Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"
Автор книги: Светлана Бернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 57 (всего у книги 64 страниц)
– Донна Вельдана права, – откинулся в кресле дон Леандро. – В худшем случае, разделавшись со столичными оборонными отрядами, ушедшие рабы вернутся к нам. И тогда мы уже не отделаемся разграблением домов. Сейчас нам надо вести разумную политику. Главная опасность для Кастаделлы – не рабы, пока они ведут себя смирно. Угроза идет из Халиссинии…
– Да, ситуация усугубилась, – неохотно признал дон Хуан, поерзав в своем кресле. – Вы предлагаете сидеть и ждать, чем закончится бойня в столице?
– Нет, не просто ждать. Мобилизировать армию. Быть готовыми прислать на границу подмогу. В конце концов, военные подчиняются муниципалитету! Я не могу понять, кто сейчас у мятежников верховодит. Их так называемый Освободитель исчез – вероятнее всего, ушел с остальными на столицу. Пусть наши солдаты разузнают, с кем из рабов можно иметь дело – и будем укреплять свои силы.
Каждый раз упоминание о Джае больно ранило меня в самое сердце. Мне до сих пор невыносимо было думать, что он мог так подло поступить со мной. Отдать команду разграбить поместья и уйти, не сказав ни слова… Забрать всех мужчин! В поместье остались только Вун, Ким и одноногий Зур, что только-только начал вставать и неуверенно ходить, опираясь на самодельный костыль.
Хоть бы им не пришло в голову забрать и Аро, который сейчас управлял плавильней на Драконьем Зубе…
В глубине души я понимала, что люди, лошади и припасы действительно нужны повстанцам, но как можно было забрать подчистую все?! Не оставив в хозяйстве ни единой лошади! Счастье, что мы успели вспахать и засеять землю, иначе отобрали бы последнее посевное зерно и заставили бы нас голодать. Но как теперь возить урожай?!
А ведь я едва не поверила ему, что он в самом деле заботится если не обо мне, то хотя бы о детях! И самое горькое… я жестоко ошиблась в мотивах Джая. Я-то была уверена, что он собирается защищать Кастаделлу, а он ушел разрушать города Саллиды, обуреваемый жаждой мести…
– Да, выступать против рабов сейчас опасно, – согласился вдруг с доном Леандро Аугусто Месонеро. – По меньшей мере, мы должны дождаться, чем закончится резня. Давайте лучше отправим предписание о мобилизации в муниципалитет.
Время, словно сухой песок, просачивается между пальцев, убегает так быстро, что не успеваешь остановиться, оглянуться назад и сделать глубокий вдох.
Мы возвращаемся в Кастаделлу, каждый со своей маленькой победой. Горцы, дескарцы, пустынники, кочевники, лиамцы, жители Баш-Хемета – все откликнулись на призыв и прислали добровольцев. Наша армия вновь укрепляется на глазах.
Мы приходим вовремя: из столицы прибыли дурные вести. Остатки регулярной армии разбиты, город сожжен, мои недавние собратья по неволе идут в сторону границы, как саранча, сметая все на своем пути.
Меня тошнит от того, что я должен ударить в спину своим друзьям, с которыми плечом к плечу сражался против рабства.
Меня тошнит от того, что я буду воевать на стороне господ-рабовладельцев. После стольких лет беспомощности, пыток и унижений…
Но у меня нет выбора.
Теперь мы действуем на удивление слаженно. Получаем распоряжение муниципалитета, формируем отряды, собираем обозы – все, что удается собрать после разграбления города расторопными халиссийцами. Остается только выступить – и на этот раз поход будет последним. Либо мы победим, либо погибнем.
Пока еще не закатилось солнце, я составляю бумагу с условиями, которые обещал Одноглазому. Закончив, отправляюсь в поместье сенатора Гарденоса – единственного человека, в мудрости которого я почему-то уверен. Дожидаюсь, пока он придет из Сената и отдаю ему текст дерзкого соглашения. Объясняю, что выбора нет. Мы должны отдать часть кораблей, отдать Туманные острова, пообещать часть Халиссинии, пообещать им неприкосновенность – но любой ценой получить помощь пиратов. Дон Гарденос слушает молча, несколько раз перечитывает текст, кривит губы, но в конце концов кивает и обещает сделать все от него зависящее, чтобы сенат Кастаделлы – и в будущем сенат Саллиды – подписал это соглашение.
После этого мне остается сделать лишь одно.
Едва приблизившись к воротам поместья Адальяро, слышу звонкий детский смех. Почти на ходу соскакиваю с коня и наспех привязываю поводья к покосившемуся столбику, торопливо заглядываю во двор сквозь кованый узор на воротах.
Изабель Адальяро сидит на привычном месте, наблюдая за детьми. Я дергаю запертую калитку, и донна вздрагивает, бросает на меня встревоженный взгляд. Узнает, и на ее лице отображается странная гамма эмоций – удивление, смешанное… с облегчением? Пока я раздумываю, что бы это значило, она властно произносит:
– Вун, будь добр, открой калитку.
Бывший раб торопится выполнить приказ хозяйки и впускает меня. Встретившись со мной взглядом, хмуро кивает. Любопытно, улыбался ли этот малый хотя бы однажды в жизни?
– Здравствуй, друг. Спокойно ли в поместье?
– Спокойно, господин.
– Я тебе не господин, Вун, – невольно морщу нос. – Просто Джай. Я слышал, что поместье разграбили.
– Да, господин Джай, – спокойно говорит Вун, хотя в его темных глазах сквозит горечь. – Теперь тут больше нечего брать. Увели всех лошадей, птицу и скот. Зерно и муку тоже забрали.
Потрясенный, я даже забываю вновь упрекнуть его за «господина».
– И что, совсем ничего не осталось?!
Вун бросает на меня торопливый взгляд и тут же отводит глаза. С безотчетным стыдом понимаю: боится, что я тоже пришел грабить…
– Вун. Я не собираюсь отнимать хозяйское добро, – чуть было не добавляю «у своих детей», но вовремя спохватываюсь. – Клянусь, однажды я верну лошадей… Но я не могу уйти, обрекая женщин и детей на голод!
– Никто не голодает, господин Джай, – чуть расслабившись, говорит Вун. – Уцелели две козы да пять овец с ягнятами, что паслись тогда на предгорьях. И хромая несушка – будто знала, когда спрятаться, забилась в угол в сарае, не нашли ее. Мука пока есть – осталась та, что в тот час мололи на мельнице. Зур с двумя женщинами выходит на лодке в море, ловит рыбу. Через пару месяцев поспеет сорго, до той поры не пропадем: нас тут теперь не так уж много.
– Джай! – радостно кричит Габи и бежит мне навстречу, раскрыв объятия. – Ты пришел! А мама сказала, что ты больше никогда не придешь!
– Здравствуйте, леди Габриэла! – подхватываю невесомую кроху на руки и кружу ее вихрем над собой.
Так, как ей нравится. Она хохочет, нежные щечки разрумянились, светлые кудряшки разметались вокруг лица, кружевные юбки полощут легким парусом на ветру.
Маленький Алекс тоже подходит, на насупленной мордашке ясно читается обида. Но я не позволяю ему обижаться долго, опускаю Габи на землю, подхватываю сына и несколько раз подбрасываю в воздух, пока восторженная улыбка мальчишки не расплывается до ушей.
– Почему ты так долго не приходил? – спрашивает Алекс, когда я крепко прижимаю его к плечу, провожу ладонью по взмокшей детской спине.
– У меня были дела.
– Как у папочки и мамочки, в Сенате? – перебивает любопытная Габи.
– Вроде того, – воспоминание о Диего Адальяро отравляет радость от встречи с детьми, и я ставлю Алекса на место.
Он срывается и бежит к деревянной лошадке. Раньше я такой не видел – наверное, Вун смастерил… Мне на миг перехватывает дыхание, когда я с горечью думаю о том, что сам мог бы строгать игрушки своим детям. Учить их кататься на пони, водить к морю, удить рыбу…
– Джай, смотри, как я умею скакать! – Алекс мигом взбирается на конька верхом и демонстрирует свои умения. – Я вчера упал, но не плакал! А еще у меня меч, совсем как настоящий! Вот, смотри!
– Джай, а ты сделаешь мне лук? – дергает меня за рукав Габи. – Я хотела взять папочкин, но бабушка Изабель не позволила.
– Сделаю, но попозже, – невольно усмехаюсь, глядя на сынишку и дочь.
Может быть, в последний раз.
– Джай, а у нас в пруду распустились лотосы! Хочешь посмотреть? Они так пахнут!
Рядом с детьми теряю счет времени – кажется, проходит целая вечность до момента, когда снова хлопает калитка. Я оборачиваюсь и вижу Вель. Пришла пешком из Сената – к счастью, не одна, ее сопровождает Ким.
Оба одаривают меня холодными взглядами: она с молчаливым презрением, он – с затаенной ненавистью в глазах. Вель проходит мимо меня, словно я – пустое место. Забирает детей, объясняя, что скоро их позовут к ужину.
Ким останавливается перед хозяйкой, всем своим видом выражая молчаливый вопрос.
– Ступай, Ким, – говорит она.
Он уходит, и мы с Изабель Адальяро остаемся одни.
Донна сильно сдала за последние два месяца. Похудела, осунулась, взгляд темных глаз потускнел, черные некогда волосы теперь густо подернула седина.
– Донна Адальяро, – решаюсь я. – Я хочу поговорить с Вельданой.
– Хочешь – говори, – равнодушно пожимает плечом. – Я ей не хозяйка.
Я с недоверием смотрю на нее: неужели она так просто позволит мне, убийце ее сына, войти в дом?
– Только не знаю, захочет ли она говорить с тобой, – вдруг добавляет донна. – После того, как ты дал приказ разграбить поместье.
– Я не давал такого приказа, – тихо, но твердо говорю я, глядя донне в глаза. – Это были халиссийцы. Они узнали о резне в столице и ушли мстить, а по пути забрали в Кастаделле все, что могли.
– Где же ты был в это время? – укоризненно кривит губы Изабель Адальяро. – Защитничек…
– Я собирал армию. Завтра на рассвете мы выступаем в сторону границы.
– Уходишь? – тонкая бровь старой донны удивленно изламывается. – Собираешься воевать?
– Собираюсь.
– На чьей стороне? – ехидно уточняет она.
– Что? – ее глупый вопрос на мгновение сбивает с толку. – А как вы думаете? Здесь остаются моя женщина и дети. Я не могу допустить врага в Кастаделлу.
Ожидаю гнева, упреков, протеста, ожидаю ядовитых слов «она не твоя женщина», «это не твои дети» и «ты сам враг нашей семьи», но Изабель Адальяро молчит, ощупывает меня выцветшими глазами, вокруг которых появилась сеточка мелких морщин. Спустя вечность ее сухие губы размыкаются, и она задает вопрос:
– Значит, ты пришел попрощаться?
– Вроде того.
– Что ж, иди, раз решил, – она поднимается с места и расправляет на себе складки кружев, давая понять, что разговор между нами окончен.
Не заставляю себя упрашивать, вхожу в дом, мимоходом наслаждаюсь прохладой, сохраненной мраморными стенами. Из столовой слышится звон тарелок и детский щебет, но Вель там нет. Почти бегом поднимаюсь по лестнице, с колотящимся сердцем стучу в знакомую дверь.
– Входи, – раздается родной голос, от которого мучительно ноет в груди. – Скажи донне Изабель, что я не буду ужинать.
Осекается, увидев меня на пороге.
– Ты?
– Я.
– Зачем ты пришел?
– Поговорить.
– Мне не о чем с тобой разговаривать, – ее тон становится ледяным.
– Вель… Я не прошу невозможного. Просто выслушай меня.
– Я уже достаточно слышала. И видела. Больше не хочу.
Поджимает губы, садится за столик у окна и отводит взгляд.
Замолкаю. Рука теребит перевязь меча. Просить я никогда не умел. И никогда не был силен в разговорах с женщинами.
Просто впитываю ее взглядом. Стараюсь запомнить. Возможно, это последний раз, когда я вижу ее, и мне жаль, что все происходит… так.
Она молчит, а я жадно разглядываю ее. Между бровей залегла сердитая складка. Непослушные прядки выбились из незатейливого узла на затылке, невесомо касаются плеч. На тонкой шее бьется неугомонная жилка. Хотелось бы напоследок заглянуть в светло-серые, почти прозрачные глаза, но она прячет их от меня.
В горле становится сухо, и я с тоской поглядываю на кувшин, стоящий на столе. Надо говорить, раз пришел.
– Вель. Тебе лучше забрать детей и уехать на север. Во всяком случае, на время. Пока тут все не закончится…
– Я сама разберусь, что мне делать, – сухо произносит она, не повернув головы.
Тяжело вздыхаю. Ну что за упрямая женщина!
– Ты обижена на меня. Да, я обманул твое доверие. Наверное, ты ждешь от меня извинений… Но я не могу лицемерить. Будь у меня выбор – я поступил бы так же. Ты ведь знаешь меня.
– Я ничего от тебя не жду, – ее голос звучит безжизненно и глухо. – Знаю? О нет. Я понятия не имею, кто ты такой.
– Я не думал, что для тебя это важно. – Делаю глубокий вдох и долгий выдох. – И уж наверняка не важно сейчас. Но я расскажу, чтобы ты знала, кто я такой. Мое настоящее имя – Джайвел Хатфорд. Уроженец Аверленда, срединный королевский округ. Мой отец, Джейкоб Хатфорд, был баронетом и владел небольшим поместьем и скромными землями в западной части графства Эмбершир. Я был старшим сыном в семье и должен был наследовать титул, поместье и земли… Однако я всегда был упрям, как осел. С детства мечтал стать офицером и поступить на королевскую службу. Родители были против. И тогда я сбежал, присоединившись к вербовщикам в семнадцать лет. И почти сразу попал на юг, в Саллиду.
Приходится сделать паузу, чтобы прочистить горло. Украдкой бросаю взгляд на Вель: спина и плечи напряжены, взгляд по-прежнему опущен на гладкую деревянную столешницу. Не уверен, что ей интересно знать то, о чем я сейчас говорю, но другого шанса излить ей душу может не представиться. Возможно, вскоре история лейтенанта Джайвела Хатфорда останется лишь в ее памяти – хотя бы ненадолго.
– Я начал с простого солдата. Тогда я гордился тем, что всего добиваюсь сам, а не благодаря дворянскому происхождению. Неплохо продвигался по службе. Целых три года мне довелось прослужить в королевском флоте, в том числе гоняя пиратов у берегов Саллиды. Не знаю, слышала ли ты об Одноглазом… Легендарный пират. Неуловимый. Много крови он выпил – и у северян, и у южан. Я мечтал поймать его живым и получить за его поимку чин капитана. Дважды я был очень близок к мечте. В первый раз я лишил его глаза. А во второй раз он лишил меня свободы.
Слова внезапно застревают в горле – все еще больно было вспоминать тот страшный день, так безжалостно изменивший мою жизнь.
– Тогда я заманил его в ловушку, устроенную близ Туманных островов. Протаранил и взял на абордаж пиратскую шхуну. Но оказалось, что в ловушку угодил я сам. Нас окружили пиратские корабли. Сражение было недолгим. Нас взяли в плен. Большинству офицеров удалось освободиться – за них дали выкуп. Я бы написал родным, но Одноглазый не дал мне такой возможности. Я был продан вместе с остатком команды на торгах в приграничье Саллиды.
Вижу, как дрожат губы Вель, как сильно она сжимает пальцы, сцепленные в замок. Но она молчит, и я после паузы продолжаю:
– Первое время я еще пытался бороться. Говорил, что я северянин, но никто не обращал на это внимания. Первый хозяин, который купил меня на торгах, в ответ на попытку объясниться едва не вышиб из меня дух и пригрозил отрезать язык, если буду болтать. Второй хозяин… впрочем, ни к чему столько скучных подробностей. Скажу лишь то, что я посылал столько писем семье, своему боевому командиру и королю Аверленда, сколько мог передать с помощью случайных добрых людей… Надо ли говорить, что я не получил ответа и никто не явился меня выручать?
Дыхание перешибает, и я ненадолго умолкаю, погружаясь в воспоминания. Тяжело заново хоронить надежды, которые уже никогда не возродятся.
– Много позже я узнал, что родители умерли от легочной хвори. А лейтенант Джайвел Хатфорд в Аверленде значится погибшим в бою. И тогда я понял, что моя жизнь больше не имеет смысла. Что было дальше – ты знаешь. Когда я приготовился умереть… на Арене появилась ты.
– Я хотела тебя спасти, – ее дрожащий от гнева голос звонко рассек тишину пожираемой сумерками комнаты. – Тебя и других людей. А ты обманул меня. Втерся в доверие, манипулировал мной, пользовался моим телом, даже сына ждал только затем, чтобы можно было избавиться от Диего!
Светлые глаза мечут молнии, но у меня нет сил оторваться от них.
– Да. Я не стану оправдывать себя. Признаю, твой красавчик был нужен мне мертвым. Как ты сама понимаешь, я не мог сказать тебе всей правды, не мог сказать, что место в Сенате должна занять ты, как мать наследника. А потом… все стало сложно. Я полюбил тебя. А мои дети полюбили его. Я отменил казнь Диего, ради тебя и детей. Его смерть в самом деле была случайностью.
Некоторое время она смотрит на меня, губы дрожат, словно она хочет что-то сказать… Но в конце концов вновь отворачивается к окну и глухо бросает:
– Уходи.
– Может быть, ты никогда меня не простишь. Но надеюсь, однажды поймешь. Без смертей и крови войны не выигрываются, Вель. Мы покончили с рабством в Кастаделле, и это главное. Много жизней было принесено в жертву, но теперь…
– Теперь ты добился, чего хотел. Уходи.
Ее голос дрожит от обиды. Обида переполняет и меня самого.
– Да, добился, – горько хмыкаю я. – Моим домом была рабская конура, а стала трибуна на Арене. Моим богатством были ошейник и цепи, а теперь конь да меч. Любимая женщина была чужой женой, а теперь меня ненавидит. Мои дети… носят чужое имя и никогда не назовут меня отцом.
Она вздрагивает, бросает на меня пылающий жаром взгляд, ее губы то размыкаются, то снова сжимаются, но слова, рвущие ей душу, так и остаются невысказанными.
– Возможно, это больше, чем я заслужил. Просто знай: я люблю тебя, Вель. Тебя и наших детей.
Теперь я все сказал. Медленно, словно преодолевая толщу вязкого меда, поворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг дается с огромным трудом, ноги словно налиты свинцом. Часть души рвется наружу, хочет остаться с ней. Сейчас бы сгрести ее в объятия, надышаться запахом волос, прижаться губами к нежной шее. В грохочущем сердце еще теплится надежда, что за спиной раздастся тихое «Джай», что Вель подойдет, обнимет за плечи, прильнет к спине…
Но она молчит, а я берусь за ручку. Еще шаг – и тяжелая дверь разделяет нас – возможно, навсегда.
По эту сторону двери шаги даются легче. Выходя из поместья, бросаю взгляд на детскую деревянную лошадку, брошенную на лужайке. Габи и Алекса нет во дворе.
Что ж, так даже лучше.
Тяжело, как старик, взгромождаюсь на коня и направляю его прямиком к военным казармам.
Выступаем на рассвете.
====== Глава 58. Плесень на теле войны ======
Комментарий к Глава 58. Плесень на теле войны Глава пока не бечена!
От всей души благодарю доброго человека, пожелавшего остаться анонимным, за красивую карту места событий, нарисованную по моему криворукому наброску (особенно это актуально для данной главы):
https://i.ibb.co/thdzNzQ/image.jpg
Я в глубоком обмороке от счастья! :) 💖💖💖
Пробуждение вышло тяжелым и безрадостным. Тело затекло от долгого сидения в неудобной позе: половину ночи я провела в слезах за столиком у окна, уронив голову на сложенные руки, да так, видимо, и уснула. Несколько раз после тяжелой исповеди Джая порывалась вскочить с места и бежать вслед за ним, сказать, что все забуду и прощу: обман, обиды, предательство, лишь бы прижал меня к себе, лишь бы обнял, лишь бы его слова о любви и в самом деле оказались правдой… Но рассудок подсказывал, что бежать ночью пешком по улицам неспокойного города к Арене, где можно наткнуться на людей с не слишком благородными помыслами, было бы сущей глупостью. Надо дождаться утра, взять в спутники Кима, который умеет обращаться с клинком, и тогда уже искать Джая.
После того, как мы объяснимся – о, я очень надеялась, что это случится, и он перестанет смотреть на меня холодным, обвиняющим взглядом! – я должна расспросить его о том, что в конце концов происходит. Где он был все это время, почему позволил разграбить поместье, чего нам теперь ожидать, когда войска халиссийцев у границ перешли в наступление, а силы наших повстанцев ушли на столицу… Разобраться, кто с кем воюет и почему, было не так-то просто, мысли путались в голове. Я должна хотя бы понимать, что отобранное у нас добро послужит благой цели, а не станет кормить безжалостных убийц…
Голодный желудок напомнил о себе урчанием. Морщась, я размяла затекшее после тяжелого сна тело, подошла к зеркалу и попыталась разгладить всклокоченные волосы. Дети еще спали, но солнце встало, Сай вот-вот явится их будить.
Мне отчаянно, до холода в груди, до пустоты в желудке не хватало Лей. И дело не в том, что я не могла управиться с утренним туалетом без помощи служанки: война – не время для баловства с долгим принятием ванн, не время для изысканных причесок и роскошных нарядов с корсетами и кринолинами. Да и с водой пока трудностей не возникало: Аро давным-давно придумал, как закачивать воду в высокие чаны по длинным водоводам прямо из ручья; управлять нехитрым механизмом из нескольких рычагов и колеса с тех пор стало под силу даже слабым женщинам. Нет, мне недоставало утренней доброй улыбки Лей, ласковых слов, после которых охотно верится, что все будет хорошо, не хватало ее успокаивающих прикосновений к волосам… Я привыкла, что Лей знает ответы на все вопросы, может утешить словом, избавить от любой хвори снадобьем, исцелить душу добрым советом…
Но теперь ее не было. И мое сердце очень тревожилось от того, что она ушла в неизвестность.
Пока я приводила себя в порядок в купальне, Сай пришла будить детей и собирать их к завтраку. Когда мы все вместе спустились в столовую, нас уже ожидала Изабель. Она цепко вгляделась в мои покрасневшие глаза, в слегка опухшее после долгих слез лицо, и ее тонкие, плотно сжатые губы насмешливо изогнулись.
Ну и пусть. Она потеряла многое, но я тоже потеряла немало. Терять еще и Джая ради того, чтобы избежать ее осуждения, я больше не собиралась.
– Мамочка, а ты сегодня опять поедешь в Сенат? – как обычно, оживила обстановку за завтраком жизнерадостная Габи.
– Обязательно, милая. Но сначала мне придется проверить поля. Я постараюсь не слишком долго, чтобы успеть до отъезда в Сенат поиграть с вами.
– А Джай сегодня придет? – насупив бровки, что придавало ему забавный вид, спросил Сандро.
– Он обещал мне сделать лук, как у папочки! – перебив брата, поведала Габи.
– А мне… а мне сделает настоящий меч! – Сандро не хотелось уступать лидерство сестре.
Я невольно улыбнулась, глядя на две детские мордашки, полные искренней надежды.
– Не знаю, мои дорогие. Сегодня я постараюсь с ним встретиться и спрошу, сможет ли он прийти повидать вас.
– Джай не придет, – раздался вдруг голос Изабель. – Сегодня он ушел на войну.
– Что?.. – вилка едва не выпала из моих рук.
– Разве он вчера не сказал? – свекровь ехидно усмехнулась и прищурилась. – Интересно, о чем вы тогда говорили? Войска Кастаделлы сегодня утром спешно выступили в сторону границы.
– Но разве Джай… Он ведь даже не готовился! Неделю назад из поместья забрали всех лошадей, а теперь…
– То были халиссийцы, – повела заострившимся плечом Изабель. – Как оказалось, халиссийцы и остальные рабы… то есть бывшие рабы – теперь воюют друг против друга. Чем ты там занимаешься, в своем Сенате, если даже этого не знаешь?
– О Творец… – выдохнула я, только теперь понимая, что на самом деле произошло. – Значит, приказ отдавал не он!
Как от меня так долго могло ускользать очевидное?! Я и подумать не могла, что повстанцы разделились именно так! А ведь и правда – среди воинов, грабивших поместье, были одни халиссийцы… И Хаб-Ариф теперь с ними, и Лей… А Джай ничего не знал об этом!
– Не он, – нехотя признала Изабель.
– Что я наделала! – воскликнула я в отчаянии и схватилась за голову. – Я ведь прогнала его! И теперь он ушел, и он… он…
– Мамочка, а Джай умрет на войне? – тихо спросила Габи, наблюдавшая за моими метаниями.
– О-о-о! – застонала я и вскочила из-за стола.
– Джай не умрет, – со знанием дела ответил Сандро. – Он сам всех убьет!
– Боишься? – Изабель силилась изобразить улыбку, но у нее получалась лишь нервная гримаса. – Ничего, побудешь немного в моей шкуре. Я потеряла мужа и первенца на этой проклятой войне, а Диего… Диего… – она всхлипнула и опустила голову. – Мой бедный мальчик…
Но дальнейших причитаний я уже не слушала – стрелой вылетела из столовой, прямиком к выходу, через лужайку к воротам.
Никогда еще я не видела город таким пустым. На Арене теперь ютились только немногочисленные женщины с детьми да искалеченные в сражении под Кастаделлой мужчины. Ни патруля на улицах, ни цокота конских копыт, ни отрывистых команд десятников, тренирующих свои отряды…
Мужчины ушли.
В немом потрясении я бродила по городу, пытаясь осознать произошедшее. Ноги сами привели меня к поместью Эскудеро. Ворота открыл трясущийся от старости привратник, хозяевам обо мне доложила робкая девочка-подросток из бывших рабынь.
Но в господских покоях я застала только хозяйку – всю в слезах. Она обнимала своего перепуганного сына Бенито и заходящуюся плачем полугодовалую дочь Инес.
– Пауль ушел, – сообщила Лаура, захлебываясь рыданиями. – Сегодня на рассвете, вместе со всеми. Они все ушли.
– Все? – глупо переспросила я.
– Все… Из сенаторов остались только дон Карлос и дон Леандро, из-за почтенного возраста. А остальные… даже Стефану ди Альба пришлось уйти! Пауль сказал, что Сенат на время войны будет представлен женами ушедших сенаторов. Город остался на нас, понимаешь, Вельдана?
– Понимаю, – я присела рядом и отобрала у безутешной подруги вопящего младенца. – Успокойся, милая, ты пугаешь детей. Нам теперь придется быть сильными.
– Тебе легко говорить! – еще пуще зарыдала Лаура. – Ты уже оплакала мужа, а Пауль… Я не могу, не хочу его потерять!
– И не потеряешь, – уверенно сказала я, будто была причастна к тайнам будущего. – Он вернется.
И Джай вернется. О боги, пусть он вернется. Как я могла быть такой черствой, будто старый сухарь?! Почему не обняла его на прощание? Почему отпустила любимого на войну, не облегчив тяжести на его сердце? Без благословения любящей женщины…
Я дождусь его, чего бы мне это ни стоило. Пусть только вернется ко мне…
– Что тут думать! – генерал Серрано с размаху опускает кулак на перевернутую вверх дном пустую бочку, отчего глиняная кружка, стоявшая на ней, подпрыгивает, переворачивается и с грохотом разбивается у начищенных генеральских сапог. Я смотрю на него, и мне мерещится Диего Адальяро – генерал так же статен, так же хорош собой и так же горяч, хотя и не столь молод. – Промедление просто преступно! Сейчас мы сильны как никогда, и наши победы это только доказывают! Нельзя останавливаться у границ, мы должны раздавить раненую гадину в ее же гнезде!
Не обратив внимания на судьбу своей кружки, генерал Серрано вскакивает и принимается расхаживать взад и вперед по просторному штабному шатру, всем своим видом выражая готовность немедленно ринуться в бой.
В отличие от него, генерал ди Дальва внешне сохраняет полную невозмутимость. Этот хмурый человек с квадратной челюстью и изогнутым орлиным носом не склонен принимать скоропалительных решений и тщательно обдумывает каждый свой шаг. Можно не сомневаться: если маршал примет решение наступать дальше в глубь халиссийского логова, он не станет оспаривать его, однако готовиться к наступлению будет основательно и детально.
Генерал Гильермино, высокий грузный мужчина, очевидно, предпочел в дебаты не вступать и вместо этого выковыривает острием кинжала грязь из-под ногтей.
– Мы стоим на пороге исключительных событий! – продолжает горячиться генерал Серрано, сверкая черными углями глаз. – Еще ни разу регулярные войска Саллиды не продвигались в Халиссийскую пустыню глубже десяти лиг от границы! Мы не должны обмануться мнимой победой, мы обязаны покончить с многоголовым пустынным дьяволом раз и навсегда!
– Солдаты у нас не семижильные, – спокойно вставляет генерал Валтеро, поигрывая кончиком дымящейся трубки. Крепкий, коренастый мужчина средних лет, в хорошей физической форме. Впрочем, все присутствующие здесь доны сохранили прекрасное сложение – никто не разжирел на казенных доходах. «Дутых» военачальников тут нет, каждый из них имеет за плечами опыт долгой войны.
– Солдаты Саллиды как никто иной привыкли к сражениям, – с гордостью, достойной истинного патриота, возражает ему полковник Сарто. Этот малый из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед начальством и получить генеральский чин.
– К удержанию границ и отдельным местечковым стычкам, но не к битве за битвой. Раскройте глаза, господа: люди истощены, им нужна передышка.
– И каждое из этих сражений делало нас сильнее! – не сдается генерал Серрано, явно стремясь произвести впечатление на маршала. – Мы освободили свои города, мы отбросили врага обратно к границе, но нельзя останавливаться! Пока мы будем отдыхать и восстанавливать силы, у дракона вырастут новые головы вместо отрубленных, и они снова двинутся на нас!
– Что думаете вы, полковник Хатфорд? – обращается ко мне молчавший доселе маршал ди Мендес, умудренный годами и убеленный благородной сединой.
Голоса и прочие звуки в огромном штабном шатре стихают, и все взоры устремляются на меня. Дружелюбия и поддержки нет ни в одном из них. Кто-то презирает меня как бывшего раба, кто-то опасается мести униженного северянина, кто-то видит во мне ловкого обманщика, кто-то считает плетущим интриги честолюбцем. Но никто не смеет выразить мне недовольство открыто. Я веду за собой сборные войска из бывших рабов и черни, а эти парни составляют грозную силу.
– Вам не понравится то, что я скажу, благородные доны, – невозмутимо начинаю я. – И все же я скажу это. Такие легкие победы и охотные отступления врага кажутся мне подозрительными. Насколько я знаю халиссийцев, когда они вступают в бой, то дерутся до последнего человека, способного держать оружие.
– Вы полагаете, это какая-то хитрость? – хмурится маршал.
– Бросьте, господа! – фыркает генерал Серрано. – Хитрость? У халиссийцев? Да, они сильны и выносливы, как львы, яростны и беспощадны, как акулы, но хитростью эти твари не отличались никогда! Они признают лишь прямую атаку. И если они отступают – значит, боятся нас, уж поверьте моему опыту.
Я сказал бы им о том, что теперь среди вражеских командиров есть Зверь, которого я лично обучал некоторым военным премудростям. И теперь видел в череде этих странных отступлений хорошо продуманный план. Но едва ли меня захотят слушать.
Отодвигаю бочку, стоящую передо мной, и начинаю чертить на спрессованной в камень сухой почве приграничья карту Халиссинии.
– Смотрите. Здесь мы. Здесь они. Пока мы по эту сторону перешейка, с юга, в Халиссийском заливе, нас прикрывают корабли. С севера – горы. Вот здесь – пустыня. Халиссийцы, как доносит разведка, отступают к северо-востоку. Не к южной части, где есть хоть сколько-нибудь плодородная почва, города у берегов скудных речушек и просторные саванны. А в пустыню, где нет ничего.
– И что? Они просто надеются, что мы за ними не двинемся, жалея свои задницы.
– А может быть, они как раз надеются на обратное? Что, если это просто ловушка? Халиссийцы отступают на северо-восток, мы идем за ними. В то, что южные города пусты, как доносит наша разведка, я не слишком верю. Возможно, их силы рассредоточены: часть двинулась в горы, часть затаилась на юге, где мы не можем их обнаружить. Если мы пойдем за перешеек и повернем к северо-востоку, объятия смерти могут сомкнуться, и нас сожмут в кольцо.
