Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"
Автор книги: Светлана Бернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 64 страниц)
– Замолчи! – тигрицей взвилась Изабель и сжала в кулаки сухощавые ладони. – Как ты смеешь обвинять меня у гроба моего сына!
– А вы как смеете называть моих детей ублюдками?! Они носят имя Адальяро и имеют законные права на это поместье!
– Ах, вот как ты заговорила! – глаза Изабель злобно сузились. – Поместье тебе подавай! Только через мой труп ты его получишь!
– Больно нужны мне ваш труп и ваше поместье, – я с досадой махнула рукой. – Я уеду на север с первым же кораблем, который выпустят из порта. А вы разбирайтесь тут сами.
Уже не пытаясь привести в чувство свекровь, я стремительно вышла из душного склепа в сад. На Кастаделлу легкой дымкой опускался вечер, пронизывая раскаленный за день воздух ниточками желанной свежести. Но я не испытала даже толики облегчения: злые слова свекрови камнем отягощали сердце. Если я и жалела о поспешно брошенном обещании уехать домой, вспомнив увещевания Джая, то поздно: оставаться в одном доме с человеком, который меня ненавидит, не было ни малейшего желания.
Сейчас мне хотелось просто оказаться в одиночестве в своей комнате, уткнуться лицом в подушку и дать волю слезам.
Но едва моя нога ступила на нижнюю ступеньку веранды, как позади раздался усталый голос:
– Донна Вельдана!
Обернувшись, я увидела сухощавую фигуру доктора Гидо.
– Дон Зальяно, – произнесла я упавшим голосом. – Добрый вечер. Вы… хотите попрощаться с Диего?
Старый лекарь сконфуженно потупил взор и переступил с ноги на ногу.
– Может быть, позже, донна, если это будет уместно. Вообще-то я хотел повидать вашего раба… то есть бывшего раба, Зура. Он еще в поместье?
Я оторопело моргнула и не сразу поняла, о чем он говорит. А сообразив, ощутила, как скулы заливает краска стыда. Ну конечно! Как я могла забыть? Всего несколько дней назад человека по имени Зур пороли у столба, а затем Джай попросил меня вызвать к нему лекаря. Бедняге пришлось отнять загнившую у стопы ногу почти до колена, но с тех пор я наведалась к нему только раз, еще до восстания. Последние события напрочь выбили из моей головы мысли о нем…
– Разумеется, дон Гидо. Он, должно быть, в бараках. Я провожу вас.
Ухватив доктора под руку, я принялась истово молиться про себя, чтобы Зур оказался жив и действительно обнаружился в бараках. Иначе я предстану перед этим добрым человеком лгуньей, бездушной и жестокой рабовладелицей, которой наплевать на людей…
– Я очень соболезную вам, донна Вельдана, – доктор Зальяно по-отечески сжал мою ладонь на своем предплечье. – Потерять мужа в столь юном возрасте, имея на руках двух малышей… Мужайтесь, дитя мое.
– Благодарю вас, дон Гидо. Я выживу, ради Габи и Сандро, а вот душевные раны донны Изабель не залечит никто.
– Время – лучший лекарь, мой добрый ангел. И донна Изабель со временем найдет утешение в своих внуках, плоти от плоти своей. Творец милосердный не оставит своих заблудших чад в беде.
Я сокрушенно вздохнула. Уж во внуках Изабель утешения точно не найдет. Для нее они навеки останутся лишь ублюдками, отродьями человека, которого она считает виновным в смерти сына…
– Многим пришлось испить из этой горькой чаши, – качнул головой дон Гидо, не замечая моих сердечных терзаний. – Весь город словно помешался. Убивают друг друга, калечат… Я почти не спал все эти дни.
– Вы… очень самоотверженный человек, – сказала я искренне. – Творец воздаст вам за вашу доброту.
Творец снизошел в ответ и на мои молитвы: Зур оказался там же, где я видела его в последний раз. У его постели сидела немолодая печальная женщина, обтирала тяжело дышащему Зуру лицо влажной тряпицей и негромко напевала песню. Завидев нас, она поднялась, устало склонила голову и отошла от лежанки.
– Ну как ты, дружище? – участливо опустился на кровать дон Гидо и взялся за запястье больного.
Зур приоткрыл потемневшие веки и облизнул сухие, потрескавшиеся губы. С трудом произнес:
– Скорее бы… сдохнуть.
– Не торопись, парень, сдохнуть ты всегда успеешь, – пробормотал Гидо, ловко разматывая заскорузлые повязки и ощупывая край культи. Я усилием воли подавила подкатившую к горлу тошноту и отвела глаза. – Краснота не распространилась, неплохо, неплохо. Больно? Ничего, это скоро пройдет. Ты пьешь снадобья, которые я оставил?
– Пьет, господин, – вместо Зура ответила женщина. – Но неохотно: упрямый очень.
– Упрямство – это хорошо, – продолжал приговаривать Гидо, пока его сухие узловатые пальцы сноровисто делали свое дело. – Упрямство дает силы выжить. Не сдавайся, парень, люди живут и без ног, и без рук. Главное – голову не потерять.
– Провалитесь… в пекло…
– Кажется, я из него и не выбирался, – тяжело вздохнул дон Зальяно и обернулся к женщине. – Будь добра, подай чистые тряпки.
Пока лекарь занимался больной ногой Зура, я оглядела комнатушку барака. Похоже, в эти дни бедолагу не оставляли одного. В каморке прибрано, глиняная чаша для нечистот пустовала и не источала зловония. На столе остатки еды в миске – что-то жидкое, похоже на овощную похлебку.
– Где вы берете еду? – осведомилась я у женщины.
– На кухне, у госпожи Нейлин, – ответила она.
– Ему нужно мясо для укрепления сил.
– Вчера еще было, но сегодня уж кончилось. Госпожа Нейлин сказала, что из мясной лавки все подчистую забрали на нужды муниципалитета.
Я припомнила, что нас за обедом кормили запеченными в глине перепелками, и нахмурилась. Нейлин ничего не говорила мне о сложностях с продовольствием, вероятно, щадя мои чувства после смерти мужа. Но как долго она сможет справляться сама?
– Хорошо, я разберусь с этим. Вам что-нибудь нужно?
– Нет, госпожа, – женщина с тревогой заглянула мне в глаза и тут же прикрыла их ресницами. – Я… хотела бы быть чем-то полезной.
– Как тебя зовут?
– Уми, госпожа.
– Чем ты занималась здесь, Уми?
– Работала на плантациях. Собирала хлопок, оливки, виноград…
– Ты мне очень поможешь, если позаботишься о Зуре до его выздоровления, – сказала я, вытащила из поясного кошеля пару медных монет и протянула ей. – Если что-нибудь понадобится, дай мне знать.
– Благодарю, госпожа, – женщина по привычке согнулась пополам в низком поклоне.
– Это мне следует благодарить тебя, Уми. Вместе мы… справимся.
Когда доктор Гидо закончил с Зуром, я проводила его обратно к дому, делая вид, будто опираюсь на его руку, но скорее поддерживая его, пошатывающегося от недосыпа и усталости.
– Не удобнее ли вам будет заночевать в нашем поместье, господин Зальяно? – решилась предложить я. – В доме дона Верреро наверняка сейчас неспокойно…
– Сейчас везде неспокойно, донна Вельдана, – вздохнул лекарь Гидо. – Пока что мое место в здании Арены, где повстанцы устроили себе убежище и лазарет. Благодарю за участие, однако мне лучше вернуться туда, где меня смогут найти на случай необходимости.
Мне ничего не оставалось, кроме как проводить его до ворот.
За которыми вместо привычных стражей с мечами наизготовку обнаружился Джай.
Сердце взмыло в небеса и сорвалось в пропасть, в груди перехватило дыхание при виде знакомой фигуры. Почему, почему мое естество продолжает так реагировать на него, несмотря на боль предательства, на горечь разочарования? Его слова, его объятия, его страстная грубость и скупая нежность – все было ложью. Он добился своего, я для него лишь средство – удержать власть в городе.
Почему же все еще так больно дышать рядом с ним?
Джай сдержанно поздоровался с Гидо, предложил довезти лекаря до Арены, от чего Гидо лишь устало отмахнулся, пожелав пройтись пешком. Я поспешила запереть калитку, не дожидаясь тяжелых объяснений – а может, требований, что теперь в изобилии сыпались на меня со всех сторон. Должна родить сына, должна остаться в Саллиде, должна ездить в Сенат, должна добиться помощи от дядюшки, должна, должна, должна…
– Вель! – ударило в спину тихое, кольнуло между лопаток. – Не уходи.
– Чего тебе? – я обернулась через плечо, глядя на вытоптанную траву лужайки, чтобы не видеть усталого, покрытого отросшей щетиной лица.
– Не впустишь меня?
– Нет.
– Вель… я хочу поговорить.
– Поговоришь завтра в Сенате. Ты ведь теперь там заправляешь. Мне остается лишь подчиняться. Там, но не здесь.
– Как дети?
– В порядке.
– Я хочу их видеть.
В ушах зашумело, дыхание перехватило вновь. Мои дети уже потеряли близкого человека, которого считали отцом. Имею ли я право лишать их и того, кто у них остался?..
Диего не был для них идеальным родителем, преследуя честолюбивые цели, и до кончины оставался убежденным рабовладельцем. Но что может дать им Джай, безжалостный убийца, для которого Габи не значит ничего, а Сандро – всего лишь средство для управления завоеванным городом? И что скажет на это Изабель, которая винит его в смерти сына?
Нет, как бы то ни было, мне следует уехать из Кастаделлы, как только повстанцы откроют порт.
– Уходи, Джай, – сухо бросила я и устремилась к дому, словно могла убежать от собственных гнетущих мыслей.
====== Глава 53. Ростки надежды на пепелище ======
Комментарий к Глава 53. Ростки надежды на пепелище глава пока не бечена
Неделя пролетела как один день, в бесконечном водовороте различных забот, которых лишь прибывало. Сенат начал работать в новом режиме: до обеда заседала новоиспеченная палата простолюдинов, после обеда девять родовитых сенаторов рассматривали поданные законопроекты.
Благодаря усилиям Джая и Хаб-Арифа в город удалось вернуть подобие порядка, хотя ряды повстанцев продолжали пополняться десятками и сотнями новобранцев из числа бывших рабов. Убийства, грабежи и мародерства все еще вспыхивали очагами тот тут, то там, но нарушителей ловили наспех сформированные патрульные отряды, а затем городские власти подвергали арестантов публичному суду.
Не избежали суда и господа бывшие рабовладельцы. Дона Ледесму казнили на площади, признав виновным в сговоре с пиратами и незаконной продаже людей на невольничьем рынке. Вместе с ним на эшафот взошел и работорговец Кайро вместе с парочкой отловленных в городе контрабандистов. Несколько десятков господ обязали уплатить в казну города огромные откупные за годы жестокого обращения с рабами – благодаря свидетельствам самих бывших рабов, ставших теперь полноправными горожанами. Увы, дом Адальяро не миновала эта участь, и в самое ближайшее время мне следовало найти средства для уплаты назначенной виры.
Только я не представляла, где их раздобыть.
С рассвета и до отбытия в Сенат я старалась наладить управление поместьем, от которого самоустранилась Изабель, однако не слишком преуспела. Бывшие рабы покидали нас день ото дня. Лесопилку пришлось закрыть: я понятия не имела, где брать древесину для распиловки и куда теперь сбывать готовый строительный материал. Наведавшись в контору с вывеской «Подрядные работы Монтеро», я увидела на двери тяжелый амбарный замок, а роскошное поместье хозяина оказалось сожжено дотла.
К счастью, несколько бывших рабов из нашего поместья продолжали ухаживать за виноградниками, а горстка добровольцев – в большинстве своем старики и женщины с детьми, которым некуда было податься, – вызвались засевать хлопковые поля, чтобы не упустить благоприятное для посевной время. Пришла мысль, что часть плодородных земель не мешало бы засеять чем-то съедобным вместо непрактичного теперь хлопка, и я подосадовала на саму себя, что прежде мало внимания уделяла изучению циклов роста местных сельскохозяйственных культур.
После выплаты первого жалованья оставшимся в поместье работникам мои личные денежные запасы значительно оскудели. А ведь до срока уплаты наложенной на поместье виры оставалось совсем немного времени – неполный месяц. Запасы продовольствия пока еще позволяли продержаться месяц или два, однако купить мясо, птицу и рыбу теперь стало значительной проблемой: городу приходилось кормить огромное количество людей, оставшихся без средств к существованию. Положение несколько улучшилось после того, как несколько бывших рабов из поместья, что умели управляться с рыбацкими лодками, вызвались добывать рыбу, моллюсков и черепах у морского побережья. И даже на этот промысел мне пришлось получать разрешение в муниципалитете и выделять десятую часть улова на городские нужды.
Невзирая на трудности, соваться к Изабель с просьбой выделить денег на хозяйственные издержки я не решалась. Я помнила о своем обещании покинуть дом Адальяро при первой возможности, и с этой целью наведалась к дону Абаланте – разведать, как обстоят дела с блокадой порта.
– Увы, – никак, – развел руками владелец торгового флота, угостив меня чашечкой кофе и кукурузной лепешкой. – Как видите, я теперь не волен распоряжаться своим имуществом. С самого бунта на север ушло лишь одно судно – быстроходная галера с посольством в Аверленд на борту. Мятежники милостиво позволили нагрузить трюмы некоторыми товарами на продажу, но когда отправится следующее судно, меня не считают нужным уведомить.
Итак, оставалось последнее средство – идти на поклон к Джаю.
– Я хочу уехать, – заявила я ему в один из вечеров, когда он сопроводил карету из Сената к поместью и довел меня до ворот. – Когда на север будет отправлен следующий корабль?
– Ты никуда не поедешь, – ответил он мрачно. – Кажется, это мы уже обсуждали.
– Я не могу оставаться здесь, – собравшись с духом, сообщила я. – Изабель меня ненавидит и хочет, чтобы я покинула поместье.
– Не ей решать, – отрезал Джай. – Не она законная наследница твоего мужа, а ты и дети. Пусть благодарит судьбу за то, что осталась жива и пользуется твоей милостью. Если ты не способна объясниться со свекровью, это сделаю я. Только боюсь, это ей не понравится.
– Ты жесток, – я посмотрела на его суровое лицо так, словно видела впервые.
– Мир жесток. Не время угождать чужим желаниям, Вель.
– Если только это не твои желания, да? – горько съязвила я.
Джай упрямо стиснул губы. Холодный взгляд стальных глаз не оставлял никаких сомнений: меня не выпустят из Кастаделлы ни под каким предлогом.
– У меня нет денег, чтобы выплатить неустойку городу, – пришлось признаться в собственной несостоятельности.
– Что-то я не припомню, чтобы Адальяро жаловались на нищету до восстания, – прищурился Джай.
– Делами поместья всегда занимались Изабель и Хорхе. У меня нет доступа к деньгам свекрови. Хорхе как в воду канул, а Изабель заперлась в своих покоях и горюет о сыне. Предлагаешь мне выломать дверь в ее спальню и пытать свекровь, чтобы она отдала сбережения?
Джай нервно дернул плечом.
– Хорошо. Я подумаю, где достать денег.
– Достать? – я поморщилась. – Откуда? Отберешь силой у других господ или заберешься в городскую казну, используя свое положение?
– Чего ты хочешь, Вель? – взвился он, словно я ударила его в больное место. – Как я могу помочь тебе, если ты отвергаешь любое мое слово?
– Если не хочешь меня отпустить, дай разрешение зафрахтовать судно Абаланте. Я загружу его железом с острова и отправлю на север. Это позволит мне продержаться какое-то время.
– Хорошо, – выдохнул Джай с некоторым облегчением. – Аро займется этим. Что-то еще?
– Нет, – сказала я и сунула ключ от калитки в замочную скважину.
– Вель, – он придержал меня за руку, и я вздрогнула от его прикосновения. От ощущения сильного, все еще безумно желанного тела за моей спиной по коже пробежали мурашки. – Позволь мне увидеть детей.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.
– А если не позволю? Не выпустишь судно из порта? Заставишь меня унижаться и выпрашивать милостыню? Позлорадствуешь, когда меня за неуплату виры бросят в городскую темницу?
В шумном дыхании за моей спиной отчетливо слышалась злость. Но Джай ничего не ответил. Убрал руку и отступил на несколько шагов, освобождая меня из плена своей близости. Дрожащими пальцами я повернула ключ в замочной скважине и проскользнула во двор. Не поднимая глаз, заперла калитку изнутри.
Тяжелый взгляд Джая я ощущала меж лопаток все время, пока шла вдоль лужайки к веранде. Выдержки, чтобы держать спину ровной, а голову высоко поднятой, хватило лишь до входа, но стоило мне захлопнуть за собой дверь, как ноги ослабели, и я прислонилась к прохладной стене. Просторный холл, освещаемый лишь тусклым светом двух масляных ламп, встретил меня гнетущей пустотой. Всхлипнув, я сползла по стене прямо на мраморный пол и спрятала лицо в ладонях. Суровое, безжалостное лицо Джая все еще стояло перед глазами. А губы все еще зудели от мучительного желания поцеловать уголок плотно стиснутого рта…
– О ком скулишь, вероломная? – вдруг раздался из полумрака глухой голос свекрови, отозвавшийся неприятной дрожью между лопаток. – О моем загубленном сыне или о своем бешеном псе?
Я утерла мокрые глаза тыльной стороной ладони и неловко поднялась на ноги. Не стоило доверять обманчивой пустоте этого дома.
Не удостоив колючий выпад свекрови ответом, я подобрала юбки и молча поднялась к себе.
Разведчики день за днем приносят неутешительные вести: власти Саллиды, обеспокоенные странным молчанием Кастаделлы и исчезновением отправленных сюда дозорных бригад, бьют тревогу и спешно созывают остатки войск, не задействованные у границы.
Разумеется, я не тешил себя надеждой, что мне удастся долго удерживать город в изоляции. Торговые подводы, путешественники, желавшие попасть в порт, а оттуда в Аверленд, почтовые кареты и патрули, попадающие в Кастаделлу, невольно оказываются заложниками повстанцев и не могут покинуть пределов города.
Но так не будет продолжаться вечно.
В жарком воздухе жемчужины полуострова пахнет близкой войной.
«Слишком рано», – проносится в голове, когда я объезжаю отряды ополчения, наблюдаю за муштрой новобранцев, просматриваю отчеты о количестве оружия, снабжения, солдат, верховых лошадей и боевых формирований.
К нам продолжает стекаться подкрепление со стороны горцев, кочевников, Лиама и граничащих с Кастаделлой южных деревень. День ото дня армия повстанцев становится больше и сильнее, хотя недовольство неопределенностью и желание вернуться домой, в родные края, захлестывает людей с головой.
Однако во мне нет уверенности, что с этой «армией» я могу одержать победу против регулярных войск Саллиды.
Мы предприняли шаг на упреждение – и во все уголки страны, включая столицу, разосланы лазутчики, призванные слоняться по городам, отираться на невольничьих рынках, невзначай заводить беседы с рабами и тайно нести весть о случившемся в Кастаделле и грядущем всеобщем освобождении. Тихая война в тылу врага может принести не меньше плодов, чем открытая война на поле брани.
Выстоим ли мы в этой открытой войне?..
Миновало всего полмесяца с тех пор, как город стал нашим. Отправленная на север галера, будучи одной из самых быстроходных, достигнет берегов Аверленда не ранее чем через неделю. А уж сколько придется ждать решения его величества и – да смилуются боги! – помощи северян, не берусь даже предположить.
В Сенате до сих пор бушуют страсти. Иные требования нижней палаты граничат с безумием – выгнать господ из их домов в резервации, сжечь поместья, лишить потомственных сенаторов законодательной власти и публично казнить на главной площади – и мне стоит немалых трудов сдерживать справедливую жажду отмщения у тех, кто годами терпел от господ унижения и побои.
В верхней палате иные настроения. Господа возмущены произволом «распоясавшейся черни», разделяются на противоборствующие группы, подписания новых законов приходится дожидаться по несколько дней, да и то с помощью угроз и запугиваний.
В смешанных караульных отрядах – из присягнувших новой власти констеблей городской стражи и новобранцев из бывших рабов – царит нескрываемое соперничество. Только жесткие наказания, применяемые к нарушителям порядка, сдерживают их в узде.
Порою в голову закрадываются мысли о том, что я держу на плечах гору, которую не под силу удержать даже самому Творцу. И тогда я задаю себе вопрос – зачем это все? Ради чего? Какое мне дело до всех этих людей, которых я знать не знаю? Чью бездумную злобу, тягу к жестокости, убийствам и разрушениям я не могу разделить сполна? Какое мне дело до тех, кто остался рабом в других городах полуострова – мне, у которого нет страны, признавшей меня подданным, нет дома, где можно укрыться от врагов и друзей, нет имени, чтобы передать его детям, нет женщины, на колени которой я могу склонить усталую голову?
Вель всякий раз при встрече одаривает меня холодным равнодушием. Почти ежедневно я стараюсь выкроить время и сопровождаю ее в Сенат и обратно в поместье – в надежде услышать хоть слово одобрения, поймать мимолетный взгляд, повидаться с детьми.
Но она молчит, прячет глаза, уходит от ответа, запирает калитку перед моим носом. Я провожаю взглядом ее стройную, прямую фигуру, затянутую в черное – словно очередной немой укор мне за смерть ее красавчика, – и в том месте, где должно находиться сердце, ощущаю огромную рваную дыру.
Иногда по вечерам я задерживаюсь у ворот и смотрю, как в поместье один за другим зажигаются огни. Как запираются на ночь двери и окна, как переговариваются негромко дозорные близ веранды, как старый Вун, кряхтя и избегая встречаться со мной взглядом, собирает на лужайке детские игрушки.
Лишь однажды мне удается увидеть детей – на закате воскресного дня, когда Сай выводит их погулять в саду. Маленький Алекс меня не замечает, а Габи – милая, солнечная Габи – дарит мне задумчивый взгляд огромных серо-голубых глаз.
Судорожно вцепившись пальцами в изгибы кованой решетки, я дожидаюсь возвращения детей в дом. В золотистых кудряшках крохи Габи путается, поблескивая, солнечный луч. Она вновь бросает на меня заговорщицкий взгляд и улыбается уголками рта.
А затем, когда над лужайкой сгущаются сумерки, парадная дверь дома открывается – и я с удивлением вижу, как сквозь узкий проем проскальзывает наружу детская фигурка. Маленькая Габи, опасливо оглядевшись вокруг, вдруг срывается со ступенек и мчится мимо стражей в сторону ворот, одной рукой придерживая длинные кружевные юбки.
– Габи! – срывается с моих губ лихорадочный возглас. – Леди Габриэла!
– Джай! Я хотела, чтобы мама позвала тебя на ужин, но она не позволила. Вот, возьми! – она сует мне небольшой сверток. – Я попросила у Нейлин еды для тебя. Ты голодный?
Я протягиваю сквозь решетку руку и принимаю детский дар, что для меня ценнее всего золота в мире. Опускаюсь на колени, перехватываю запястье девочки и прижимаюсь губами к раскрытой ладошке, хранящей запах свежеиспеченного хлеба и сладких фруктов.
– Благодарю, леди Габриэла. Вы очень добры.
Она радостно улыбается в ответ, и черная дыра в моей груди затягивается, исчезает, наполняется теплом.
– Мне пора, Джай, мамочка заругает. Приходи еще, я буду ждать!
Девочка убегает, а я смотрю ей вслед, и глаза жжет, словно в них насыпали горячего песка.
Каменная гора на моих плечах внезапно становится легче – на этом свете есть хотя бы один человек, который готов меня ждать!
Я запрещаю себе думать о поражении.
И глубоко вдыхаю воздух, наполненный запахом грядущей войны.
– Мамочка, почему бабушка больше не приходит с нами обедать? – поинтересовалась Габи, когда мы втроем расселись за столом.
О Творец, как же иногда тяжело и больно говорить детям правду!
– Бабушке грустно, Габи.
– Из-за того, что папочка умер? – допытывалась моя понятливая дочь.
Сандро вскинул кудрявую голову и внимательно прислушался к разговору. Между его бровей залегла серьезная складка – в точности как у отца.
Как у Джая.
– Да, моя радость, – ответила я. – Бабушке очень грустно, потому что папочка больше не с нами.
– Но если бабушка не будет кушать, она ослабеет и умрет? – испуганно распахнула глаза Габи.
– Думаю, ничего такого с ней не случится, – мягко заверила я. – Наша Нейлин никому не позволит умереть от голода.
Габи вновь приоткрыла рот, чтобы задать очередной неудобный вопрос, но тут дверь в столовую с грохотом распахнулась, и на пороге застыл встревоженный Вун.
– На лесопилке пожар, госпожа!
Я стрелой взвилась из-за стола, с не меньшим шумом опрокинув стул.
– Запрягай двуколку, скорее! – велела я и ринулась прочь из столовой.
Пока Вун выгонял двуколку за ворота, я побежала на задний двор – бросить клич нескольким женщинам, что еще оставались в бараках и в бывшем бойцовом городке. Самые расторопные бросились к конюшням, чтобы запрячь телегу и нагрузить ее бочками с водой. Краем сознания я понимала, что все усилия тщетны: если огонь принялся за дерево на складах лесопилки, его уже нипочем не погасить, а каждый миг промедления сводил и без того призрачную надежду на нет. Однако Вун загонял лошадь до изнеможения, пуская двуколку во весь опор.
Только лишь для того, чтобы я смогла своими глазами увидеть кровожадное зарево, простирающееся вихрями огня и дыма до самого неба. Жар стоял столь невыносимый, будто само пекло раскрыло здесь душные объятия: подойти к останкам лесопилки ближе чем на четверть мили оказалось совершенно невозможным. Оставалось только стоять и наблюдать, как алчное пламя пожирает драгоценное красное и белое дерево за почерневшими ребрами перекрытий, лишая семью Адальяро значительной доли вложенных денег и будущих доходов.
Подъехала телега, груженная полными бочками воды – ею правил нахмуренный Ким. Но все, что мы могли сделать – это наскоро очистить и расширить неглубокий защитный ров вокруг горящей лесопилки и натаскать морского песка, попутно заливая его водой, чтобы не дать огню распространиться.
К прибытию команды огнеборцев пламя уже затухало. День, к счастью, выдался безветренный, и пожар не перекинулся на ближайшие к лесопилке хозяйственные постройки.
– Поджог? – деловито осведомился командир пожарной бригады.
– Какая теперь разница? – я устало отерла лоб рукавом платья и с досадой обнаружила на руках грязные разводы от гари, до сих пор витавшей в воздухе.
– Поджоги нынче участились, – пожал плечами огнеборец. – Мятежники продолжают разгуливать по городу и творить бесчинства. Советую вам, донна, держать в доме вдоволь запасов воды и песка – всякое может случиться.
Домой мы вернулись к закату. О поездке в Сенат сегодня не могло быть и речи – я валилась с ног от усталости. Прежде всего я поднялась к себе, чтобы проведать детей, но в детской обнаружился только Сандро и крепко спящая на узкой кушетке Сай.
– Где Габи? – с упавшим сердцем выдохнула я, подхватывая на руки радостно вскрикнувшего сына.
– Там! – Сандро показал пальцем на дверь.
– Госпожа? – Сай вскинулась на кушетке и испуганно заморгала, протирая глаза. – Простите, я сама не знаю, как так получилось…
– Где Габи?! – крикнула я с нарастающим ужасом.
– Только что была здесь… – растерянно оглянулась Сай.
Быстрее молнии я проверила все закутки покоев, где могла спрятаться Габи, даже в купальне и уборной – девочки нигде не было. Оставив Сандро на попечение Сай, я выбежала в коридор и еще раз осмотрела все темные углы. Сбежала по лестнице, уже не ощущая ног от страха, заглянула в столовую, на кухню…
– Вы не видели Габи? – затрясла я за плечи изумленную Нейлин.
– Нет, госпожа…
– Прошу вас, посмотрите на лужайке и в саду, пока я осматриваю дом! – крикнула я на бегу и помчалась вглубь дома, заглядывая в каждую комнату на нижнем этаже.
Пока не увидела, что дверь в покои Изабель приоткрыта. Страшная догадка пронзила меня, на миг лишив возможности дышать. «Пусть гнев Творца падет на твою голову и отберет у тебя твоих детей, одного за другим», – пронеслось в моей голове жестокое проклятие свекрови.
Распахнув дверь шире, я замерла на пороге, поперхнувшись так и не сорвавшимся с языка криком страха, удивления и облегчения.
– Тебе больно, бабушка? – не замечая меня, Габи обнимала за шею Изабель и гладила ее по седым волосам, а та плакала, держа мою дочь на коленях и уткнувшись лицом в детское плечо. Я видела узкую спину свекрови и острые плечи, что подрагивали в такт тихим всхлипам. – Покажи, где болит? Я попрошу у Лей волшебное снадобье, намажу больное место, и все пройдет.
Голова Изабель нервно затряслась из стороны в сторону.
– Ох, Габи… – послышался глухой до неузнаваемости голос. – Не всякую боль можно исцелить снадобьями.
– Но Лей может! – не унималась Габи. – Она знает лекарство от всякой хвори!
– Но только не от смерти, мое милое дитя, – Изабель подняла голову и провела дрожащими пальцами по лицу малышки, убирая с него растрепавшиеся светлые кудряшки. – Только не от смерти.
Я покинула их незамеченной, не решившись окликнуть Габи. Прежде меня глодали тревожные сомнения – не решится ли Изабель в гневе навредить моим детям? В ушах до сих пор еще звенели и жгли огнем злые слова проклятия, с ненавистью брошенные мне в лицо. Но после того, как я своими глазами увидела движение пальцев свекрови на щеке моего ребенка – нежное, исполненное искренней заботы и материнской любви, от сердца отлегло.
Габи – моя маленькая Габи! – сама того не сознавая, умеет врачевать людские души не хуже снадобий Лей.
Я возвратилась к себе и обняла сына, не обращая внимания на то, что пачкаю его чистую одежду грязными от налипшей копоти руками. Бледная как мрамор Сай рухнула на колени и виновато забормотала:
– Госпожа, простите! Я не должна была… я не смела…
Бранить перепуганную насмерть девушку вовсе не хотелось, несмотря на всю тяжесть ее проступка. Самое драгоценное, что есть у меня сейчас – это мои дети, и если бы с ними что-нибудь случилось…
Я содрогнулась, внезапно прочувствовав на собственной шкуре всю невыносимую тяжесть горя Изабель.
– Успокойся, Сай, – сказала я и прижалась губами к теплому виску маленького Сандро. В его темных вьющихся волосах непостижимым образом затерялся запах Джая, от чего тоскливо сжалось сердце. – Все мы ошибаемся. Но из ошибок следует извлекать урок.
– Мам! – Сандро защекотал мое ухо легким дыханием. – Не уходи!
– Не уйду, сыночек, – улыбнулась я, мысленно порадовавшись его словесным успехам. – Я здесь, с тобой.
– А Габи?
– Она у бабушки Изабель.
– Твоя дочь здесь, – раздался на пороге бесцветный голос свекрови.
Я повернула голову. Изабель держала за руку Габи, которая ничуть не выглядела виноватой, будто это не она сбежала из детской и доставила мне столько тревожных мгновений. Опустив Сандро на пол, я подошла к свекрови и кивнула, требовательно протянув малышке руку.
– Благодарю, что нашли ее.
– Тебе следовало бы лучше следить за своими детьми, – послышался в ответ холодный упрек.
Странно, но уходить Изабель при этом почему-то не торопилась.
– Лесопилка сгорела, – сообщила я буднично. – Я была на пожарище.
Тонкие губы свекрови, не тронутые краской, сомкнулись в жесткую линию.
– Пекло с ней. Все равно теперь некому работать.
– Работать есть кому, – возразила я, сама не зная зачем. – Но платить нечем.
– Что, все свои деньги отдала несчастным бездомным рабам? – брызнула ядом Изабель.
