Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"
Автор книги: Светлана Бернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 64 страниц)
У меня долгое время был свой доход – с выигрышей на Арене. Но о них теперь по понятным причинам придется забыть. А значит, деньги из моих личных сбережений рано или поздно закончатся…
Лей между тем продолжала рассказывать:
– Домашние рабы… то есть… домашняя прислуга большей частью осталась. На кухне командует Нейлин, и она пригрозила лично повыдергивать руки и ноги всем, кто вздумает отлынивать от работы.
– Ладно, об этом я буду думать завтра, – устало отмахнулась я и зевнула. – А что думаешь делать ты?
– Я? – Лей посмотрела на меня и прикусила губу.
– Ты.
– Пока останусь с вами, разумеется, – поспешила заверить она, пряча глаза. – Если позволите.
– А как же Хаб-Ариф?
– У них с Вепрем сейчас хватает забот, им не до женщин, – хмыкнула Лей и аккуратно расправила на коленях складки платья. – А потом… будет видно.
Как удивительно складывается судьба, подумалось мне. Восстание внезапно подарило Лей и Хаб-Арифу возможность быть вместе без всяких условностей, а Диего и Джай благодаря ему же оказались безвозвратно потеряны для меня.
Я открыла было рот, чтобы еще раз поблагодарить Лей за помощь, но внезапно из горла вырвался судорожный всхлип. И еще один. И еще. Изумленно прикрыв рот ладонью, я моргнула ресницами и поняла, что ничего не вижу из-за хлынувших ручьями слез.
Уронив лицо в ладони, я согнулась в три погибели и затряслась в истерических рыданиях.
Песок на Арене пахнет кровью. Это странно, ведь бой мы еще не начинали. Или начинали? В голове путаются мысли. Кажется, что все это уже происходило со мной…
Но размышлять некогда: звучит гонг, и я оглашаю своды Арены призывным кличем. Сражаться почему-то тяжело: мне не хватает дыхания, руки и ноги двигаются слишком медленно и тяжело, словно к ним привязаны мешки с камнями. Вижу Вель и красавчика, и откуда-то знаю, что мне надо во что бы то ни стало прорваться к ним, иначе…
Я почти успеваю, но красавчик вдруг падает, пронзенный мечом Эстеллы ди Гальвез. Я что-то знаю о ней, что-то важное, но не могу вспомнить, что. Она проводит длинным красным языком по лезвию меча и слизывает с него дымящуюся кровь Диего Адальяро. А за спиной испуганной Вель вдруг вырастает темная фигура Вильхельмо. Он смотрит мне в глаза и широко улыбается окровавленным ртом. И в следующий миг его кинжал оставляет на шее Вель красную полосу. Вель хватается за горло, из которого хлещет потоком кровь, и безжизненно оседает на пол. Я кричу, выплевывая в крике собственные легкие…
…и просыпаюсь оглушенный.
– Ты что, Вепрь?! – в ужасе смотрит на меня Акула. – Чего орешь? Людей перебудишь!
Тяжело хватая ртом воздух, я вытираю взмокший лоб левой рукой. Правая онемела: возможно, поэтому во сне так тяжело было ею разить. Стряхиваю с голеней чьи-то бесстыдно раскинутые во сне ноги и поднимаюсь.
– Плохой сон приснился, – хрипло объясняю ошарашенному Акуле. – Долго я спал?
– Недолго. Моя смена еще не закончилась, – поводит он плечом. – Ложись, досыпай.
– Выспался уже, – хрипло бурчу я, застегивая ремень с ножнами.
Хотя от правды мои слова далеки. От усталости меня пошатывает; руки все еще гудят от меча и щита; болят ноги, за долгие годы отвыкшие от верховой езды. Но заснуть снова мне определенно не удастся. Плеснув в лицо прохладной воды, я взнуздываю недовольно фыркающую лошадь и взбираюсь в седло.
– Ты куда? – интересуется удивленный Акула.
– Патрулировать город. Оставайтесь на месте до утра. Помни: мы должны удержать порядок в Кастаделле любой ценой.
Тревога гонит меня к поместью Адальяро. У ворот встречаю сонных дозорных: моих парней, с которыми прожил бок о бок не один год. Они вытягиваются в струнку и смотрят вопросительно.
– Все тихо?
– Да, командир. Все спят.
– Потасовок не было?
– Работяги шумели малость, но их успокоили и проводили в бараки. Жало сказал, говорить будем утром.
В словах парня слышится легкое презрение к «работягам» – рабам, чью силу, здоровье и труд господа использовали для работ на плантациях и лесопилке. Бойцовые рабы, которые на невольничьих рынках ценились гораздо дороже, всегда считали «работяг» бессловесной скотиной, в отличие от тех, кто умеет держать в руках оружие. И сейчас этот парнишка продолжает мнить себя выше, главнее, чем остальные. Я устало вздыхаю. Пройдет немало времени, прежде чем бывшие рабы по-настоящему почувствуют себя свободными, достойными, равными друг другу людьми.
Но пока достаточно и того, чтобы они подчинялись приказам.
– Где сам Жало?
– Пошел вздремнуть. Разбудить?
– Не надо. Спасибо за службу, бойцы.
Парни гордо расправляют плечи и сдержанно кивают. Но не успеваю я дернуть поводья, как один из них окликает меня.
– Эй, Вепрь! А долго нам тут околачиваться?
Я хмурюсь, чуя в вопросе скрытую опасность. До сих пор я был их вожаком и привык к беспрекословному послушанию. Однако теперь, когда за воротами маячит вольная воля, парням все труднее сдерживать бурлящую в жилах кровь и нести скучную службу в дозоре. Пока еще они чувствуют над собой мою власть, однако кто им запретит вырваться из-под контроля и восстать против приказов? Они не давали присягу ни мне лично, ни городу…
– На днях вас сменит другой отряд. А до тех пор – вы подчиняетесь приказам Жало.
Я говорю тоном, не терпящим возражений, выжидаю многозначительную паузу и на всякий случай добавляю:
– За дезертирство – смерть.
Надеюсь, если у парней и зудели поджилки сбежать при первой возможности, то впредь они крепко призадумаются, стоит ли нарушать дисциплину.
– А… что будет с нами дальше? – осторожно интересуется дозорный.
– В ближайшие месяцы – вы останетесь в войсках ополчения. Нам нужен каждый меч, способный разить врага. Кастаделла – лишь первый город, отменивший рабство, но пока единственный. Наша борьба продолжается. В дальнейшем, если захотите, перейдете на службу в муниципальные патрульные отряды.
Оставив парней обдумывать услышанное, я пришпориваю задремавшую было лошадь и продолжаю объезд города, начатый накануне вечером. Насилие, грабежи, убийства господ из мести и прочие беспорядки должны прекратиться как можно быстрее – и для этого я пытаюсь организовать мелкие отряды у каждого поместья, и не забывать о границах города.
У меня есть всего два дня, прежде чем в Сенате возобновятся заседания.
Но хватит ли сил?
====== Глава 52. Семена горечи ======
Комментарий к Глава 52. Семена горечи глава пока не бечена
Утро началось с пронзительных детских криков. Едва разлепив глаза, я долго пыталась сообразить, что со мной и почему мое тело ноет, будто его побили палками, а в груди разлилась свинцовая тяжесть. А когда вспомнила, то почувствовала себя еще хуже: увы, вчерашний день не приснился мне в кошмарном сне. Смерть Диего, предательство Джая, ненависть Изабель – вот почему сегодня мне никак не хотелось просыпаться.
Звуки из детской не оставляли сомнений в том, что Габи и Сандро отчаянно мутузят друг друга подушками. Похоже, смерть отца успела всего лишь за ночь изгладиться из их памяти, а обычные детские развлечения, включая вечные ссоры между братом и сестрой, не теряли для них значимости.
К счастью, Лей и Сай все еще не покинули меня. Я заставила себя подняться с постели, с помощью служанок привела в порядок себя и детей и спустилась в столовую. Нейлин выглянула из кухни с озабоченным лицом, озарившимся, впрочем, доброй улыбкой при виде меня и малышей. Спохватившись, она засуетилась, раздавая кухонным служанкам распоряжения накрывать на стол.
– Донна Изабель еще не просыпалась? – осведомилась я.
– Проснулась еще до рассвета и ушла в усыпальницу, – вздохнула Нейлин. – Ни крошки не съела, изведет себя вконец…
Я вспомнила себя в то время, когда боль от потери ребенка не оставляла меня ни днем, ни ночью. Нейлин права: едва ли в нынешнем состоянии Изабель способна думать о чем-то еще, кроме собственного горя.
– Хорхе не объявлялся?
– Нет, госпожа, – сокрушенно качнула головой Нейлин и взглянула на меня с неприкрытой тревогой. – Что теперь с нами будет? В доме остались только женщины и дети, а во дворе бродят вооруженные вояки!
Я скосила глаза на Габи: притихшая дочка навострила уши, прислушиваясь к разговору.
– Все наладится, Нейлин, – пообещала я и ободряюще улыбнулась. – Мы в безопасности, уверяю тебя.
Мы с детьми заняли привычные места за столом, друг напротив друга. Место Диего по левую руку от меня пустовало, как и место Изабель между двумя высокими детскими стульчиками. Я украдкой поглядывала за тем, как малыши управляются с завтраком. Судя по сосредоточенному личику Габи и сведенным к переносице светлым бровкам, она уже обдумывала для меня ворох непростых вопросов. Увы, они не заставили себя ждать.
– Мамочка, а где бабушка Изабель?
– Она… ушла навестить твоего папу, милая.
Габи проглотила кусочек нежнейшего омлета, взбитого на свежих сливках, и задумчиво облизнула вилку.
– Бабушка тоже хочет умереть, чтобы никогда больше не проснуться, как папочка? – расстроенно заключила она.
Невинный детский вопрос заставил меня горестно вздохнуть. Не сомневаюсь, что именно этого Изабель и желала, похоронив своего последнего сына…
– Нет, милая, бабушка этого не хочет. Просто она хочет побыть с твоим папой.
Габи слегка успокоилась, но, помолчав немного, огорошила меня новым вопросом:
– Мамочка, а нас тоже убьют, как папу?
– Убьют? – растерялась я. – С чего ты это взяла, Габи?
– Вчера после ужина я искала Вуна, чтобы он покатал меня на пони. Но не нашла его, а во дворе ходили люди с большими мечами! Сай сказала, что нам больше нельзя гулять в саду, иначе нас могут убить, как папу.
– Нет, милая, нас не убьют, – твердо заявила я. – Мы ведь не сделали никому ничего плохого.
– А папочка сделал? – широко раскрыв глаза, тихо спросила Габи. – Бабушка Изабель сказала, что его убили плохие люди.
Я набрала в грудь воздуха и потерла виски, что вновь запульсировали тупой болью. Как объяснять ребенку простыми словами непростые вещи, если я и сама путалась в том, кто прав, а кто виноват?
– Папочка погиб случайно, Габи.
– Он порезался мечом? – не унималась моя любознательная девочка.
– Скорее, по неосторожности наткнулся на чужой меч.
Кажется, Габи удовлетворилась ответом, и я облегченно потерла напряженную шею.
– Мамочка, а где Джай?
Имя ударило меня под дых, на мгновение лишило дара речи. Я до боли закусила губу, чтобы загнать обратно предательские слезы, выступившие на глазах.
– Джай… больше не придет.
– Почему? – изумилась Габи.
– Ай! – поддержал ее Сандро и хлопнул вилкой о тарелку.
– У него теперь другой дом. А теперь давайте-ка не будем расстраивать Нейлин: она может подумать, что приготовила невкусный завтрак, раз мы так много болтаем за едой.
После завтрака я попросила Сай отвести детей в детскую и занять их игрой.
– И хорошенько запри наружную дверь. Не открывай никому, кроме меня и Лей, – распорядилась я, вспомнив, что сегодня утром не заметила телохранителей на привычном месте в коридоре.
Мне еще предстояло разобраться с домашней прислугой, но пока я не знала, кому из бывших рабов можно доверять, чтобы оставить им на попечение детей. Однако прежде всего следовало позаботиться об Изабель. Скрепя сердце, я спустилась вниз и поспешила к выходу с намерением уговорить свекровь поесть и немного отдохнуть, пока я сменю ее у гроба Диего.
Однако едва я вышла на веранду, стало ясно, что общение с Изабель придется немного отложить. Во дворе столпилось огромное количество людей – судя по изможденному виду и простой заношенной одежде из груботканого полотна, сплошь бывшие рабы. Большинство из них были безоружны, лишь кое-кто сжимал в руке либо узловатую палку, либо камень. От веранды их пыталась оттеснить дюжина вооруженных бойцов.
– Что происходит? – спросила я, замирая от зародившегося под лопатками страха.
– Мы пришли спросить, госпожа, – ступил вперед рослый мужчина в широкополой соломенной шляпе. Помешкав, он стянул ее с головы и слегка поклонился. – Что нам делать?
Я смотрела на них – и не видела никого. Мой взгляд рассеянно скользнул по застывшим в угрожающем молчании фигурам и почему-то остановился на лужайке, прежде всегда аккуратно подстриженной и заботливо увлажненной рабами-садовниками, а теперь высохшей, пожухлой и вытоптанной – изменившейся буквально за один день. Усилием воли я заставила себя вновь поднять голову и посмотреть в глаза задавшему вопрос человеку.
– Вам самим придется решать. Вы больше не рабы. Кто хочет – волен уйти из поместья. В этом случае о вас позаботится городской муниципалитет. Кто пожелает – может наняться на работу в поместье Адальяро или любое другое. За работу вам станут платить, разумеется.
– Так заплатите нам за те годы, когда мы горбатились на вас! – гневно выкрикнули из толпы, и по лужайке разнесся одобрительный ропот.
– Не могу, – бессильно опустив руки, призналась я. – Могу лишь обещать, что в ближайшие дни постараюсь разобраться в том, сколько работников мы можем нанять и какое жалованье назначить.
– Не можете вернуть нам деньги?! – воскликнул тот же самый мужчина, и ропот вокруг него усилился. – А кто же вернет нам жизни, потраченные напрасно?! Кто ответит за унижения и побои, которые мы терпели от вас? Кто вернет нам наших родных, проданных за бесценок, когда они стали вам не нужны? Кто вернет нам наших отцов, матерей, жен и детей, сгинувших в вашей поганой Саллиде?
Я судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть образовавшийся в горле липкий комок.
– Прошу меня простить. Я понимаю ваше негодование, но если мы будем вспоминать прошлое, то ни о чем не договоримся. Вчерашний день все изменил для Кастаделлы, и в вашем праве этим воспользоваться…
– Нет уж, платите, донна, мы не уйдем, пока не получим деньги за наши страдания!
– Ну-ка потише! – вдруг раскатисто рявкнул знакомый голос.
Вздрогнув, я обернулась и увидела Жало. Огромный, мускулистый, насупленный, он всем своим видом источал угрозу. Бойцовское облачение лишь добавляло ему свирепости: короткий набедренный доспех из грубых пластинок, узкий кожаный жилет, обнажавший мускулистые руки и грудь, на ногах простые сандалии с потертыми ремешками, переплетенными до колена, защитные наколенники из лоскутков кожи. Жало выступил вперед и потрогал перевязь меча, с которой спускались самодельные ножны из сыромятных ремней, открывавшие почти половину лезвия.
– Заткните свои жалкие пасти! Благодаря донне Вельдане вы получили свободу. Если бы не она и не боец Арены по прозвищу Вепрь, вы до сих пор горбатились бы с утра до ночи на господ, не получая взамен ничего, кроме вонючего тюфяка и миски постной похлебки! Хороши бушевать теперь, когда хозяина нет! А где вы были раньше? Хоть кто-нибудь возмущался, когда над вами с кнутом стоял надсмотрщик или дон Адальяро?
Крикун, что требовал от меня денег, сердито насупился. А человек, начавший переговоры, неуверенно переступил с ноги на ногу и скрутил в узел ни в чем не повинную шляпу.
– Вам принесли свободу на лезвии меча, – продолжал Жало, и голос его звенел в повисшей тишине. – Берите ее и уходите, противно слушать ваше нытье! И если думаете, что госпожу некому защитить после смерти хозяина – подойдите и скажите это моему клинку!
– Браво! – вдруг раздался с дальней части лужайки насмешливый окрик и громкие, нарочито размеренные аплодисменты. – Браво, юноша, вы настоящий оратор.
Все головы разом повернулись в сторону говорившего: у ворот обнаружились дон Леандро Гарденос и дон Карлос Лидон. И не одни, а в компании четырех вооруженных стражей – судя по одежде, из бывших бойцовых рабов. Закончив театрально хлопать, дон Леандро поклонился – да так искусно, что было не разобрать, кланялся он мне или Жало, и делал это с насмешкой или всерьез.
– А теперь, многоуважаемые свободные граждане Кастаделлы, могли бы мы с другом увидеть хозяйку этого поместья, донну Изабель Адальяро?
– Я провожу вас, господа, – обрадовавшись возможности улизнуть от обременительного разговора с парламентерами, я резво соскочила со ступенек и подошла к сенаторам. – Донна Изабель в усыпальнице. Думаю, поддержка друзей послужит ей пусть небольшим, но утешением.
Наводнившие лужайку люди вновь зашумели, но я с легким сердцем оставила их на Жало. Мне нечего было им сказать, кроме того, что уже сказала. Прежде чем делать работникам предложение о найме, я должна выяснить у Изабель, какими запасами и доходами мы располагаем. Однако было бы крайне бестактно задавать ей подобные вопросы, пока она пребывает в глубокой скорби по сыну.
Мы с высокими гостями предусмотрительно обогнули лужайку по краю, избегая столкновения с толпой, и вскоре оказались под сенью садовых деревьев.
– Этот раб… – начал вдруг дон Гарденос уже без насмешки, но с печатью задумчивости на лице. – То есть бывший раб, произносивший свою пламенную речь… Он говорил правду?
– В каком смысле? – не поняла я.
– О том, что восстание рабов состоялось благодаря вам.
Мои щеки воспламенились в мгновение ока, а взгляд стыдливо метнулся вниз. Поразительно, но я чувствовала вину одновременно перед всеми: и господами, которые по моей милости лишились привычной жизни и вынуждены были столкнуться лицом к лицу со значительными переменами, и перед освобожденными рабами – ведь я, не ведая о том сама, на несколько лет продлила их неволю.
– Правда, – пришлось признаться. – С первого дня приезда в Кастаделлу я не скрывала своего отношения к рабству.
Лицо дона Месонеро приобрело недоброе выржение, а темные глаза сузились.
– Рано или поздно это должно было случиться, – предвидя град обвинений, поспешила добавить я. – Возможно, я лишь несколько ускорила события, но такое положение не могло продолжаться вечно.
Дон Леандро резко остановился, и я едва не натолкнулась на его плечо.
– То есть, с самого приезда в Кастаделлу вы под боком у достопочтенных граждан собирали армию рабов? Вооружали их, тренировали? А мы-то все недоумевали, откуда у мятежников столько людей, чтобы захватить город!
– Я не знала всего, – признание далось мне с трудом. – Я думала, что все будет не так…
– А кто знал? – с глухим раздражением поинтересовался дон Месонеро. – Этот ваш Вепрь, вероятно? Зачинщик бунта и предводитель мятежников? Не понимаю… как они смогли провернуть это под носом у Диего?
Признание о Туманных островах едва не сорвалось с моих губ, но я удержала его на кончике языка. Чего доброго, заботливые господа сенаторы благодаря моей болтливости лишат семью Адальяро прав на владение Драконьим Даром. А железо – тот товар, на который в ближайшее время спрос только повысится: Саллиде необходимо оружие. Плавильня на Туманных островах – пока мой единственный шанс раздобыть средства на существование.
– Что вы намерены теперь делать? – с вызовом спросила я. – Судить меня за организацию мятежа?
Благородные доны обменялись хмурыми взглядами, не сулившими мне ничего хорошего. Я на всякий случай отступила назад и оглянулась в поисках Жало.
– Боюсь, в сложившихся условиях это будет крайне затруднительно, донна Адальяро, – первым совладал с собой дон Леандро Гарденос. – Если господам судьям и удалось выжить вчера, то едва ли они осмелятся возражать мечам и аркебузам. Победителей, как известно, не судят… Если победителям удастся удержать победу, – он недобро хмыкнул и окинул меня многозначительным взглядом.
– Никто не должен знать об этом, – с усилием разжал побелевшие губы дон Месонеро. – Если правда об участии донны Вельданы в бунте вскроется в Сенате, мы похороним надежду склонить остальных на нашу сторону. И не получим помощи Аверленда. Кастаделле нужен надежный тыл, а донна Вельдана – связующая ниточка между севером и югом.
Я выдохнула с некоторым облегчением и расслабила стиснутые в кулаки ладони. По крайней мере, благородные доны не забьют меня камнями в собственном саду.
– Вы написали письмо дядюшке, донна Вельдана? – дон Леандро вскинул темную с проседью бровь.
– Еще нет. Как раз хотела заняться этим после того, как повидаю донну Изабель.
– Буду признателен, если вы займетесь письмом безотлагательно, – с нажимом произнес дон Леандро, выдавая истинную цель визита. – А мы с доном Месонеро присоединимся к вам сразу после того, как выразим соболезнования почтеннейшей донне Адальяро.
– Разумеется, – церемонно кивнула я и жестом пригласила их продолжить путь.
Донна Изабель сегодня еще больше напоминала деву скорби. Бледная, печальная, с покрасневшими опухшими глазами, в траурном платье и кружевной черной накидке поверх головы, она сидела возле каменного гроба с открытой крышкой и не подавала признаков жизни. Я ощутила пока еще слабый, но уже довольно отчетливый запах трупного разложения и невольно задержала дыхание. В Аверленде имелись схожие традиции в течение трех дней нести прощальную службу у гроба покойного, но здесь, на юге, в условиях адской жары оставлять усопшего в доме было бы неразумно, и я невольно поблагодарила Творца за то, что тело Диего сразу же перенесли в усыпальницу. Завтра к вечеру гроб наконец закроют крышкой, навечно отрезав моего несчастного мужа от мира живых.
– Донна Адальяро, – подал голос дон Гарденос и встал перед Изабель на одно колено. – Мне так жаль.
Она вздрогнула, подняла безжизненные глаза. Бледная тонкая кисть показалась из-под траурного кружева накидки, и дон Леандро с чувством поцеловал ее.
– Смерть вашего сына – огромное несчастье для всех нас, – поддержал друга дон Месонеро и тоже склонился перед Изабель. – Соболезную вашей утрате.
Я почувствовала себя как никогда лишней в этой неуютной компании.
– Э-э-э… схожу на кухню и попрошу Нейлин приготовить закуски для поминального стола, – пробормотала я и поскорее ретировалась из обители смерти, что вгоняла меня в тоску по Диего и вызывала безграничное чувство вины за его убийство.
Оказавшись за пределами усыпальницы, я первым делом вдохнула полной грудью успевший уже нагреться, но все-таки свежий воздух. Затем обогнула мрачный фасад усыпальницы, подошла к маленькому надгробию из белого мрамора и ласково коснулась его рукой.
– Мой ангелочек, – прошептала я с нежностью. – Ты теперь там не один… Да хранит тебя Творец…
Тяжелая, давящая тоска затопила мою грудь. Надеюсь, Диего не проклинает меня с того света… Ах, заслужила ли я его прощение? Будет ли он столь добр, чтобы отыскать на небесах маленькую невинную душу и позаботиться о ней, пока в этом мире я забочусь о других детях?
Не хотелось думать о том, что тяжкие грехи Диего могут вместо рая затянуть его в преисподнюю…
Сегодня утром у здания городского хранилища жарче, чем в полуденный зной в Халиссийской пустыне. Даже не верится, что богатые дома Кастаделлы могли вмещать такое количество народа. Человеческое море шумит, вздымается волнами, взрывается громкоголосым штормом. А из-за запертых ворот тянет дымком и свежей стряпней. Разъяренная толпа напирает на решетку, но впускают через узкую калитку не всех.
– Пропустите, дьявол вас дери!
– Мы не станем просить милостыню! Мы возьмем свое!
– Теперь это наше!
– Мы хотим есть!
Смотритель городского хранилища старательно прячет растерянность за грозно нахмуренными бровями. Стоящие по бокам аркебузиры из остатков городской стражи, присягнувшие новой власти, придают ему некоторую уверенность, но едва ли они смогут долго сдерживать голодную толпу.
– Только по спискам! Муниципалитет кормит только горожан! – охрипшим голосом выкрикивает смотритель. – Проходят только те, у кого имеется бумага!
– К дьяволу ваши сраные списки!
– Подотрись ты своей бумагой!
– Город нам должен!
– Кормите нас!
На нас, патрульных конников, никто не обращает внимания. Я молча спешиваюсь, сую поводья не глядя кому-то из братьев и незамеченным пробираюсь сквозь ощетинившуюся острыми локтями толпу, взбираюсь на каменную балюстраду у лестницы.
– Тихо! – отработанный за вчерашний день раскатистый рык вырывается из моих легких. – Прекратите осаду! Всех накормят!
– Вепрь!
– Это Вепрь!
– Освободитель!
– Тихо! Пусть говорит!
– Прикажи им накормить нас!
Я оглядываю оборванных, изможденных людей, в их глазах плещется ярость и обожание, ненависть и надежда.
– Городским властям необходимо знать, скольких людей они обязаны кормить, – говорю громко и отчетливо. – Муниципалитет должен получить сведения о количестве новых горожан…
– Мы не хотим! – выкрикивает из толпы рослый татуированный халиссиец. – Мы не собираемся оставаться в вашей сраной Кастаделле и снова горбатиться на господ!
– Мы хотим домой! – поддержал его смуглый товарищ. – Возвратиться на свою землю! Найти свои семьи!
– Считайте своих трусливых крыс, а нас просто накормите!
Толпа взрывается единым оглушительным ревом. Я дожидаюсь, пока он немного стихнет, вскидываю руку, и через несколько мгновений на площади воцаряется тишина.
– Хотите домой? – вкрадчиво переспрашиваю я. – В Халиссинию? В Лиам? В Баш-Хемет? В горы? Валяйте. Как только переступите границы Кастаделлы, попадете прямо в объятия саллидианских регулярных войск, которые закуют вас в цепи и распнут на столбах вдоль дорог.
Тишина становится мертвой, слышится только шумное дыхание сбитых с толку людей. Я выдерживаю паузу и направляю разрозненные мысли вчерашних рабов в нужное русло.
– Вы получили свободу, но этого мало. Теперь мы должны отстоять ее – вместе! Мы должны быть сильны и сплочены, чтобы дать сокрушительный отпор всем рабовладельцам! Ступайте в муниципалитет, заявите о себе, возьмите бумагу, станьте свободным жителем города! Мужчины, берите оружие и вступайте в отряды народного ополчения! Мы способны доказать всей Саллиде, что мы сильны и нас не победить! Разве мы не хотим вызволить наших собратьев, что томятся в рабстве в других городах? Разве мы не хотим, чтобы они тоже стали свободными? Разве не хотим разыскать свои семьи, своих братьев и сестер, матерей и отцов, жен и детей?!
– Да! Да! Хотим! – взорвалась толпа гневными окриками, ощерилась вскинутыми вверх кулаками. – Веди нас, Вепрь! Командуй!
– Убьем их! Убьем их всех!
– Разве не хотим мы уничтожить невольничьи рынки во всей Саллиде?!
– Да! Да! Уничтожим! Сожжем!
– Разве не хотим отомстить проклятым контрабандистам, что ловили и продавали нас?!
– Хотим! Разорвем! Победим!
– Разве не хотим отменить рабство на всем полуострове, чтобы никто и никогда не забрал у нас наших детей?!
– Да! Да-а-а!!! – ревет и беснуется народ, на время позабыв о голоде.
Я утираю пот со лба и киваю смотрителю:
– Выносите на площадь бочки и котлы, раздавайте людям хлеб и ваше варево.
– Но, господин… Ведь установлен порядок… – пугается смотритель. – Все добро под учетом!
– Делайте, что говорят. Учет ведите, но люди должны быть накормлены.
– Но без контроля городские запасы иссякнут в считаные дни!
– Завтра к вам придет больше людей с бумагами. Нам не нужны голодные бунты. Нам нужны люди, способные сражаться.
Сквозь ворота выкатывают бочку с густой зернистой жижей. Обоняние, отточенное годами рабства, безошибочно угадывает тапиоку с добавлением саго. Нехитрая, безвкусная стряпня, но сытная, и даже от малоаппетитного запаха голодный желудок алчно урчит.
Не льщу себя надеждой, что смог бы соперничать за людское внимание с бочкой горячей кормежки. Ухожу невидимкой, протискиваясь сквозь толпу, вскакиваю на коня.
– Куда теперь? – мрачно интересуется Акула, провожая жадным взглядом полную до краев бочку.
– К границе. Надо выслать разведчиков, следить за подступами к городу. А затем займемся вербовкой ополченцев и формированием отрядов.
Крышка каменного гроба надвигалась на последнее ложе Диего со зловещим скрежетом. Последним скрылось лицо – уже мало узнаваемое, с неестественно раздутыми губами, с зеленоватым оттенком кожи у сомкнутых век. Мне стоило больших усилий удержаться и не приложить к носу чистый платок, защищаясь от удушающего запаха.
Изабель взвыла, будто замирающий в стенах усыпальницы скрежет ранил ее в самое сердце. Вун почтительно отошел, ссутулился и поспешно осенил себя божьим знамением. Незаметно потер ладони одна о другую, словно смахивая с них каменную пыль. Ким остался стоять у изголовья, опираясь руками на крышку гроба и свесив голову ниже плеч. Густые смоляные кудри падали ему на грудь, скрывали лицо – и на доли мгновения мне показалось, что это Диего стоит у собственного гроба.
Изабель запрокинула голову, уронив черное кружево накидки и обнажив совершенно поседевшие волосы, рванула платье на груди и дико, по-звериному завыла.
Не в силах наблюдать за ее страданиями, я ступила ближе и обняла ее за плечи.
– Пойдемте, матушка. Вам надо немного отдохнуть.
Она отпрянула, оттолкнула меня и дико выпучила глаза, словно смотрела на дьявола из преисподней.
– Как смеешь ты! Ты, гремучая змея, погубила моего сына – и после всего имеешь наглость называть меня матушкой!
Исполненные жгучей ненависти слова хлестнули меня больнее пощечины.
– Я не губила… это была случайность…
– Не считай меня дурой, мерзавка! Ты думаешь, что я ничего не знаю, но ты ошибаешься! Ты выкормила убийц нашей кровью! Ты пригрела на груди дикого зверя, что перегрыз горло моему сыну! Ты принесла в нашу семью беды и несчастья! Будь ты проклята, тварь! Убирайся из моего дома и забери отсюда своих ублюдков!
Я с беспокойством покосилась на выход из усыпальницы. Вуна внутри уже не было: очевидно, он не стал дожидаться разгара женских истерик и благоразумно ретировался. Зато Ким со злорадным любопытством сверкнул глазами в мою сторону.
– Творца побойтесь, – с глухим спокойствием ответила я. – Это ваши внуки. Не боитесь позорить меня, так хотя бы не покрывайте позором имя своего сына.
Изабель осеклась, ошарашенно вытаращив на меня сухие, воспаленные глаза.
– Вы… заранее сговорились, да? – прошипела она, начиная новую атаку. – Сговорились убить Диего, моего мальчика, моего последнего ребенка!
– Ким, оставь нас, – холодно велела я.
– Нет, Ким, останься! Будь свидетелем признаний этой змеи! Убийца! Проклятая убийца!
– Никаких признаний не будет. Я не хотела смерти Диего. Никто не хотел. Это была случайность.
– Ненавижу! Ненавижу тебя! Пусть гнев Творца падет на твою голову и отберет у тебя твоих детей, одного за другим, как ты отняла у меня моих!
– А что, к смерти Фернандо я тоже имею отношение? – разозленная подлым пожеланием Изабель, я вскинула голову. – А может быть, гнев Творца как раз упал на ваши головы? Ведь у Диего было время решить вопрос мирно. Если бы рабство отменили раньше, как на том настаивал Аверленд, Творцу не пришлось бы расточать свой гнев ни на меня, ни на Диего. Вы скорбите о своих детях, а кто пожалеет детей рабов? Разве не вы отбирали детей у родителей и продавали, как вещи, когда вам они были не нужны? А когда дети рабов гибли от мора, кто вызвал им лекаря? А разве Сай не была ребенком, когда вы оставили ее сиротой при живом отце, продав его на военный корабль?
