силой этой иностранки, почему и отказывается, к великому своему огорчению, живописать этот детский смех. Солнце продолжало свой путь по небосклону. Оно поднималось все выше, наконец достигло зенита и задержалось в этой высшей точке какое-то время, а затем уже грустно продолжило свой спуск к горизонту. Но не стоит печалиться о судьбе солнца. Завтра будет день и оно восстанет вновь. И завтра будет оно светить так же, как вчера.
С заходом солнца приближаются сумерки. Вечером появляются тени – вестники любострастного трепета. Но в это время появляются не одни тени – приходят друзья. Ежевечерне они собирались в доме Капитана. Он полагал, что эти вечера и встречи в дружеском кругу могут угрожать Розальбе. Рассказывая о своих удивительных приключениях, он ни на секунду не упускал ее из виду. Однако приглашать друзей не прекратил. То ли по привычке не мог уже обойтись без слушателей, то ли оттого, что более всего опасался, как бы его воспитанница не осталась в одиночестве.
Теперь, чтобы рассказать подходящим образом об этих, в сущности, пустых и скучных домашних вечерах в провинциальном городе, нам понадобились бы мрачные краски, которые, надо думать, в изобилии присутствуют в палитре какого-нибудь великого прозаика нашей эпохи. Сознавая свою малость, пишущий эти строки вынужден упустить эту прекрасную возможность заявить о себе как о мастере пера. И все-таки, рискуя навлечь на себя массу упреков, он добровольно отказывается вступить в соревнование с маститыми романистами.
Собирались адвокат, правильнее – господин адвокат, со своим двадцативосьмилетним сыном (черные усики), аптекарь, мировой судья. Заходили мэр, заседатели, чиновники разного ранга с женами. Сидя полукругом, слушали рассказы Капитана об охоте на крокодилов, заводили граммофон, иногда танцевали для развлечения, иногда играли в старосветские семейные игры. В общем, все были довольны.
Креолка,
Твой танец бойкий,
Улыбнись мне только —
Сгорю я от любви.
Неизвестно отчего, но в этот вечер Розальбе очень мешало нашептывание на ухо соседа за столом (влажные, причмокивающие губы мирового судьи) во время игры в «испорченный телефон». Она даже вышла на террасу. В комнате было душно. Как странно! Ухо пылало от жаркого дыхания, горели щеки, какие-то слова, смысла которых она не разобрала, жужжали, как пчелы, внутри и не собирались улетать. И жаркий шепот, и жужжание невнятных слов, казалось, были облечены плотью. Немного погодя на террасу вышел подышать воздухом сын адвоката. Почуяв опасность, Капитан под каким-то предлогом поспешил присоединиться к молодежи. Они были уже в саду возле какого-то куста. Молодой человек что-то не переставая говорил. Лицо Розальбы было озарено светом ущербной луны. От этого глаза ее казались огромными. Розальба смотрела на него, слегка подняв брови, приоткрыв рот – как послушный ребенок. С губ ее слетало легкое и неосязаемое дыхание, тонкий и пряный аромат вербены. Этот красноречивый болван наверняка его чувствовал. Лунный луч высвечивал белозубую улыбку, словно лезвием бритвы прочертившую грань между светом и тенью, что притаилась в глубине рта.
Наконец гости стали расходиться, подолгу задерживаясь в прихожей, прощаясь, будто напоследок решили вдруг блеснуть остроумием. Все вдруг взбодрились, оказалось, что забыли сказать о самом главном:
– Ах, да, вы слышали, что автобус теперь будет ходить два раза в день?..
Но наконец все-таки разошлись по домам – спать.