![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhena-gogolya-i-drugie-istorii-201007.jpg)
Текст книги "Жена Гоголя и другие истории"
Автор книги: Томмазо Ландольфи
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 47 страниц)
Глава вторая
Для начала я обошел поодаль дом: неясные препятствия не позволяли подойти к нему вплотную. Я не увидел ничего, что пролило бы свет на тайну этого жилища. Тогда я задался вопросом: а есть ли в самом деле тут загадка? Единственное, на чем основывалась моя уверенность, что в доме кто-то есть, был виденный недавно дым. Но разве не могли хозяева поместья поспешно скрыться, оставив незатушенный огонь? И в этот миг из дома донесся слабый шум, а может, это только мне послышалось; словом, я совершенно утвердился в моем первоначальном подозрении.
Еще старательнее оглядел я дом, на сей раз подобравшись к самым стенам, что оказалось не так-то просто. Пришлось перелезать через громоздкий желоб или кормушку для скота и груду беспорядочных обломков; через кирпичные скамьи, стянувшие кольцом широкие стволы деревьев, и прочие подобные преграды. Я обнаружил низкие оконца или бойницы, расположенные у земли; сквозь толстые решетки они по-прежнему распространяли безмолвие и темноту. Попутно я толкнулся в две низенькие двери. Излишне говорить, что и они спокойно устояли под моим напором. За домом, противовесом первой, обосновалась еще одна терраса, столь же просторная, только попроще и погрубее. Отсюда в дом вела двустворчатая дверь, подле которой темнело перехваченное прутьями окно. Я подошел к нему и заглянул. По правде говоря, представшая моим глазам картина ничем особенным не отличалась. Но нет, особенным, пожалуй, было ее очарованье. Хотя и это чувство могло возникнуть под влиянием моей усталости, иль окружающей природы, иль по другим причинам, мне не известным. Загадочное то очарованье – обманчивое, надо полагать, – меня, однако, поразило.
Сквозь узенькую щель неплотно притворенной ставни я увидал возникшую, словно по волшебству меж диких гор, роскошную и залитую ярким светом залу. Хотя «роскошная» звучит слегка преувеличенно. Это была одна из тех парадных комнат, какие часто встретишь в дворянских гнездах где-нибудь в глуши. Немного потемневшая, разрозненная мебель, рукою мастера размашисто расписанные потолок и стены (местами росписи полуистерлись), тут и там тяжелые резные стулья с изображением фамильного герба, камчатные приземистые кресла, парчовые портьеры. От залы, как и от наружного знакомства с домом, на меня повеяло все тем же неухоженным великолепием. При всем своем убранстве она мне показалась на удивление пустой.
Осмотр, хотя и беглый, позволил сделать немало любопытных заключений. Я видел ясно: в зале ни души. И все же здесь хранились отчетливые знаки недавнего присутствия людей, как будто обитатели (или по меньшей мере обитатель) на время отлучились. В большом камине, также увенчанном гербом, бесшумно полыхал огонь – главный источник света. Чуть в стороне, на круглом основательном столе, накрытом незатейливо на одного, дымилось блюдо; стул сдвинулся наискосок, верно, его покинули совсем недавно. Вблизи камина столик с креслом, на столике – раскрытый фолиант.
К тому же в зале пребывало два существа, хоть и не человеческого роду, – два преогромных и на вид свирепых волкодава. Разгоряченные сверх меры, они неслышно рыскали вокруг; время от времени собаки замирали и принюхивались или запрыгивали на стулья и принимались лихорадочно чесаться. Должно быть, волкодавы учуяли чужого, но почему они не лаяли и голоса не подавали, когда я сотрясал весь дом, стуча дверным кольцом, – вот это было для меня загадкой. Или они давно уж свыклись с тем, что разные непрошеные гости частенько ломятся в их дом, но дверь никто не открывает, или – что вероятнее всего – им чья-то воля лаять запретила. Они нет-нет да и вытягивали морды, точно пытаясь заскулить, но сдерживались, не издав ни звука. Разок другой они оборотились в глубь дома, пугливо и недоверчиво.
Как ни воспринимай происходящее, а положение мое от этого ничуть не улучшалось. Меж тем совсем стемнело. Поднялся сильный влажный ветер, довершая надо мною то, что было начато в те дни сырой погодой. Я слышал, как яростно, почти враждебно скрежещут, корчась, могучие деревья; и гул тот лишь усугублял мою подавленность. Добавлю, что от голода меня всего скрутило, я думал лишь о том, чтоб поскорей найти радушное пристанище и дух перевести. Однако неподступное, вернее даже, заколдованное место к тому не очень-то располагало. Таинственные обитатели гостей не жаловали вовсе, поскольку не услышать мои призывы было невозможно. Применять насилие я не хотел, да и не мог. Дальнейшие попытки представлялись как изначально бесполезные: похоже, не оставалось ничего другого, как убираться прочь. Напоследок я решительно забарабанил сквозь решетку в оконное стекло.
На этот раз собаки не сдержались и взорвались заливистым, неукротимым лаем, рыча и завывая, как полагается озлобленному зверю. Собаки ловко прыгали на стекла, пытаясь, вероятно, их выдавить. На короткие мгновения встречался я глаза в глаза с одной из них или с обеими одновременно; когда они соскакивали вниз, от их недолгих взглядов возникало и странное, и неожиданное чувство; в них смешивались бешеная ярость и полная растерянность, едва ли не отчаянье.
Я выжидал. Жизнь моя была в опасности, ведь, ежели хозяин дома действительно замыслил от меня избавиться, довольно было выпустить собак – и уж тогда мне не спастись. Я не терял надежды, что после этакого гвалта хоть кто-нибудь покажется. Но тщетно – никого... Подумал было, что в доме только волкодавы. Тогда откуда взяться дымящемуся блюду, не говоря уже об остальном? Отпрянув от окна, я выстрелил и вновь вернулся к наблюдательному пункту. Собаки заметались пуще прежнего, но и на этот раз никто не вышел. Отчаявшись, я не на шутку рассвирепел. Сперва я прибегать к насилию не собирался, теперь отважился пойти на крайний шаг – любым путем проникнуть в дом, пусть вопреки желанию его хозяев. Конечно, если кроме волкодавов таковые вообще имелись и выступали не в облике злых духов, а в человеческом обличье. Я начинал терять рассудок и был готов поверить во что угодно.
Глава третья
Допустим, мне удастся выломать какую-нибудь дверь (об окнах и мечтать не приходилось: по крайней мере те, что мне попались, надежно забраны решеткой), но как смирить остервенелых псов? Набравшись смелости, я порешил, что уложу обоих. Стрелять по ним через стекло – заведомо дать промах, чреватый для меня рискованным исходом. Ведь самый выстрел им разгородит дорогу; к тому же в моем охотничьем ружье всего лишь два заряда. В придачу такой наскок явился бы открытым проявлением враждебности по отношению к загадочным жильцам, которые в конечном счете оставались хозяевами положения и преспокойно могли сразить меня, к примеру, из окна или другого места в ответ на все мои вооруженные потуги. Надежней было выманить собак из дома и действиям моим придать хоть видимость самозащиты. Конечно, эти рассуждения особо связными не назовешь, но что поделать, ничего другого в тот момент я не сумел измыслить.
Тем часом сгустилась непроницаемая темнота, надломленная, но не рассеянная мерклым светом, сочившимся из залы. Я поискал опору для исполнения моей задумки, а если проще – дерево, забраться на которое я мог бы без труда. Возле террасы я обнаружил нечто подходящее. Мой план был прост: разбить оконное стекло, занять исходную позицию, то есть залезть на дерево, и уж оттуда, не подвергаясь риску, стрелять по волкодавам против света, сначала в одного, потом в другого. Я рассчитал, что при таких размерах они едва ль протиснутся в решетчатый проем и, вероятно, будут вылезать по одному. Пока что я запомнил направление, в каком мне двигаться, и точное число шагов до дерева. Затем я дважды со всего размаху ударил по стеклу прикладом. В зале разразилось светопреставленье: захлебывающийся, как от боли, лай собак покрыл громоподобный звон разбитого стекла. А я уже сидел в своей засаде с ружьем наизготовку и поджидал противника.
Однако ожиданье оказалось долгим. Оправившись от первой буйной вспышки, собаки высунули морды и тут же подались назад, оставшись у окна и водрузив на подоконник лапы. Не прекращая адский рык, они робели выставляться. Минутой раньше, дай им волю, они, казалось, разорвут меня на части. И вот, когда свободен путь, собаки не воспользовались им. Не потому, что трусили, а и на сей раз повинуясь чьему-то тайному приказу. Наружу нам нельзя, как бы давали они понять, но только сунься внутрь. Конечно, и в такой позиции я подстрелил бы их наверняка и все же пребывал в бездействии и замешательстве. Атаки не последовало, и мне недоставало, я бы сказал, серьезного предлога.
Прошло немного времени. Я продолжал сидеть верхом на первой из развилин дерева. Положение мое ухудшилось. Но именно поэтому я не слагал оружия. Меня переполняла неописуемая ярость. В конце концов, если они не выйдут, я слезу – будь что будет. Так я и поступил. Собаки взлаяли еще сильней, но из укрытия не вышли.
Избавлю моего чтеца от бесконечных размышлений и прожектов – один немыслимей другого. В итоге я решил покончить с псами в их же логове и снова подступил к окну. Однако, пристрелив обеих тварей, я не проникну в дом, поскольку единственный пока доступный путь был прегражден решеткой. Прежде необходимо отыскать другой, войти с оружьем наготове и уложить собак, коль не удастся устранить их как-нибудь иначе. На самом деле мне хотелось сохранить им жизнь. Внезапно я испытал к ним жалость и, напротив, еще сильнее разозлился на незримых обитателей поместья. Отчаяние, что уловил я в глубине звериных взглядов, почудилось моим смятенным чувствам и в их неугомонных кликах, как будто бы передо мной явились страждущие души, которых заточило в этом доме немилосердное заклятие.
С какого же конца пробраться в дом? Парадный вход не дрогнул под моим напором; не поддалась и дверь второй террасы, и две другие, что пониже. Взглянув наверх, я различил свинцовый блеск оконных стекол второго этажа. Значит, они закрыты, да и располагались слишком высоко. Когда идти мне напролом, вернее было штурмовать дверь заднего крыльца: при этом я не упущу из виду четвероногих стражей крепости. Сыскать бы только подходящий инструмент – лом или железный прут, – тогда не долго одолеть преграду. Но где? Я вспомнил о сарае и амбаре, мимо которых проходил недавно: быть может, там я раздобуду то, что нужно? Размытое белесое пятно указывало на местонахождение одной из служб. Передвигаясь вдоль стены, я обнаружил дверь, которая довольно быстро сдалась под яростным нажимом и отворилась. В лицо пахнуло духом сеновала. Я вынул спички. Вымокшая сера отказывалась загораться. Шаря в кромешной тьме и беспрерывно спотыкаясь о непонятные предметы, в одном углу я вдруг нащупал черенки и жерди. Вслепую выбрал вилы и возвратился по проторенной дороге. Унявшиеся было псы вновь подняли невыносимый шум.
Но и теперь я не был до конца уверен, что совладаю с неприступной дверью. По крайней мере постараюсь выломать замок. Напоследок я заглянул в окно и убедился, что обитателей нет, как и не было. Что ж, воля ваша: быть вражде. Я вставил зубья вил меж створок и с силой повернул рычаг. Замок упорствовал. Я начал опасаться, что черенок сломается в моих руках. Наконец, с сухим щелчком, замок мне уступил.
Я остерегся сразу открывать входную дверь и ждал воинственного нападенья волкодавов. Оно последовало незамедлительно. Собаки ринулись на дверь с обратной стороны, пытаясь лапами раздвинуть небольшой проем. Все это я лишь слышал, но не видел: входная дверь вела не прямо в залу, а в сумрачные сени. Впрочем, сквозь оконную прореху наружу пробивался тусклый свет. Кроме того, в расщелину двери протиснулась мерцающая полоса, тянувшаяся из соседней залы; она обозначала путь, проделанный собаками.
Настал момент решиться. Не отрывая палец от курка, я опустил ружье и резко толкнул ногою дверь. На миг собак отбросило назад. Это позволило занять позицию на некотором удалении от них. Секунда – и первый волкодав явился на пороге во всей стати, но дальше так и не пошел. Я расхрабрился и шагнул вперед. Вторая псина присоединилась к первой; не сходя с порога, обе оглушали непрошеного гостя диким лаем. Свирепо лязгая клыками и брызжа в бешенстве слюной, они способны были ужаснуть кого угодно. Я сделал следующий шаг, затем еще и наконец достиг порога. Но стоило мне только подобраться к самому их носу, как псы попятились. Я осторожно переступил порог – они продолжили отход, не прекращая судорожно гавкать. Держаться от меня подале их вынуждало нацеленное дуло. Верно, они уж знали, какова его натура. Однако странное их поведение, казалось, имело и другую, пока что непонятную мне подоплеку.
По мере отступления собак меня все больше обволакивали сумерки, стиравшие их очертания. Не так-то просто будет защищаться, если возникнет надобность. Хотя важнее, чтобы волкодавы видели мое ружье. Полоска света, к которой я неспешно продвигался, лучилась все еще довольно далеко. Постепенно я привык к потемкам и различал отдельные предметы, хоть рассмотреть их пристальней, конечно же, не мог. Я находился в прямоугольном коридоре или в передней, почти без всякой обстановки. Следовательно, на моем пути существенных препятствий не было. И убедившись в этом, я слегка прибавил шагу, стараясь не терять из виду размытые собачьи силуэты. Собаки неохотно подались назад и скрылись за дверным проемом, откуда в сени проникал неровный свет. Я следом – крайне осторожно. Наконец-то будет вознаграждена моя настойчивость, и я вступлю в казавшуюся недоступной залу. Посмотрим, милостивые домовые, покажетесь ли вы теперь!
С ружьем наперевес я распахнул ногою дверь и перешел через второй порог, ведущий прямо в залу. Я очутился на глянцевитом деревянном возвышении, покрытом ветхими коврами и завершавшемся двумя широкими ступенями. Некогда подмостки в этом роде служили местом для рояля или сходственного инструмента, а заодно для песельников с музыкантами. Не прекращая изрыгать проклятия в мой адрес, собаки отступили к подножью деревянного настила. Что до меня, то я удерживал меж нами почтительное расстояние, хоть толком и не знал, что делать дальше, тем более теперь, когда отвоевал рубеж. Ведь я не мог всецело доверяться причудам дома, – не говоря уже о псах, – в который проложил себе дорогу таким особенным манером. К тому же, вероятнее всего, мне предстояло потягаться с теми, кто столь упорно преграждал мой путь.
В доме по-прежнему царило глубокое, зловещее безмолвье. Даже надсадный лай собак не в силах был его развеять. Краем глаза я заприметил круглый стол, увиденный еще снаружи. Помимо прочего на нем стояла тарелка супа; и хоть курившийся над ней дымок исчах, тарелка все равно дразнила мой тосковавший аппетит и нарочито дожидалась как раз меня. На время в моей душе угасли всяческие подозренья. Необходимо подойти к столу и хорошенько подкрепиться, если удастся сдержать собак. Главное сейчас – набраться сил, а там посмотрим. Медленно я двинулся по направлению к столу. И то ли чтобы внутренне приободриться, а может, оттого, что сдали нервы, я начал криком отвечать на выпады собак, все дальше оттесняя их в глубь залы. Заодно я принялся весьма бессвязно взывать к неведомым хозяевам, как бы желая показать: мое невольное вторжение в их дом имело самые благие цели.
Я подошел к уступу деревянного настила. От этого маневра обозреваемое мной пространство предстало в новом виде. Стараясь не подставлять собакам спину, я перестал приглядывать за дверью, располагавшейся левее от меня. И вот как раз оттуда до слуха моего донесся шорох, как будто чужеродный шуму нашей перебранки. Оторвавшись от моих противников, я повернулся в сторону двери, но ничего особенного не увидел. Подробнее я осмотреть ее не смог, так как собаки, внезапно осмелев, воспользовались удобным случаем и подступили с гулким рыком. Спохватившись, я обратился к ним лицом. В ту же минуту за моей спиной раздался хриплый властный голос:
– Бросьте оружие!
Глава четвертая
Я резко обернулся, оставив без внимания собак. На этот раз они напали на меня, хоть с ходу укусить и не смогли. Спустя мгновение их точно пригвоздило к месту движение вошедшего: пред ним они застыли в трепетной покорности.
То был старик лет около семидесяти, с густыми белыми бровями и вьющимися волосами. Виски посеребрила седина. Продолговатое лицо в морщинах отмечено печатью благородства и в то же время дикости. Так по крайней мере мне показалось в тот момент. Добавлю к этому одну наиглавнейшую деталь. Невозможно было без содрогания смотреть ему в глаза, запавшие и мрачные, сверлившие меня злым, хищным взором из-под нахмуренных бровей. И хоть не след мне было предаваться наблюденьям, меня необычайно поразило сходство, почти неуловимое, между хозяином и псами, которых я поневоле изучил за это время. Разительное сходство глаз: все та же затаенная свирепость и непонятное смятение угадывались в них.
На старике была поношенная куртка старинного покроя из дорогого бархата. Правой рукой он направлял мне в грудь предлинный пистолет, который я не мог особо не отметить. Такими пользовались в конце прошедшего столетия; из-за прихотливой формы, а заодно весьма сомнительной надежности их наградили прозвищем «костлявый окорок». Однако это не мешало им оставаться шестизарядными орудиями смерти. Старик стоял всего лишь в шаге. Дуло моего ружья смотрело вниз. Собаки готовы были по первому сигналу разорвать меня на части. Я понимал, что нахожусь всецело во власти старика.
Я не поддался грозному приказу. Старик не повторил его, но молча продолжал меня буравить взглядом. Видно, он пытался разгадать, кто я таков и с чем сюда явился. Проба, должно быть, вышла для меня благоприятной, поскольку выражение его лица пусть не смягчилось, но и не ожесточилось. Не шелохнувшись, я пристально смотрел ему в глаза. Собаки еще порыкивали, но приглушенно. Довольно было одного косого взгляда – и они затихли.
– Кто вы и что вам надобно? – промолвил он немного погодя.
Я был порядком обозлен из-за того, что оказался застигнутым врасплох. Положение мое все еще было неопределенным. При виде человека я одушевился, ибо почти поверил, что дом и вправду населен какой-то нечистью. И вот передо мною самый настоящий человек, пусть и весьма своеобычный, однако с ним я все-таки надеялся поладить. Стараясь быть как можно хладнокровней, я дал все требуемые разъясненья. В нескольких словах я рассказал, каким недобрым ветром я занесен в его края, и попросил приюта. Не преминул я повиниться и в своем вторжении, стремясь умилосердить старика, но не ронять при этом своего достоинства и не казаться жалким нищебродом.
Ружье я перекинул через плечо. Старик, пока я говорил, склонил пистоль, но убирать его не торопился. Он выслушал меня сосредоточенно, однако настороженность его нисколько не рассеялась. Затем хозяин призадумался, как бы советуясь с самим собой, но глаз с меня он не спускал. Наконец довольно нерешительно (если подобное определение уместно по отношению к лицу столь мужественному) он указал мне дулом на разбитое окно. Тем самым хозяин недвусмысленно давал понять, что доверяться человеку, который проник в его жилище таким манером, он не может. Я снова начал объяснять причины, толкнувшие меня на этот шаг. Они сводились к одному – необъяснимому упорству, с которым он не отвечал на все призывы. Мои слова, звучавшие почти укором, старик не удостоил никаким ответом. Он смерил гостя быстрым взглядом, и я почувствовал, как на меня нахлынула былая усталь, а на душе вдруг сделалось покойнее. В изнеможении я оперся о спинку стула.
– Что ж, – проронил после короткого молчания старик, – вы, сударь мой, устали и голодны. – Вместо «голодны» послышалось почти что «холодны». У старика был ярко выраженный и оттого особо неприятный местный выговор. Местным или аристократичным было и присловье «сударь мой». – Добро пожаловать, теперь уж все одно, – прибавил он.
Что именно он разумеет, я не понял. Впрочем, то было приглашение – я поспешил его принять. Следуя за стариком, я подошел к заветному столу и облегченно сел на выдвинутый стул.
Старик остановился около меня, по-прежнему не убирая свой пистоль. Знаком он предложил мне подкрепиться. Сделать это с легким сердцем было не так-то просто. Кроме пресловутой миски супа, еще одной с каким-то варевом из овощей – капусты, судя по всему, – полбулки хлеба, двух бутылок и судка растительного масла, пустых тарелок на столе не наблюдалось. Ради приличия я стал отнекиваться, уверяя, что мне неловко лишать его законной трапезы. Он сделал жест, который означал: пустое, еды довольно в доме. В итоге голод взял свое, и я набросился на незатейливый ужин. Все в той же позе, с опущенными по бокам руками, он созерцал меня глубокомысленно-угрюмо и продолжал молчать.
Под этим молчаливым взглядом я чувствовал себя довольно неуютно. Собрав остаток сил, я попытался завязать беседу. Успеха моя попытка не имела. На все мои досужие вопросы он отзывался односложным «да» иль «нет» и только хмыкал, словно боясь отвлечься от созерцания моей особы. Мысленно я сравнивал его с котом: стараясь ни на миг не выпустить из поля зрения врага или добычу, тот не моргнет обоими глазами, но каждым по отдельности. От съеденного по моим членам стала растекаться сладостная теплота – преддверье нескончаемого сна. Сквозь одурманивающую пелену еще мерцали огоньки тревоги, из коих самый яркий был следствием всепроникающего взгляда моего хозяина. Как бы то ни было, теперь он виделся мне в поволоке смутной дымки и вызывал ничем не нарушаемое безразличие.
Не в силах побороть усталость, я головой приник к столу. Мой томный взгляд лениво заскользил по малочисленной посуде. Из двух разрозненных тарелок одна была простой крестьянской плошкой, крашеной и грубоватой; другая, наоборот, – из тонкого фарфора, с оттиснутым на ободке изящным гербом, тем самым, что красовался на стульях и камине. После того как я опустошил его посудины, хозяин подал новый знак сидеть и ждать, а сам, не поворачиваясь ко мне спиной, направился к двери и был таков. На пороге он слегка помешкал и задержал на мне взгляд, полный недоверия, как бы желая убедиться, что без него я не свершу чего-либо предосудительного. Под шелест войлочных бабуш старик бесследно растворился, как будто впитанный стеной. Собаки, расположившиеся у огня, вскочили с мест и, глухо поворчав в мой адрес, всем видом показали, что им-то страсть как не хотелось бросать непрошеного гостя одного. Однако же они последовали за своим властителем, влекомые его неодолимой силой.
Вскорости старик вернулся. В правой руке он, как и прежде, сжимал «костлявый окорок», а в левой держал тарелку с круглыми сырками – по виду местной выработки, – которую и водворил на стол. На этот раз он тоже сел, не рядом, а напротив. Свое оружие он положил меж нами. Я от души благодарил его и счел себя обязанным любой ценой продолжить разговор, что было в моих же интересах. Похоже, старик готов был приютить меня. Только как вынести это нечаянное соседство со столь загадочным субъектом, казалось, чуждым самому людскому роду? Мне не терпелось растопить холодность старика, расположить его к себе и успокоить.
На мой простосердечный лепет он отвечал привычными кивками и продолжал сверлить меня неумолимым взглядом. Под конец его гнетуще сумрачное выражение смягчилось: что-то в моих словах или, скорей, в манере говорить пришлось ему по нраву. Удвоив рвение, я был вознагражден целою фразой, не относившейся к моим вопросам и сказанной им как бы вообще:
– Сюда никто и никогда не входит. – Следом за ней старик изрек вторую, побагровев от гнева: – Вернее, не входил, покуда эти ее не осквернили.
Одолевая тупое безразличие, я про себя истолковал: «Вернее, никто и никогда здесь раньше не бывал; а вот теперь вояки осквернили мою обитель». Я не стал вдаваться в тонкости по поводу того, чего тут было больше – скорби иль высокомерия, когда хозяин назвал вторжение в его жилище оскверненьем.
Затем старик вновь погрузился в упрямое молчание. Я мог довольствоваться тем, что своего добился и с ним установил пусть зыбкое, но все-таки общение. Напряжение мое заметно спало, но смутная тревога так до конца и не развеялась. Здесь, похоже, я стал клевать, как говорится, носом, ибо заметил с неимоверным, но сглаженным мгновенно удивленьем, что на лице хозяина мелькнула чуть уловимая улыбка. Он, сколько помню, предложил мне следовать за ним. Я очутился в длинном коридоре, со стен которого за мною наблюдали оленьи головы. Еще немного, и я вступил в просторную пустую комнату, где находилась высокая кровать, увенчанная балдахином. Я рухнул на нее и машинально натянул на плечи покрывало.
Еще мгновенье я раздумывал о тех опасностях, какие могли меня подстерегать, и заключил, что этакому горемыке уже нигде ничто не угрожает; а может, заключить и не успел. Единственное, что я успел услышать – был скрежет запираемой снаружи двери. Однако он меня не тронул. Меня уже ничто не трогало: глубокий благодатный сон окутал все вокруг.