![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 47 страниц)
СОЛНЕЧНАЯ НЕДЕЛЯ [11] 11
Или «Мария Джузеппа II».
[Закрыть]
Трудное время для сердца было.
Ахматова
15 окт. (осень)
Эти солнечные дни нестерпимо назойливы – голубой дымок поднимается из труб в высокое небо, с самого рассвета воздух глубок и прозрачен и даже пожухлые листья апельсиновых деревьев ослепительно сияют под лучами солнца. И я спрашиваю себя: чего оно хочет от меня? что я должен сделать?
Надо бы подрезать два кипариса и орех, возраст у них совсем еще несерьезный, и, если вся сила уйдет в боковые ветви, им не стать высокими и стройными... До чего же забавное существо кошка: ну ничего собой не представляет, а так горделива, так равнодушна ко всему на свете, словно она и впрямь венец творения. А вот молоденький орех, вытянувшийся на пять или шесть метров в высоту, забавным почему-то не кажется, он вызывает скорее досаду: слишком уж самоуверен сей будущий гигант и слишком быстро становится нескладным переростком. Только этого мне не хватало!
Пока я беседовал с садовником о подрезке деревьев, в окошко дома напротив высунулась женщина, явно вознамерившаяся поведать мне какую-то душещипательную историю. Втыкая подпорки в ящик с базиликом, она давала понять, что муж издевается над нею, а расправляя листочки, намекала, что не бесприданница какая-нибудь и знает себе цену. Все это я прекрасно понял, но что, черт возьми, хотела она сказать, приминая пальцами землю вокруг растений? И к чему такая конспирация, не легче ли было воспользоваться словами? А может, женщина просто боится меня? Этот пошлый, унылый монолог раздражал меня до крайности, и я вернулся в дом.
16 окт. (рассвет)
Подытожим то немногое, что известно из семейных преданий и документов о моем прапрадеде по прозвищу Мот.
В отличие от остальных предков, всемерно старавшихся преумножить славу и богатство нашего рода, Мот лет двести назад промотал значительную часть своего состояния, и наследникам пришлось немало потрудиться, чтобы привести дела в порядок. К такому заключению я пришел, наткнувшись на весьма неуважительные (и даже сердитые) пометки на полях старой расходной книги, сделанные одним из сыновей Мота – Упрямцем, и это сразу пробудило мою симпатию к его отцу. Кроме того, рассказывают, что однажды на людной площади в городе Ф., разгневанный непокорством своего чистопородного скакуна, Мот выхватил из кобуры пистолет – наверняка дорогой, инкрустированный золотом – и, не слезая с седла, усмирил строптивца выстрелом в ухо. Но я не думаю, что подобные выходки были причиной упадка столь значительного тогда состояния, истинные причины окутывает непроницаемый туман.
Куда же разошлось столько добра и денег? Все очень просто, вот моя гипотеза: Мот полагал, что живет в смутные и опасные времена, и потому перевел свое богатство в золото и драгоценности, кои спряталв одному ему известном тайнике. Скончался он внезапно, не успев открыть тайну своим сыновьям, за что и получил – совершенно незаслуженно – прозвище Мот. Ничем теперь помочь ему не могу. Главное для меня – это что в доме наверняка спрятаны сокровища.
Меня теперь ждет столько трудностей! Как сориентироваться, с чего начать поиски: со старого дома, где тридцать четыре комнаты, со двора или сада? Голова идет кругом. Я сделал попытку расспросить сторожа, но он лишь робко улыбался, тогда я обратился к старинному шкапу с просьбой припомнить некоторые подробности, но тот ответил, что ничего не знает, – видно, уже впал в детство. Едва я спустился в гостиную, обрадованные стулья бросились ко мне и принялись лизать руки; я погладил бедняжек, умиляясь тому, что они догадались о моих заботах. И в конце концов решил: спрошу самого Мота. Не спорю, предков надо уважать, но, согласитесь, дело слишком серьезное! К тому же они сами обещали навестить меня как-нибудь вечерком.
17 окт.
Девочка лет десяти, нанятая в помощь моей старой, измученной болезнью экономке, так и осталась у меня, как говорится, на радость и на горе; ее мать была счастлива, что пристроила дочку – одним ртом меньше, – и тут же забыла о ней. Теперь девочка полностью в моем распоряжении, и я намерен сделать из нее сметливую и проворную служанку.
И вот недавно я понял, что люблю ее. Кажется, это невозможно: она совсем ребенок, грудь едва обозначилась, волосы как пакля, над губой покрытая пушком родинка, худенькое, даже болезненное тельце, и только икры ног развиты, как у взрослой женщины. Больше о ней нечего сказать. Когда она стоит на пороге, легкое платьице просвечивает и она кажется обнаженной, ноги делаются неестественно длинными, безжалостно выставляя напоказ выемку меж хилых ляжек. Вот почему я ухожу на чердак, поближе к солнцу, и, уткнувшись лбом в слуховое окно, причитаю: «Ах, девочка с длинными ногами, выпяченным животиком, узкими плечиками!» Как признаться ей в моем чувстве, как пробудить для любви столь бесхитростное создание? Тем более что на лице у нее написаны лишь благоразумие и страх... (Здесь все – кто больше, кто меньше – боятся меня.) Я частенько шпионю за ней, сам не знаю зачем. Как не знаю и что делать, с чего начать... Сегодня я пораньше забрался на свой наблюдательный пункт и незаметно следил, как она поднимается по лестнице, – в эти послеобеденные часы я, как обычно, отдыхал и она была свободна. Слегка покачивая бедрами, она прошла длинный коридор и направилась к чердаку, куда я только что удалился, чтобы поплакать о ней. В тот же миг безумная надежда обожгла меня. Однако девочка остановилась на верхней площадке деревянной лестницы и, приподняв подол, уселась на отполированную до блеска ступеньку – думаю, что голым телом. Я притаился за дверью и в щелку увидел...
Девочка вытянула ноги, резко откинулась назад и соскользнула на одну ступеньку вниз, затем еще на одну, еще... Сперва она помогала себе руками, а потом набрала скорость и съехала до самого низа. Взбежала по лестнице, уселась и опять запрыгала голым задиком по гладким ступенькам. Я не уверен, что понял смысл этого послания, а лучше сказать – признания, я сам себе не верил и выскочил из укрытия. «Повтори, милая!» – подавляя возбуждение, ласково воскликнул я. Но девочка, застигнутая врасплох, испугалась и захныкала, прикрываясь локтем. «Да повтори же!» – настаивал я. Все было напрасно: она ударилась в рев и попыталась убежать. Тогда я схватил ее, зажал в угол и зарычал, теряя голову: «Повтори-и-и! Я не понял! Повтори, ми-лая!» Я кричал уже во весь голос, а она сотрясалась от рыданий, и коленки у нее подгибались. Никакими силами нельзя было заставить ее снова сесть на ступеньку, и я так ничего и не понял (из нее вообще невозможно что-либо вытянуть).
Собака тоже боится меня, то синеет, то бледнеет от ужаса, будто корова при виде мясницкого топора; она опускается на задние лапы, запрокидывает голову и, поворачивая морду, косит на меня то одним, то другим глазом и повизгивает, точно я луплю ее или запихиваю в пасть что-то несъедобное. Потом, упираясь длинными тонкими лапами, опускает голову и глядит с неописуемым ужасом. Она приходит в это состояние из-за сущей безделицы, к примеру, я скажу: «Балда ты, балда», и она спешит убраться подобру-поздорову. Залезает в свою конуру, свертывается на соломе калачиком, вроде бы спиной ко мне, но тут же выворачивает шею и неотрывно следит за каждым моим шагом. Я встаю на цыпочки, подняв плечи, руки мои висят вдоль тела, и гугню, как чревовещатель: «Балда, балда...» Не зная, что делать и где от меня скрыться, собака дрожит мелкой дрожью. А ведь она находит общий язык и с кустом мимозы, и с портиком моего дома. Особенно с портиком, который чувствует себя здесь как дома: расставив ноги, стоит, счастливый, на солнце и в ус не дует. Но и он покрывается мертвенной бледностью, едва я посмотрю на него в упор из сада... Какого черта, что я сделал этой глупой псине, что она так боится меня?
Я написал письмо Гелле и со слезами на глазах умолял солнце, чтоб оставило меня в покое, ведь я не могу ничего изменить. Или пусть объяснит мне еще раз. По правде говоря, я знаю, чего оно хочет, но разве это возможно? Абсолютно невозможно.
18 окт.
Предки посетили меня; было их всего четверо, но главное – что Мот оказался в их числе. Все произошло так просто, я даже не сразу поверил. По ночам в нашей Богом проклятой деревушке, и особенно в моем доме, стоит такая тишина, что слышно, как растет трава. Тишина шуршит и скачет по углам, точно серая мышь; могу поклясться – она тоже боится меня, и недаром: ежели поймаю, ей несдобровать! Итак, оставшись в одиночестве – девочка спала этажом выше, – я позакрывал все двери, чтоб легче было поймать тишину, ведь кухня – ее излюбленная норка. Делая вид, что очень занят, я ходил взад-вперед и разговаривал сам с собою, а собака, лежа на скамейке, следила за мной, ни на секунду не выпуская из виду, да и у кошки, гревшейся на плите, всякий раз, как я приближался, дыбом вставала шерсть. «Посмотрим, придут ли они, посмотрим, как они держат слово!» – бормотал я. И вдруг в соседней комнате послышались странные звуки, точно всхлипывал расстроенный тромбон или булькала из бутылки какая-то влага. Точно, предки! – понял я, и кровь застыла в моих жилах. Постепенно бульканье перешло в тихий, прерывистый, мрачный речитатив. Точно придворные-заговорщики в классической опере, «семерка пик, семерка пик!» – выводили несколько мужских голосов, постепенно повышая тон. Речитатив вылился в героическую арию с теми же словами и завершился мощным хоровым свистом.
Будь что будет, надо пойти посмотреть. Оправившись от страха, я на цыпочках приблизился к двери, однако она не открывалась, точно кто-то держал ее с той стороны. Я отскочил назад, и тогда дверь медленно повернулась на петлях. В проеме показалась величавая старуха в шелках и кружеве, огромный крючковатый нос ее нависал над острым подбородком.
– Когда-то здесь все двери открывались вовнутрь, – холодно заметила она, разглядывая меня.
– Кто вы?! – вскричал я в смятении.
– Кто? Королева Черепков, – удивленно ответила старуха и поднесла к носу крепко надушенный батистовый платок. – Я служила здесь судомойкой, когда Боров, ваш прапрадед, женился на мне. – И тотчас, не замечая моей растерянности, она сбросила маску оскорбленного достоинства, сгорбилась, съежилась, щеки ее чуть порозовели, и она взяла меня за руку. С нескрываемой приязнью оглядела меня и залопотала невнятно, будто с полным ртом: – Он там, вместе с Упрямцем и Мотом. Пойдемте, нас ждут, – заговорщицки добавила старуха и двинулась вперед, столь поспешно шурша кринолином, точно ноги ее не касались пола.
Гостиная была залита ярким светом, а в столовой, куда она вела меня, мерцал слабый огонек. За столом сидели три человека, одетые, насколько я мог различить в полутьме, весьма странно; головы их были в тени, а руки, казавшиеся огромными в неверном свете одинокой свечи, лежали на красной скатерти. Я увидел розданные на четверых карты и четвертый – свободный – стул, значит, для меня. Лица у предков были бесстрастные, равнодушные, лишь один покосился в мою сторону; всем своим видом они показывали, как утомительно было сие ожидание, точно я в этом виноват – попросил разрешения отлучиться и теперь вернулся продолжить игру...
– Они уже сдали, вы не против? – спросила Королева Черепков. Я взял свои карты.
– Ставьте, – проворчал мой партнер, выложив на стол семь монет.
– Ни за что на свете! – взорвался один из наших противников.
– Но почему, скажите на милость?
– Потому что они желтые, как лимон и как солнце, к тому же напоминают мне о вашем расточительстве.
– Или о вашей скупости. Что бы вы ни говорили, дражайший сын, я все равно буду играть на деньги, – заявил первый.
– Ну что ж, вы об этом еще пожалеете! – отступил второй собеседник; он раскачивался на стуле, не в силах совладать с раздражением.
Все ясно: я играю на пару с Мотом, против нас – Упрямец и Боров; глаза мои уже привыкли к темноте, и я легко узнал последнего по испуганным глазам и собранным в свиной пятачок губам. Против всякого моего ожидания Мот был вида хмурого, даже печального и одет довольно небрежно, хотя то, что мне показалось широким охотничьим плащом, в его времена вполне могло быть судейской мантией. Упрямец составлял полную его противоположность: оживленный, веселый, румяный, брови тонкие (а у Мота – густые и сросшиеся), атласный камзол, какие носили в XVIII веке, и роскошный парик, ежеминутно поправляемый ухоженной рукою.
И тут меня осенило: мой партнер не случайно играет на деньги – он хочет мне подсказать, где находится тайник! Упрямец пошел с туза и злорадно объявил:
– Высшая ставка!
Мот ответил тройкой, за что был облит молчаливым презрением соперников.
– Уф! – выдохнул он и подмигнул мне со значением, однако досадливая мина так и не покинула его лица; потом осторожно выложил на стол пятерку червей. – Ва-банк! – И мне стало ясно: это схема, я должен искать некий пункт «Н».
– Все ваши старания напрасны, – вмешался Упрямец с наигранной любезностью. – Я уже нашел клад и спустил его вместе с Озерной Девой, когда...
– Не верьте ему! – разъярился Мот.
Кон следовал за коном, и вскоре я узнал все, что мне было нужно: сокровище находится в пункте «Н», закрытое на крючок.
Вдруг Королева Черепков, сидевшая с вязаньем подле Борова, закатила глаза и разразилась фальшивейшим вокализом, аккомпанируя себе на воображаемой клавиатуре, – она вела себя на редкость нелепо, – но так же внезапно и утихла.
– Не обращайте внимания, – извинился за нее Мот. – Она чувствует приближение рассвета. Есть еще время, моя старушка!
В этот момент – мне показалось – пропел петух.
Немного погодя вспыхнул настоящий скандал, из-за которого я и проигрался. Затеял его Упрямец, сдержанно пеняя Борову:
– Если я объявил высшую ставку, вы, полагаю, могли бы и придержать свои двадцать девять.
Тут Боров, за всю игру не получивший ни единой взятки и не произнесший ни единого слова, вскочил на стул, почесал свой обвисший живот, потом с неожиданной для него быстротой закинул обе руки за спину и хлопнул себя по заду, жестом фокусника поймал что-то в воздухе, прокаркал: «Ха, ха, ха!» и предъявил нам пустые руки, затем ударил себя мощным кулаком в грудь и по лбу, а в довершение ко всему показал то ли ослиные, то ли заячьи уши – понимай как знаешь.
– Вы ошибаетесь, – любезно парировал Упрямец, – двойка червей вовсе не фальшивая. Пантомима, исполненная Боровом, была уморительна, так сильно контрастировала она с длинной сутаной и пожизненным изумлением на его лице, да еще и парик у него съехал на затылок, оголив пегие виски... Но я не успел повеселиться.
– Какого черта, какого дьявола в аду значит, по-вашему, «ва-банк»? – прогремел Мот, обращаясь ко мне. – Это значит, надо тут же выставлять все козыри, вот что это значит. Вы, сударь, просто невежа, вам бы конюшни чистить, а не в карты играть!
И так далее, и тому подобное, я не все понял, потому что они кричали на меня хором, только Боров по-прежнему молчал и выражал свое ко мне отношение, неистово скребя низ живота.
– Где кольцо, что я завещала Скупой Венецианке? – взвыла Королева Черепков.
– Клада нет, нет, нет! – твердил неизменно вежливый Упрямец.
– Тройка пик! – вопил, как безумный, Мот. – Кольцо, кольцо, душа моя! – лопотала старуха, сладострастно прижимаясь ко мне.
– Не хочу я жениться на этой женщине, – увертывался я. И тут старуха прыгнула ко мне на колени, задрала юбки и заерзала, демонстрируя длинные панталончики с воланами у щиколоток. Не передать отвращения, с каким ощутил я острые ее кости на своих ногах...
К счастью, буйство моих пращуров усмирил странный зуд, передавшийся им от Борова. Мот, продолжая кричать на меня, принялся скрести шею, потом плечо, и, по мере того как чесотка усиливалась и охватывала все тело, тон его становился мягче, добрее. Упрямец держался дольше других, но вскоре и он перестал чиниться, последовав примеру Борова – тот вскарабкался на стул и откинул полы сутаны, чтоб удобнее было скрести колени. Старуха каталась по полу, истерически хохотала и чесала грудь первым, что попало под руку, – большой салатной вилкой; Мот шипел: «Клянусь Антихристом!» – и раздирал себе бока, а Упрямец оставил в покое свои ноги и неистово терся спиной о дверной косяк. Все суетились и рьяно чесались.
Но вдруг разом успокоились, подсели к столу, большим и указательным пальцами обхватили край столешницы и замерли с торжественным видом, точно присутствовали при оглашении завещания. В этот миг я увидел робкий лучик света, просочившийся сквозь ставни, и понял причину столь странного поведения моих предков. Они переглянулись, хором продекламировали: «Ой-ой-ой, какой кошмар!» – и бесшумно удалились вальсирующей вереницей.
Я сидел словно в забытьи, потом вышел следом, но они уже скрылись за дверью кухни. Только Мот задержался, застыл в комической позе: поднявши ногу, согнулся в полупоклоне, обхватил руками плечи, выражение лукавое и сосредоточенное, словно у хориста, ожидающего за кулисами своей очереди вступить на сцену. Увидев меня, он гневно выпрямился, застигнутый врасплох. Но когда я в растерянности схватил его за рукав, Мот изменил своей привычке и улыбнулся. Оттолкнув меня и скрываясь за дверью, он бросил через плечо:
– Ну да, в пункте «Н», закрыто на крючок.
Все, сомнений больше нет, я слышал это собственными ушами! Так-то оно так, но теперь начинаются новые трудности: где находится пункт «Н» и что это за крючок? Голова идет кругом. И все же я доволен прошедшей ночью: удостоверился, что призраки не боятся меня и тоже не выносят солнца.
Кстати о солнце. Вернувшись в комнату, я увидел тонкий лучик, воровски пробравшийся сквозь ставни и рыскавший по полу. Он пытался удрать от меня по стене, но я поймал его, дал хорошего пинка, отмолотил, потом шмякнул несколько раз об пол. Он распластался, как дохлая змея, и я выбросил его в окно.
– Иди, жалуйся своему повелителю, и пусть больше не вмешивается в мои дела! – крикнул я ему вслед.
19 окт.
Гелла приехала внезапно, и первое, что сделала, – это скинула одежду и принялась ходить по дому нагишом, раскладывая свои вещи, точно устраивалась навсегда. Позже, когда она велела зажечь камин – назло солнцу, заглядывавшему в окна, – и улеглась в просторное кресло, раскинув ноги и посадив промеж них кошку, мне стал понятен ее замысел: бесстрастно созерцая нагое тело, я чувствовал, как спокойное, умиротворяющее тепло растекается в моей груди, точно масляное пятно по скатерти. Я не отреагировал даже на появление девочки – она вошла с подносом, покраснела до корней волос и тотчас же скрылась.
– А-а, влюбился в эту девчонку и ищешь клад? – невозмутимо спросила Гелла. – Ладно, не притворяйся психом, я никогда тебя не боялась и всегда буду тебя любить, как теперь. Оглаживай свои стулья, охоться за тишиной, убивай солнечные лучи, а я буду ластиться к тебе, как ластилась бы эта кошка, если б не боялась тебя. Скачи по двору на одной ножке – я знаю, ты делаешь это каждый день на закате, – и я буду прыгать вслед за тобой. А если ты почешешь у меня за ухом, я лизну тебе руку. И всегда буду за спиной, как тень, я хочу быть твоей тенью, понимаешь?.. Ох уж этот Джакомо – он умоляет, чтоб я осталась с ним, – добавила Гелла, взяла со столика какую-то записку и бросила в огонь.
Из всего этого я понял не много – разве то, что Гелла не боится меня. Следовательно, она тоже мой (моя) предок: Гелла Нарядноголая. Скоро мне придется играть с нею, и она упрекнет меня за то, что не пошел с тройки; а я наверняка не пойду с тройки, я вечно о ней забываю, возомнив, что двойка – самая счастливая карта. Но может, Гелла действительно любит меня?
20 окт.
Кладовые с картошкой, пшеницей, рожью, кукурузой и ячменем расположены как на карточной пятерке, значит, это и есть пункт «Н»! – осенило меня сегодня утром, едва я проснулся. Ободренный этим открытием, я залез на чердак (все важное почему-то происходит со мной на чердаке). Да, но где же тут тайник? Опять начинаются трудности. Бродя по пяти своим кладовым, я обнаружил в одной из стен маленькое квадратное отверстие, похожее на отдушину дымохода. Труба там и вправду есть, она пролегает в толще стены, однако вверху сразу же упирается во что-то твердое, это явно каменный блок, а не зола, да и вниз лжетруба тянется не более чем на метр. В общем, это никак не может быть дымоход старого камина. Что же это? Я делаю замеры прутиком, потому что рука в отверстие не пролезала; обследовать дно трубы и разгадать ее тайну можно было одним лишь способом: пробить стену на метр ниже найденного мною отверстия, чтобы попасть прямехонько на дно. Так я и сделал, вооружившись старым ножом и камнем. И вот мне предстало дно тайника...
Оно оказалось странно податливым и заполнено было пылью и мелкими камешками. Вскоре передо мной лежала солидная кучка мусора и более ничего. Я загребал труху в очень неудобной позе, потому что пролом был почти на уровне пола и мне пришлось согнуться в три погибели; кроме того, дно постепенно понижалось и наконец вовсе исчезло из виду, я теперь рыл вслепую. С каждым разом взяток был все меньше и меньше, я уже устал и решил вытащить напоследок довольно большой камень: если опять ничего, на сегодня поиски закончу. Наконец камень был извлечен, а под ним среди земли и обломков штукатурки я нащупал округлость. Явно не очередной камешек, под ним что-то хрупкое, длинное, глубоко засевшее в трубе. Невероятными усилиями я чуть-чуть высвободил странный набалдашник и понял: тросточка! Хоть работать мне стало удобнее, она ну никак не вылезала, будто кто держал ее снизу. Сердце мое бешено колотилось. Я вообразил, уж не знаю почему, что нашел трость из слоновой кости, украшенную тонкой резьбой – гербы и готические буквы по спирали: «Я, такой-то из рода таких-то, прозванный потомками Мотом, дня такого-то лета 17.. спрятал здесь клад: испанских дублонов столько-то, дукатов столько-то, флоринов столько-то» и так далее, и так далее. А под нею – грамота: «О ты, нашедший сей клад...»
Увы, это оказалась всего лишь трость от старого зонта – старого, но отнюдь не старинного, такими до сих пор пользуются у нас в деревне. Спиц уже не было, ручка треснула, а в основании торчал кривой гвоздь – видно, побывал сей предмет в починке. Теперь ясно, почему он не вылезал: зацепился кривым гвоздем за какой-то камень. А я-то уже готов был сочинить грамоту от имени Мота... Ну да ничего, главное – я нашел тот самый крючок, о котором поведал мне Мот.
С каким же пылом бросился я копать дальше! Весь перепачканный известью и землей, я засовывал руку по самое плечо... Но тут мне помешали: сперва солнце, влезшее через слуховое окно и толкавшее меня в спину, а потом Гелла. Она забралась на чердак, по своему обыкновению нагая, и, застав меня в этаком виде, тотчас потребовала: – Давай, червячок, поднимайся, хватит!
Почти насильно она стащила меня вниз. Ну что ты будешь делать с этими прилипалами! Продолжу завтра.
В минуты страсти Гелла называет меня «волосатый паук», а сегодня сказала «червячок», к тому же без всяких эмоций. И впрямь голова идет кругом...
21 окт.
– Прощай, Гелла, прощай, любовь моя! – тем не менее весело кричал я сегодня вслед уходящему автобусу.
Она победила, добилась своего – я ответил на ее любовь. Мы утоляли страсть на рассвете или в полдень, а после лежали без сил, распростершись на постели, отворив окна в сад, и первые солнечные лучи или сиреневые тени играли на наших телах. Я молча гладил ее воспаленные солнцем волосы. Довольная тем, что смогла меня зажечь, она изгибалась в сладостной судороге, которая в миг апогея передавалась и мне. Так же было нынешним утром, но тут Гелла внезапно взяла с ночного столика письмо, сказала:
– Опять от Джакомо.
Больше она ничего не добавила и на сей раз не порвала письма, а, наоборот, аккуратно положила его на место. Потом молча собрала свои вещи и, наконец-то одетая, двинулась к остановке автобуса, волоча два огромных чемодана. Тем лучше, все равно бы у нас ничего не вышло. И без того меня донимает солнце, а тут еще тирания Геллы, это уже совершенно невыносимо! И в конце-то концов, не хочу я любить Геллу, я хочу любить мою девочку! На горизонте появилось несколько серых облачков, но они пока неподвижны или ползут так медленно, что пройдет еще несколько дней, пока они скроют меня от солнца. Ближе к вечеру я спустился в сад, облитый золотым осенним светом; на фоне буйно-зеленой листвы разыгрывалась битва паука со светлячком. Нет, это была не битва – светлячок, изящный и нежный, заранее был обречен. Он трепетал, вырывался из волосатых лап, но не мог улететь, всякий раз замирая под мутным паучьим взглядом. Вот так же и мой отец в давние времена смотрел на меня, а если я отворачивался, заходил с другого боку и снова заглядывал мне в лицо. Весь облик его, особенно глаза были мне так неприятны! И в результате он делал со мной все, что хотел... Вскоре паук оставил бескровную оболочку и удалился, подрагивая брюхом, точно желая срыгнуть.
Я вернулся в дом донельзя расстроенный, отворил окно в сад и плюнул, потом оросил обагренные закатным светом листья, и солнце позолотило мою струйку, разбив ее на мелкие брызги. «Ну, солнце, – вскричал я, – и ты еще смеешь упрекать меня, мучить меня?! Глупомордое солнце, лучше золоти цветную капусту, горные вершины да могильные хризантемы, а я не выйду, ничего ты от меня не добьешься!
Зачем мне такое солнце, раз оно не помогает созреть моей девочке и спокойно взирает на паука, пожирающего светлячков? Чтоб тебе навсегда потонуть в пучине, шипи себе, точно головешка в лохани с помоями!..» Конечно, я только хотел бы крикнуть такое, однако решил помалкивать: как бы не было хуже. И правда, едва я мысленно произнес эту тираду, клонившееся к горизонту солнце глянуло на меня глазами моего отца. Я в ужасе отвернулся к востоку, но оно все же высунулось, чтобы полоснуть меня по лицу еще раз. Наконец, слава Богу, оно закатилось. Гелла уехала, солнце зашло, вечер – мой. Сегодня девочка оделась довольно странно: талия стянута, плечико платья приспущено, на одной ноге чулок до колена с подвязкой, точно мушкетерский сапог. И впрямь нечто среднее между оборванкой и пираткой. Как же мне нравятся женщины, одетые пиратами или мушкетерами! Мужская одежда, что бы об этом ни говорили, держится благодаря своей жесткой форме на плечах, а женская – на нежных частях тела. Ведь не секрет: обычно какая-нибудь деталь, намереваясь нечаянно соскользнуть, непременно цепляется за выпуклую округлость, и это придает свободному женскому наряду характер в высшей степени соблазнительный. Вот и девочкино платье – зацепилось за одну грудь и обрисовало ее со всей откровенностью. Так же повел себя и вышеописанный чулок, постепенно обнажавший ногу. Не могу не добавить, что увиденные мною формы были – нет, есть – маленькие и тугие. И, глядя на нее, я понял, что единственное мое желание – обнять, прижать ее к себе.
Но когда я попытался сделать это, была уже ночь и девочка испугалась, принялась отталкивать меня, захныкала. Тут же собака, смотря на меня со всегдашним ужасом, завыла перед запертой дверью, к ней присоединилась кошка, исступленно, зловеще и хрипло мяукая. Во всем, что на меня взирало, кроме бедненьких стульев, я почуял судорожный страх. И тогда терпение мое лопнуло.
– А-а, все вы боитесь меня?! – заорал я. – Ну и пусть, чтоб вы околели, чтоб вы лопнули со страху!
Сверля глазами собаку, девочку, кошку, глупый шкап – всех, кроме бедненьких стульев, – я начал приседать, бормоча заклятие. И вдруг стал уменьшаться в размерах, а потом вытянулся как жердь. Я махал руками, точно привидение, скакал по лестнице, раскачивался, дрожал всем телом, сипя и громыхая, а под конец завладел кочергой. Все круша на своем пути, охаживал я столы, бедненькие стулья, каминную полочку, точно в дикой, воинственной пляске. «Алле-гоп!» – кричал я всякий раз, как вспрыгивал на что-нибудь высокое, к примеру на шкап. Увеличение и уменьшение моих размеров вызывало панический страх окружающих, однако я продолжал свертываться и развертываться с невероятной быстротой. И так довольно долго. Собака жалась к стене, издавая протяжный, страдальческий вой, взъерошенная кошка тряслась и придушенно шипела, а девочка?.. Девочка плакала.
Вначале она рыдала в голос, потом утихла и молча роняла слезы, едва живая от слабости и отчаяния. Сколько же слез скатилось по ее лицу! Она сидела на подставке для дров, и слезы капали ей в подол. Большое мокрое пятно растекалось внизу живота, точно масляное пятно в моей груди в день приезда Геллы. Постепенно она сникала и съеживалась, пока наконец не застыла, согнувшись вдвое, – прозрачная, опустошенная оболочка.
Пятно ее слез успокоило меня, я почувствовал невероятное облегчение и громадную радость: теперь я мог поднять ее, прижать к себе, отнести в каморку, положить на постель, дать ей что-нибудь выпить и смотреть, как слабый румянец вновь появляется у нее на лице. А тем временем украдкой коснуться груди. Какая же она слабенькая, моя девочка! Кажется, что эти маленькие упругие холмики не имеют отношения к ее телу.
Пока она спала, я копал при свете фонаря на чердаке – и опять безрезультатно.
22 окт.
Облака примчались быстрей, чем я думал. Сегодня, проснувшись, увидел серое небо: ни единого проблеска солнца, ни пятнышка тени, воздух плотный и неподвижный, ватная тишина. В такие туманные дни не ходишь, а словно плывешь (по дому, разумеется, – по морю-то вряд ли кто осмелится в такую погоду). Кстати, мне удалось поймать двух маленьких тишат, они покрыты мягким пушком и немного темней своей матери. А впрочем, надоело мне охотиться за тишиной, я выпустил их, и они тотчас скрылись в углу кухни. На чердаке я так ничего и не нашел. Увы! Зато теперь я спокоен и доволен; «море затуманится – сердце успокоится» – так гласит пословица, сочиненная мною по этому случаю.
Перевод Т. Горбачевой