![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 47 страниц)
В ту ночь Розальба не могла заснуть. Не могла, потому что накопилось слишком много вопросов, на которые следовало найти ответ. С некоторых пор все, что ее окружало, таило в себе какую-то непонятную угрозу. Что означает влажный прилипчивый взгляд усатого адвокатского сына, когда он приходит к ним вечерами? Взгляд этот приводит в движение какую-то неподвластную ему силу, и потому он смотрит просительно, робко, как бы опасаясь надоесть. Почему отец во время купания как-то странно закусывает губы, отводит глаза в сторону? В общем, ведет себя не так, как раньше. Не дает советов, не предлагает потереть спину.
Все это надо понять. Отчего ей так хочется плакать, особенно на закате или когда забредешь в старый дом. Он там, в дальнем углу сада, пустой и никому не нужный и страшный. Отчего слезы наворачиваются на глаза всякий раз, когда видишь распускающиеся цветы, набухшие почки на деревьях. Хочется заплакать и не можешь – нет слез. Плач где-то внутри. А если слезы, то медленные, тяжелые. Скатываются по щекам. Эти слезы легко остановить. Достаточно крепко-крепко прижать язык к небу... Хотя, быть может, это правильно придумано, что на закате плачется. Только нужно узнать, почему так происходит. В чем причина... Ага, ясно, почему это происходит. Мне мешает красный цвет!.. Глупости! Все не то. Просто плачется – льются слезы неизвестно отчего. Словно предчувствие опасности. Она равномерно разлита в воздухе. Раньше – вскинуть брови по-детски, чтобы отогнать страх, когда перед тобой что-то неизвестное, к примеру взгляды ужасных мертвецов на портретах в часовне. Теперь это не помогает. Страшное прежде прикосновение шершавой мочалки теперь доставляет удовольствие, сладкие мурашки пробегают по спине, дыхание перехватывает, то и дело хватаешь ртом воздух. Ах, вот оно что. Кажется, поняла: слезы не оттого, что плачешь, а потому, что, когда хочешь перевести дух, душа пытается отыскать оправдание этому желанию. А на душе тяжело оттого, что в тяжести этой – в самой глубине ее – притаилась надежда – обещание новой, неизведанной радости. Но если так, если тебе на самом деле обещана радость, то как насладиться ею? Как освободиться от гнетущей тяжести? Быть может, достаточно вздохнуть поглубже, еще глубже, так глубоко, как никогда прежде не получалось. Вот, кажется, получается: груз, только что давивший мертвой тяжестью откуда-то изнутри, вдруг стронулся с места и начал медленно опускаться вниз – до головокружения, до последнего глотка воздуха, который еще оставался внизу (но где именно?), – и наконец отпустил тебя на свободу. Ах, нет – еще не совсем отпустил. Нужно, чтобы этот гнет рос беспредельно, без перерыва, до тех пор пока кровь не хлынет горячей дикой струей, стуча в висках, в горле, в запястьях, под мышками, в ставших вдруг звонкими кончиках пальцев. Нужно раздавить эту тяжесть. Вот оно – найдено! Раз-да-вить!
В эту ночь дневной гул не затих, не наступила ночная тишина, когда с приходом темноты смолкает, в отчаянии замерев, многоголосый гомон. Каждый в отдельности близкий или дальний звук свидетельствует теперь об опасности. По мере того как густеет темнота, угроза страшнее. Поскрипывание повозки на далекой, освещенной луной дороге набухает, повинуясь ритму пульсирующей в ушах крови. Какой жуткий ритм – размеренный до ужаса. Он наступает, отвоевывает пространство. Растет с каждой секундой. Гра-вий-гра-вий – скрипят колеса, застревая в глубокой колее! Звук до того разбух, что вот-вот прорвется его оболочка. Ах, нет, Господи, на этот раз взрыва не произошло. На этот раз вал пронесся стороной и распластался, обессилев, у самого берега. Но поднимается новая волна. Что будет? Что будет, Господи! Море вздыбливает огромные пенистые валы – гребень за гребнем. В пространстве между ними – исполинских размеров монстр с квадратной челюстью и телом змеи. Чудовище приближается, движимое приливом. Разверстая пасть его совсем рядом – близко. Но отлив увлекает его за собой. И тотчас снова прилив – чудовище еще ближе, чем прежде. Вал вздымается – опадает. Чудовище рычит, взлетая из неведомых глубин на гребне волны. От этого рева, того и гляди, лопнут барабанные перепонки; жуткая пасть закрыла собой горизонт. Теперь вопль вибрирует на самой верхней ноте. Нет воздуха. Нет спасения. Все пространство – крик. Но вал опадает; вместе с ним опускается в пучину чудовище. А вот уже накатил следующий: на этот раз пасть уж точно поглотит свою жертву. Море катит за валом вал. Сколько их? Не сосчитать. Столько, сколько секунд в запасе у вечности... Снова монстр взмывает вверх, чтобы схватить и увлечь за собой... Нет, не та волна, другая. Волнами пульсирует время. Если отлив окажется сильней, значит, море успокаивается. Чудовище, недовольно ворча, скрывается где-то вдали. Последний раскат грома. Кончено. Все спокойно, но морская гладь как смола под свинцовым небом. Огромные бурые крабы на берегу. Тонким усом-иглой касаются твоей голой ноги. Роговые неумолимые глаза. Без зрачков. Каменная замедленность их движений сродни истукану. Боже, когда же рассвет? Когда же наконец солнце воссияет над этим морем и воды станут прозрачными, заискрится золотом струя?.. Вот оно – найдено верное слово: струя. Раздавитьи струя. Наконец показалось солнце. Но стоит повторить слово несколько раз, быстро-быстро, не переводя дыхания, – оно лишается привычного смысла. Становится смешным. Именно смешным. Есть слова, изначально смешные. Например, бинокль. Откуда взялось оно – неизвестно. Но послушайте: бинокль! Красиво? Нет, смех, да и только. Так пусть звучит смех! Серебряное горлышко, шампанское, прекрасные дамы, сын адвоката...
Зловеще звучит этот смех. Подождите! Она уже на площадке наружной лестницы, той, что выходит во двор старого дома. Или это мы поднялись сюда? Или я? Ну конечно же, это я. Я уже в воздухе и вижу сверху этот хохот. Он висит надо мной совсем недолго. Огромная воздушная воронка втягивает нас в свинцовую глубину. Мы опускаемся все ниже, в глубь отверстия. Оттуда, из отверстия, и доносится этот леденящий душу хохот. Ничего, кроме хохота, здесь нет. Прощайте, полеты над Серра-Каприола, вольные взмахи рук над горными долинами. Какой ужас – мы падаем! Помогите, люди! Вот оно – средоточие смеха. То есть было здесь только что. Где же оно? Где искать его теперь, этот жуткий гогот. Но не такой уж он и страшный, если разобраться. Он играет в прятки, ускользает сквозь закрытые двери, как домовой... Домой! Вот он – дом. Но тот, другой дом, остался в стороне. Другой дом! Где он? Чтобы его найти, нужно пробежать через несколько комнат, заглянуть и в те, куда можно попасть, только поднявшись по внутренней лестнице. Но для этого не обязательно обходить все коридоры на втором этаже. Хотя нет – следует непременно спуститься вниз по деревянной винтовой лестнице, ведущей в кухню. Оказавшись внизу, лучше всего поискать сначала в кладовой, куда ведет сразу напротив лестницы. Ну конечно же, он спрятался в кладовой. Чудак, спрятался за дверью! Она никогда не открывается до конца. Позади всегда остается немного места, чтобы спрятаться. Разумеется, он за дверью. Когда поймет, что пойман, он весело рассмеется. Вот и кладовая. Никто не смеется – тишина. Жалко: искали-искали – не нашли. Где же он прячется? Наверное, за шкапом и снова улизнул во двор. Теперь бы отдохнуть, чуточку! Можно присесть на дрова. Все вокруг сияет так ярко, словно посеребренное. Видно окрест далеко и резко! За спиной охотничья сумка для дичи. Известно, что там внутри – за сеткой из мух кусок соленого сыра, обрывок плотной шершавой бумаги, в которую обычно заворачивают макароны (непонятно, зачем она в охотничьей сумке), и... Но что это? Ах, да – куропатка... Куропатка. В углу вертел, с другой стороны – кухонные горшки – целая пирамида горшков: широкие внизу, узкие вверху, над ними нанизанные на провод крышки, гирлянда из крышек, тоже по размеру, от самых больших до самых маленьких. Отверстие резервуара для воды. Засов в промасленной бумаге висит на гвозде. Корзина, полная сухих листьев. В ней три тарелки. И почему только эту комнату назвали кладовкой? У противоположной от двери стены – раковина. Сейчас она без воды. В раковине моют посуду. На дне отверстие для слива. Сама раковина овально-вогнутой формы. Наверное, потому и называется раковиной. Что еще в кладовке? Изъеденные жучком балки под грязным темно-бурым потолком. На полу подернутая застывшей пленкой лужица крови – лоскут свиной перепонки. Что можно сказать о перепонке? Сказать нечего. Перепонка, и все. Вот именно – перепонка. Какое смешное, нелепое слово. Еще на полу несколько картофелин, обтянутых узорчатой кожей. Клубни похожи на каких-то странных черепах. Вытянули головки на длинных трубчатых шеях, прикрепленных к бугорчатому телу. Шея и головка – зеленые, панцирь землистого цвета. Странные существа. Головка обтянута гладкой тугой кожицей, а тело все в морщинах. Похоже на... На что? Да так, ерунда... Все-таки очень похоже на то, как у собак нет-нет да и выглянет нежно-розовое щупальце, тугое, подвижное и чувствительное, будто улиткины рожки. Только тверже... Странные твари эти собаки: собачий, щенячий... Как трудно дойти до смысла! Картофель, картошка, картечь... По-другому понятней – тошка. Красивое слово.
– Почисти, пожалуйста, тошку и нарежь ее соломкой!
И все-таки есть какая-то тайна в этих клубнях картошки, то есть у тошек, в тугой выпуклости их наростов. Тайна – прочь смех, шутки! Об этом нельзя даже наедине с собой. Можно одно – отыскать самый темный уголок сердца и притаиться в нем. Поразмышлять... Нет – надеяться, что в конце концов откроется тайна. Тайна нежного щупальца. Невеселые мысли. Одно отчаяние, оцепенение, тоска. Попробовать, как всегда, по-другому. Вот слово: отверстие. Слово как слово. Ничего в нем нет. Отверстие, и все. Отчего пришло оно на ум? Все просто – прямо перед тобой зияет огромная дыра. Нет, не в раковине, а в кафельном полу черная грязная воронка для слива помоев.
Но все предметы вдруг растворились в воздухе. Не видно ничего. Огромное черное отверстие, подобно тому, как раньше пасть морского чудовища, закрыло собой горизонт. Но оно не исторгает воплей. Оно молчит. И не правда, что оно закрыло собой горизонт. Пустая фраза! Оно осталось там, где было, – на уровне кафельной воронки, грязной, с подтеками жирной воды. Главное другое – а вдруг из этой дыры вылезет какое-нибудь странное, жуткое существо, невиданное страшилище?! Если выползет отсюда, то уж не остановится – пойдет по всему дому. Оно способно проникнуть везде, чуткое и настойчивое существо. Может спрятаться под подушкой, свиться в клубок под мышкой у спящего. Как глупо – не подумать об этом раньше! Ну а при чем здесь новое слово? Любовь. Это слово здесь ни к чему. Отверстиеи любовь – взаимно отталкивают друг друга.
Тело Розальбы цепенеет от ужаса. Страх не дает закрыть глаза. Заставляет держать широко раскрытыми. Зрачки неподвижны, темны. Застыли как омут. Эти глаза вбирают в себя все что ни на есть вокруг. В центре вселенной – черное отверстие. В нем как будто начинало расти, подниматься с усилием нечто гибкое и пружинистое, способное сжаться и тотчас расправиться, словно кот, пролезающий в приоткрытую дверь. Нечто темное и липкое – голова, шея, туловище. Еще трудно различить его очертания во мраке, но по мере того, как это нечто вылезает из отверстия, понимаешь, что у него есть голова, шея и туловище. Их можно видеть или даже осязать, если между зрением и осязанием есть хоть какая-то связь... Значит, это живое существо – животное. Но явления, одушевлены они или нет, явления, вызывающие содрогание души, наполняющие нас осмотрительным чутким страхом, явления чудовищные и небывалые, никогда не бывают доступны для наблюдения, раскрывающего его в мельчайших подробностях [18] 18
Верно подмечено! – вмешивается, как всегда не ко времени, пишущий. – Помнит ли кто-нибудь цвет глаз умершей женщины? Зрению доступна не реальная, а иллюзорная форма явлений, оседающая в нашей памяти в подобных случаях. Будучи иллюзорной и фантастической по своей природе, эта форма обладает не логическими, но лишь идеальными постоянными признаками.
[Закрыть]. Вот почему нельзя сказать, как в точности было сложено это существо. Но у него были под роговой оболочкой твердые вдавленные глаза, как у слепых животных, мутные, подернутые пеленой; морда обтянутая липкой тонкой кожицей, длинные тонкие и чувствительные усики – они вздрагивали и шевелились на воздухе. Если вглядеться, то и морда вздрагивала и сокращалась, будто у кролика; под кожицей лица пробегали какие-то волны. Мы не оговорились – голова существа, вздымавшаяся над высокой и изборожденной влажными складками шеей, обладала лицом, в котором проступали прямо-таки человеческие черты. Глаза были посажены прямо, а не по бокам или сверху. Туловище... Что сказать о нем? Проще обойтись общим замечанием. Существо состояло как бы из одной огромной головы. Бывают же люди, состоящие как бы из одного носа. Чудовищная голова, покрытая нежнейшей кожей. Чувствительная голова, покрытая нежнейшей кожей. Чувствительная к малейшему прикосновению, как... – найдено слово! – как щупальце тошки! Это слепое существо встало и напряглось, будто высматривая жертву. Кто же обречен? Розальба тотчас поняла, что существо нацелилось на нее. Нет ничего проще, чем понять намерения ближнего (разве не является это существо нашим ближним?), когда они не выражены в словах. Если кто-то кричит: «Убью!» – то это не обязательно прямая угроза. Здесь подразумевается нечто иное. Но если он (некто) намерен совершить убийство, но скрывает это, то обреченный в ту же секунду догадывается о тяжести своего положения.
Распрямившись во весь свой рост, туго и напряженно покачиваясь, существо наступало уверенно и неотвратимо. В подслеповатых глазах отсутствовало какое-либо сочувствие к жертве. Нечеловеческий взгляд, и некуда от него укрыться. Эти невидящие глаза служили одной цели, были подчинены одной несгибаемой и тайной воле. Зверь продвигался к жертве не спеша, уверенно, хотя и было ясно, что он слеп. Любая попытка убежать была бы напрасной, все равно что прятаться от льва, который, как известно, близорук, почти слеп. Он не видит, но чует нюхом свою жертву. Значит, надо покориться? Только бы пытка не продлилась слишком долго. Стоять и ждать. Пусть делает, что хочет, раз уж ты в его власти! И все-таки есть еще время, чтобы взглянуть в эти жестокие глаза. Сочувствия в них не найти, но Розальба уже могла смотреть ему в глаза без волнения. Ужас миновал. Вот он – зверь, во всем своем могуществе, нигде ему нет преград. Захочет – притаится под одеялом. Захочет – залезет под мышку, впихнется между ее... Между ее ног, там – горячо. Бедный зверь! Ему приходится ютиться в холодных дырах, где вечная сырость и грязь сточных вод. Меж ног... больно? Нет, не больно. Щекотно? Нет, скорее, горит огонь, раздражает невыносимое напряжение – звон одного нерва отзывается гулом всего тела. Скорее. Надо чем-то наполнить неизбывность тоски, пока он не овладел тобой. Занять мысли. Надо о чем-то думать. Слово – любовь. Нет, не годится. Бесполезно, как прежде. Попробовать другое – «Собака страдает, когда ее хозяин ест, а ей ничего не дает». Так однажды сказал отец. Это верно. Все дают собакам поесть, когда сами садятся за стол. Наконец что-то, в чем можно быть уверенной. Понять, отчего у собак грустные глаза, когда они видят, как едят люди, а им ничего не дают, можно только в том случае, если смысл этой грусти был выражен в словах раз и навсегда. Другие случаи жизни, которые суждено открыть только нам, хотя и могут оказаться намного интереснее, чем случай с собакой, не сулят никакой уверенности, даже если они и правильно сформулированы. Быть может, именно по этой причине они доставляют нам несравненно больше удовольствия [19] 19
Быть может, Розальба неосознанно успокаивала себя, полагаясь на так называемые вечные истины. Как знать, не имела ли она в виду особую категорию фактов, существующих вне личного опыта, – непознаваемые факты жизни.
[Закрыть]. Да, но к чему все это? А к тому, что любовь... Ее ведь не выразишь словами.
Но нечего и думать понять что-либо в этом рассуждении: мысли скачут, сбиваясь с правильного ритма, то и дело ускоряя свой бег. Разум не поспевает за ними, потому что пребывает в иных сферах, там, где царят мелкие подобия жизни. Смыслы плавятся, словно в котле, и окрашивает их отблеск языков пламени. Кипящей смолой вливаются они в пищевод, липнут к корням волос. Вот он каков – настоящий разум. Воплощение страха. Нет, даже не страха – неизбывности. Пищевод, пи-ще-вод, черт побери!
Зверь ничего этого не понял. Он беззвучно подбирался к Розальбе; вот он уже у ног, доходит ей до середины голени. Розальба догадалась: чтобы принять его, надо раздвинуть ноги. Медленно раздвинула ноги, как было велено. Теперь нужно снять ночную рубашку, чтоб не мешала... Ой, да, оказывается, она уже раньше сняла ее. Железный обруч, которым перехвачена поленница дров, холодил тело. Розальба сидела на поленнице, слегка раздвинув ноги. Зверь покачивался на полу между ее ног. Вдруг, ловко подпрыгнув, словно коза, тянущаяся за самым нежным побегом, безмолвный зверь наскоком овладел Розальбой. Впился в самый нежный бутон ее цветущего тела. Нюхом учуял сердцевину еще не распустившегося цветка. Отбросить его прочь? Розальба понимала, что это невозможно. Железный обруч... же-лез-ный-об-руч-же-лез-ный-об-руч – звучало в голове на мотив «Потертой портупеи». Шелковистое естество зверя впивалось в шелковистую плоть. Так и должно было случиться. Зверь ничего не порвал, не растерзал самый нежный бутон – там, в глубине, между ног Розальбы. Не проглотил его. Он желал проглотить ее всю, без остатка. Что ж, пусть проглотит. Больно? Какое там – нет даже намека на боль. Зверь всасывал в себя Розальбу Ну и пусть – не больно ни чуточки. Розальба не отрывала взгляда от вазочки, по форме напоминающей еловую шишку, с изящно изогнутыми ручками по бокам. Когда же станет больно? Быть может, никогда. Слепенький и жутковатый, смуглый, с нежной влажной кожицей, зверь мой, что ты натворил? Все равно – только не уходи никуда, делай свое сладкое дело. Лицо вдруг посерьезнело. Бесполезно сопротивляться тому, чего уже не миновать. Больно! Больно! Нет, радостно. Еловая шишка принимается медленно кружить по комнате. Описывает широкий круг в воздухе – легко и свободно. Поднимается все выше – в небо, к звездам. Прощай, милая подруга! Кафельный слив, раковина, стены, грязно-бурые балки под потолком закружились, как в водовороте, стали уменьшаться, пока не исчезли совсем из виду. В перламутровой глубине, увлекающей все предметы в какую-то пустоту, еще маячит лужица крови. И вот – тишина. Ничего больше нет. В этом отсутствии чего бы то ни было, в бесклеточном пространстве того, что было телом Розальбы, неслышно зарождаются неведомые токи. Пустота опрокинута в пустоту. Гиацинтовые небосводы заключены в небосводах. Вселенные цвета спелого персика включены во вселенные. Оглушительная тишина. Оглушительный шум.
И восстали токи нефритовой лимфы. Обрели осязаемость. Не бьют ключом – истекают. Неотвратимо и нежно очищают, прокладывают путь к свободе, уносят с собой прочь жизни (или жизнь?), все, что ни есть вокруг. Растворяется все: кровь, вены, кости, внутренности – истекают прочь лимфой. Очищение и свобода! Освобождение и, быть может... да, да – снова жизнь! Ток лимфы не пресекается. Течет она свободно и вольно.
Пусть течет. Ни печали, ни радости – они теперь ни к чему. Необходимо теперь (потому что это так) только течение лимфы, освобождение. Истекает лимфа, и нет рядом никакого зверя. Розальба снова одна. Стоит босиком над кафельным стоком. Розальба – белое голое тело. Треугольная синяя тень в низу живота. Значит, жизнь? Как вдруг (противоток лимфы?) сначала легкий, затем острый толчок где-то внутри, внизу, под животом. Что это? Кровь? Да, кровь. Тихой струйкой сочится кровь откуда-то из глубины треугольной тени, постепенно заштриховывая треугольник. Кровь прозрачна и светла, как родниковые воды. Не болит, значит, не о чем беспокоиться. И все же – кровь наполняет собой все пространство. Треугольник съежился и погрузился с характерным звуком в глубь озера. Еще несколько мгновений, и его не станет видно. Розальба огляделась – кровь уже у колен. Надо бежать отсюда, но куда? Кровь теплой волной струится вниз, холодит, остывая. Стало легче, свободнее дышать – пусть течет. Снова боль. Волны ее поднимаются вверх. От них сжимается все внутри. Ноет в пояснице. А на груди, стоит опустить и прижать подбородок, два нежных налитых сладкой истомой шара с нежными округлыми щупальцами, как у тошек. Мучительно защемило сердце.
Розальба вдруг очнулась от сна. Такие неожиданные пробуждения случаются в ночном поезде. В ту же секунду она поняла, что проснулась. Уже не сон, но явь. Наяву она ощущала, как что-то теплое движется у нее между ног. Взмах руки – и одеяло слетает на пол. Действительно, кровь широкими пятнами расплылась на простыне. И снова невидимое и трепетное движение жаркой крови. Горячая и темная кровь. Инстинктивно Розальба вскочила на ноги. Хотела позвать отца, но что-то ее остановило.
Быть может, читателю неизвестен смысл выражения «истечение жидкостей». Он, быть может, не знает, при каких условиях некая таинственная сила заставляет каплю упасть, когда нет у нее никакой внешней опоры. Именно в этот момент капля и проявляет свою кристальную чистоту. И как всегда, в данном случае более общий закон выражается посредством частного. Истечение жидкостей бывает идеальным или искаженным. Идеальное истечение жидкостей у мужчины, пребывающего в естественном вертикальном положении, принципиально невозможно. Капля пота, сорвавшись с кончика носа, неизбежно будет падать по кривой траектории, то есть, прежде чем она выйдет на идеальную прямую, она вынуждена первоначально двигаться по касательной. Идеальное падение капли должно происходить по вектору, направленному к центру земли. Правильное истечение жидкостей возможно лишь из органов, удаленных на некоторое расстояние от центра тела. Органы же, расположенные в самой глубине или связанные впрямую с сердцевиной организма, не в состоянии обеспечить у мужчины истинно правильное истечение жидкостей. Быть может, именно в силу такой особенности мужчина лишен, на свою беду, благодати месячных очищений. Единственная для мужчины возможность представить, как это очищение происходит, – наблюдать за истечением крови из надрезов на подушечках пальцев, которые следует распластать на бедре. Тогда пять тонких струй крови, истекающей из крепких мужских пальцев, со всей наглядностью укажут направление к центру земли. В этом их единственная надежда.
У женщины все обстоит совершенно иначе. Только из полости женского сердца может упасть капля крови с идеальной, истинной вертикальностью. Каждая крупная и тяжелая капля темной крови, глухо падающая на кафельный пол, обозначает собой вектор движения от центра тяжести этой женщины к ядру планеты, прочерчивая в воздухе идеально прямую линию, И когда, падая, капли попали друг в друга и образовали спокойное мерцающее озерцо тягучей жидкости, стекающей к центру и оттого более светлой по краям, только тогда поняла Розальба, что причина, средоточие и опора этого события – она сама, что это она, Розальба, обитательница и хозяйка этих теплых вод.
Она невозмутимо глядела на это озерцо, но какая-то неотвязная мысль преследовала ее, билась в висок сверчком, ударяясь в средостение души. Так вот она какая, любовь, повторяла про себя девочка. Она полагала, что уже знает тайну любви. Но будем к ней снисходительны. Чтобы увидеть, достаточно поверить, что видишь. Ведь на самом деле видимый мир не существует. Здесь пишущий эти строки должен принести извинения читателю за то, что, стремясь к достоверности, он, быть может, слишком поверхностно изобразил естество Розальбы.