Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"

Автор книги: Светлана Бернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 64 страниц)

– Милая, – Диего остановился и приподнял мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. – Ведь я уступаю тебе во многом. Уступи и ты мне. Пожалуйста… будь мне поддержкой.

– Хорошо, дорогой, – когда муж смотрел так проникновенно, у меня не было сил отказать ему. Иногда казалось, что во взгляде его глубоких черных глаз проскальзывает нечто большее, чем просто желание сломить меня.

Диего не улыбнулся, но склонился к моему лицу и мягко тронул губами мои губы. Я смутилась донельзя: поцелуи на улице, под взглядами прохожих, не входили в перечень добродетелей леди, но, с другой стороны, он мой муж…

– Я люблю тебя, Вельдана, – выдохнул Диего, слегка отстраняясь, и коснулся лбом моего лба. – Как бы я хотел любить тебя… другой любовью. Обнимать тебя в своей постели…

– Прошу, Диего, – я увернулась и обратила лицо к морю, чувствуя, как воспламеняются щеки. – Мы оба знаем, что это невозможно.

– Я знаю. Но ты могла бы… хоть иногда… проявлять ко мне больше нежности. Теперь ты совсем не приходишь ко мне по вечерам.

– Диего! – в сердцах воскликнула я. – Пожалуйста, не требуй от меня подобного. Я не могу из постели одного мужчины переходить сразу в постель другого.

– Говори тише, – зашипел Диего, опасливо озираясь. – Я понимаю. Это всего лишь бесплодные мечты несчастного глупца.

Домой мы возвращались в молчании. Я рассматривала первые звезды на небе и думала о том, что хотела бы стать одной из них. Быть далеко-далеко отсюда. От проблем, от интриг, от рабства, от боли, которую мне причиняли мужчины.

– Надеюсь, когда ты ложишься в постель с рабом, ты думаешь обо мне, – склонившись к моему виску, прошептал Диего в коридоре возле наших покоев.

– Так и есть, дорогой, – я позволила себе эту маленькую ложь и обняла мужа. – Так и есть.

Он вздохнул и нехотя выпустил из ладони мою руку. Лей тенью выпорхнула из-за колонны и услужливо открыла передо мной дверь. Входя к себе, краем глаза я заметила, что из-за другой колонны такой же тенью скользнул Ким, и содрогнулась.

– Вы выглядите уставшей, госпожа, – захлопотала Лей, принимаясь распускать завязки моего платья. – Позвольте мне искупать вас и растереть маслами, которые мы сегодня купили. Поверьте, вы почувствуете себя намного лучше.

– Спасибо, Лей, – я улыбнулась и в порыве благодарности обняла рабыню. – Джай уже здесь?

– Здесь, – бросила она ворчливо и недовольно покосилась на дверь. – Расплескал всю воду из ванны, я едва успела прибраться до вашего возвращения. Ведет себя так, будто он тут господин.

– Тебе он не нравится, – улыбнулась я.

– Кто я, чтобы мне кто-то нравился или не нравился? Главное, чтобы он угождал вам, госпожа, – уклончиво ответила Лей, избегая прямого взгляда.

Никто в этом доме не любит Джая. Пожалуй, он сам в этом виноват – слишком уж колючий и нелюдимый. И я готова была поверить в то, что у него нет и не было друзей, если бы не сегодняшняя встреча с лекарем Гидо. Кажется, это единственный человек, кроме меня, который относится к Джаю с искренней заботой.

Воспоминание о неожиданной встрече у дверей лавки напомнило о другом. Какое имя Джай произнес, когда я невольно прервала их разговор? Ах да, Аро… кажется, Аро. Судя по тому, что имя слишком короткое, это кто-то из рабов. Но кто же? Друг? Враг? Собрат по несчастью?

Раздевшись, я доверилась ласковым рукам Лей, но мысли вертелись вокруг Джая. Стоит ли мне поговорить с ним сейчас или подождать до утра? Тем для разговора накопилось достаточно: и подготовка к строительству, и беседа с Диего о сенаторе Гарриди. Хотелось также расспросить Джая о докторе Гидо и человеке с незнакомым именем Аро.

Вот только захочет ли он разговаривать? Вчера вечером я была с ним холодна, а он мстителен, как я уже успела заметить. Как мне себя вести, если он так и не придет ко мне больше? Снова унижаться, самой предлагать себя и, сгорая от стыда, напоминать об условиях сделки?

Да и хочу ли я этого?

Заботливые прикосновения Лей всколыхнули в памяти другие моменты: как сильные руки обнимали меня в нашу первую ночь, как горели на моей коже мужские поцелуи, распаляя неведомое доселе желание, как легкая боль от его движений внутри меня смешивалась с неуловимой сладостью…

Но образ Джая, охваченного страстью, сменился образом мужчины, который брал меня вчера днем без всякой жалости. Каков же он настоящий, этот северянин? Что чувствует ко мне на самом деле? Желание? Отвращение? Долг и ничего более?

Я вздохнула. Нет. Я не стану умолять его о близости. В конце концов, во мне еще осталась толика гордости.

Лежу на кровати, закинув руки за голову, и прислушиваюсь к звукам за стеной. Голоса стихли, хлопнула дверь: рабыня покинула госпожу.

В окно заглядывают любопытные звезды, одна из них особенно яркая. Я не моряк, иначе знал бы ее название. Возможно, она путеводная. За годы в неволе, обитая в рабских подземельях, я не слишком часто имел возможность смотреть на ночное небо. Здесь оно чужое, не похоже на наше. Родное небо севера смутно помнится мне из давно ушедших юношеских лет.

Яркая звезда мерцает спокойно и умиротворенно, даже ласково. Почему-то напоминает сияние светло-серых глаз.

В комнате у госпожи тихо. Надежда на то, что она придет ко мне сама, тает с каждым ударом сердца. Вчера она отвергла меня, а что будет сегодня? Что, если я ей больше не нужен?

Не попытаешься – не узнаешь. С тяжелым вздохом поднимаюсь, по-прежнему прислушиваясь к звукам. Тихо. Взгляд падает на пузырек, оставленный Лей. На всякий случай прячу его за поясом. Толкаю дверь, почтительно останавливаюсь на пороге.

Юная госпожа стоит у окна и смотрит в небо, как только что делал я. Медленно подхожу ближе, останавливаюсь у нее за спиной. Она наверняка слышит меня, но молчит, не оборачивается. Прикоснуться, как вчера, не решаюсь.

– Госпожа, – тихо обращаюсь к ней. – Я хотел бы поблагодарить вас.

– За что? – так же тихо отзывается она, не шелохнувшись.

На фоне мерцающего сияния звезд вижу, как игривый ветерок колышет завитки распущенных волос у контура щеки.

– Работа движется быстрее, чем я ожидал. И… спасибо, что не стали снова заковывать меня в цепи.

– Ты не зверь, чтобы сидеть на цепи, – грустный голос льется мне в уши. – Утром… это было не мое распоряжение. Но я больше не позволю, чтобы с тобой так обращались.

Стою у нее за спиной и не знаю, что дальше делать. Рука тянется к россыпи светлых волос, но не смеет притронуться. В вороте халата виден изящный изгиб шеи. Хочется прижаться к нему губами. Но вчера она прогнала меня. Сердце гулко ухает, разгоняя кровь по жилам. Соблазнительный запах женского тела щекочет ноздри. Я хочу ее. Это становится для меня неожиданностью. Но боюсь отказа, как глупый юнец на первом свидании.

Что делать? Я молчу, и она молчит. Решаюсь и несмело касаюсь пальцами хрупкого плеча. Хочется схватить покрепче, развернуть, дернуть на себя, смять сладкий рот губами. Стереть с нежных губ поцелуй красавчика Диего.

Вздрагивает от прикосновения, отстраняется, роняя мое сердце на пол, но оборачивается. Смотрит на меня. В сиянии звезд ее глаза тоже напоминают звезды.

– Кто такой Аро? – озадачивает меня неожиданным вопросом.

Шумно сглатываю: имя разливает внутри глухую боль. Сказать или нет? Отвечаю раньше, чем успеваю обдумать ответ:

– Раб дона Вильхельмо.

– Почему ты говорил о нем с доктором Гидо? Этот раб дорог тебе?

Долго не решаюсь ответить, но что-то тянет меня за язык, и я с неохотой признаюсь:

– Да.

– Вы… с ним… – она осекается, опускает взгляд, кусает губу.

Понимание вспыхивает во мне новой волной гнева. Да что она обо мне думает?! Если ее красавчик такой, это не значит, что все…

Давлю в себе ярость усилием воли.

– Нет. Нет. Это парнишка, совсем еще мальчик… пытливый и любознательный. Родись он в другом месте, в другое время – с радостью обучался бы наукам. В нем есть природная склонность к цифрам и естествознанию. Но он родился рабом и попал к Вильхельмо.

– Дон Вильхельмо обходится с ним жестоко? Как обходился с тобой?

Вспоминаю плеть с крючьями на концах, сдирающими кожу. Вспоминаю кипящее масло, льющееся мне в раны. Вспоминаю выкрученные суставы, соль на спине, парализующую тело. Крики Аро за решеткой напротив.

– Нет. С ним он обходится много хуже. Аро долго не протянет.

– Я… – широко распахнутые глаза ловят мой взгляд, сияют подобно звездам. – Могу попытаться выкупить его.

Сердце тяжелым молотом бьется в груди, рвется наружу, разбивает ребра. Возможно ли это?

– Он не продаст. Вам – не продаст. Вильхельмо будет знать, что вы делаете это для меня.

– Но… если я попробую? Если я попрошу Диего поговорить с ним? В конце концов, слово сенатора…

– …ничего не значит в сравнении с порочным удовольствием живодера.

– Я поняла тебя. И подумаю, как это сделать.

Не могу дышать, глядя на нее. Грустные глаза вынимают из меня сердце. Печально опущенные уголки губ заставляют его замереть. А ведь она и в самом деле добрая, эта донна Вельдана. Добрая и наивная, как ребенок. Скорее всего, Аро погибнет в цепких когтях Вильхельмо, но искреннее намерение этой девушки спасти незнакомого ей человека выворачивает меня наизнанку, рождает внутри доселе неведомое чувство.

Не могу удержаться, без позволения целую ее губы. Она не сопротивляется, слегка запрокидывает голову, приоткрывает рот. Ее податливость сводит с ума, горячит кровь, будит во мне звериную похоть, но я помню: с ней надо быть нежным.

Пальцы путаются в краях халата, в долбаных завязках на вороте шелковой рубашки. Освобождаю от ткани плечи, ключицы, пробую на вкус каждую впадинку, каждую косточку под тонкой кожей. Ладонь ложится на выпуклость упругой груди, палец обводит напряженный сосок.

Тихий вздох служит мне сигналом: сегодня меня не прогонят. Избавляю ее от остатков одежды, через голову стаскиваю с себя рубаху, замираю от прикосновения голой груди к ее прохладному телу. Руки жадно скользят по стройной фигуре, оглаживают крутые изгибы бедер, сжимают узкую талию. Губы дрожат, жадно впитывая сладость гладкой кожи – она моя.

Кладу ее на кровать, руки нетерпеливо дергают завязки штанов. Что-то с громким стуком ударяется об пол, катится к ножке кровати. Запоздало вспоминаю: пузырек со смазкой. Ростки упрямого раздражения пытаются пробраться сквозь разгоревшийся огонь желания, но я безжалостно топчу их в себе. Подбираю пузырек, скрываю в ладони, мгновением позже прячу под подушку. Обнаженное тело прекрасной девушки в полумраке комнаты манит взгляд, путает мысли. Губы встречаются с мягкими губами, язык наслаждается сладостью податливого рта, и я забываю обо всем, кроме этой хрупкой женщины, которая вздрагивает в моих руках.

Пальцы зарываются в копну шелковистых волос на затылке, запрокидывают голову, подставляют ненасытным губам беззащитную шею. Язык скользит по впадинке между ключицами, ищет упругий холмик груди, играет с затвердевшим соском. Негромкий стон заставляет меня задыхаться, распаляет огонь внутри еще сильнее: ей нравится то, что я делаю с ней.

Осторожно, чтобы не оставить синяков на чувствительной коже, целую грудь, ласкаю языком твердые вершинки. Вздрагиваю, когда невесомые ладони ложатся мне на плечи, несмело гладят разгоряченную кожу, скользят вверх, к затылку, ерошат короткие волосы, прижимают мое лицо к обнаженному телу крепче, жарче… Сердце замирает от этой нехитрой женской ласки, хочется одновременно рычать тигром и урчать котом под нежными ладонями.

Каждое прикосновение воспламеняет меня все больше. Тело начинает дрожать от нетерпения, но я помню: нельзя быть грубым животным. Пальцы находят спасительный пузырек, погружаются в прохладную вязкую субстанцию, а затем осторожно прикасаются к женскому естеству. Вель резко выдыхает и пытается протестующе ухватить меня за запястье, но я прижимаю слабые руки ладонью у нее над головой.

– Позволь мне, Вель. Я не хочу делать тебе больно, – шепчут губы, касаясь краешка ее уха.

Не могу удержаться, облизываю и легонько прикусываю нежную мочку, скольжу языком по шее, вдыхаю запах рассыпавшихся по подушке волос. Пальцы внизу гладят, раздвигают набухшие лепестки, находят заветную точку. В голове мелькает мысль: все женщины устроены одинаково, главное – терпение и ласка.

Она стонет; вместо того чтобы закрываться от меня, подается навстречу всем телом. Моим рукам, моим губам. Стоны становятся громче, слышатся чаще, и я горю. Отпускаю ее руки, сжимаю ладонями округлые бедра, развожу ноги в стороны, погружаюсь в вожделенную тесноту ее лона.

Теряю разум. Губы, руки, сердце – живут сами по себе, ищут ее; тело жаждет единения с ней.

– Вель… – шепчу ее имя, двигаясь мучительно медленно. – Вель… я хочу тебя.

Ее ресницы сомкнуты, голова запрокинута, полуоткрытые губы жадно хватают воздух. Ловлю ртом легкое дыхание, касаюсь языком ее пересохших губ, чувствую, как капли пота градом скатываются между лопаток.

Она двигается вместе со мной, а я задыхаюсь от нетерпения. Хочется дать себе волю, трахать ее до боли, до крика, до сладкого забытья; поставить на колени, положить ладонь на затылок и вдавить лицом в подушку, слушая сдавленные стоны. Но я помню, что в постели подо мной – юная госпожа, и ей нужна нежность.

Влажная от пота кожа скользит по бархатистой коже женщины, моя ладонь сжимает мягкую грудь, присваивает себе.

– Джай… – срывается с ее губ полувскрик-полустон.

В голове крутится вопрос, но на слова я уже не способен. Есть только жгучая, разрывающая сила в паху и желание обладать этой женщиной. Ее бедра приподнимаются навстречу моим; я не контролирую руки: они скользят вниз, гладят упругие ягодицы, крепко обхватывают, с каждым движением прижимают к горящему телу ближе, теснее. Наши тела сливаются в одно, объединяются в единое целое в безумном танце любви.

Ласковый кот во мне засыпает, уступает место рычащему тигру, дикому хищнику. С каждым толчком заявляю свои права на нее: моя, моя, моя!

Наконец напряжение в паху находит себе выход, наполняя ее семенем, а меня – долгожданным блаженством. Только сейчас осознаю, что мои пальцы слишком сильно впиваются в нежную кожу бедер. Нахожу в себе силы ослабить хватку, осторожно ласкаю манящие округлости, влажно целую дразнящую впадинку под подбородком.

– Вель, – касаюсь губами ее приоткрытых губ, кончик языка бесстыдно входит между ними. – Скажи мне, что ты чувствуешь.

Женские ладони гладят мою спину, пальцы несмело блуждают между заживающими рубцами от плети. Переутомленное за день тело вздрагивает под ее прикосновениями, а сердце замирает в ожидании ответа. Боюсь услышать, что опять, забывшись, что-то сделал не так.

– Все хорошо, Джай, – выдыхает она, возвращая мне биение сердца.

– Тебе не было больно? – губы неторопливо рисуют линию на ее щеке, находят соблазнительную мочку уха.

– Нет, – легкое дыхание щекочет шею, заставляя меня на мгновение зажмуриться от удовольствия. – Мне… понравилось.

– Это правда? – ее признание приводит меня в восторг, как мальчишку. Губы прослеживают контур подбородка, язык дразнит ямку между плечом и шеей. Вдыхаю пьянящий запах женщины, еще не остывшей после бурной любви. – А что понравилось больше, Вель?

 – Ну… – смущается, длинные ресницы опускаются, отбрасывают темные тени на щеки. Слегка отворачивается, а я нахожу губами шелковистую шею. – Все.

Сквозь абсолютное умиротворение просачиваются капельки горечи. Боится признаться?

– Если я не буду знать, что тебе нравится, то не смогу угодить моей госпоже в следующий раз.

– Джай, – она соблазнительно прикусывает губы, и мне невыносимо хочется сделать это вместо нее. – Мне понравилось, что ты был ласков со мной. И то, как целовал меня…

– Здесь? – не могу удержаться, целую в расслабленный сосок. Она шумно выдыхает, смотрит на меня блестящими в темноте глазами. – А еще?

– Ну, – она проводит языком по губам, и я на мгновение перехватываю ее вздох своими губами, слизываю мед со сладкого рта. – И как гладил…

– Здесь? – моя рука скользит по вздрагивающему животу, пальцы зарываются в мягкие завитки волос, проникают ниже, между целомудренно сведенных ног. Она все еще возбуждающе скользкая внизу, и я бесстыдно размазываю влагу вдоль ее складочек, осторожно обвожу кончиком пальца чувствительное местечко.

– Джай, не… надо, – умоляет она жалобно, но ее слова тонут в моем безудержном поцелуе.

Мне хочется, чтобы она забылась. Чтобы кричала от страсти. Чтобы дрожала в моих руках, как я несколько мгновений назад содрогался, сжимая ее в объятиях. Вверх-вниз, и мои губы жадно целуют ее рот. Вверх-вниз, и язык снова дразнит затвердевшие вершинки груди, ушедшее было напряжение вновь нарастает. Вверх-вниз, и мой оживающий член прижимается к влажному от испарины женскому бедру. Вверх-вниз, и ее стоны ласкают мой слух – тихие, отрывистые. Вверх-вниз, и наградой мне становится ее тело, изогнутое дугой, и протяжный вскрик, сладкой музыкой льющийся прямо мне в душу.

– Вель, – обнимаю ее, содрогающуюся в только что пережитой истоме, прижимаю к себе крепко, прячу ее лицо у себя на груди, зарываюсь лицом в пушистые волосы. – Моя девочка. Моя госпожа. Ты прекрасна.

Еще не открыв сонных глаз, я поняла, что уже утро и в постели я не одна. Голова покоилась на расслабленном плече Джая, а рука обнимала его поперек груди. Сильное сердце билось мне прямо в ладонь, размеренно и спокойно.

Сегодня меня никто не будил раздражающим стуком в дверь. Еще слишком рано? Или меня наконец-то решили оставить в покое и не звать к завтраку?

В лениво приоткрытый глаз ударил яркий утренний свет, струящийся в комнату сквозь легкие занавески. Джай безмятежно спал; его широкая грудь медленно приподнималась и опускалась в такт дыханию. В этот раз мне не пришлось просить его остаться: он так и уснул в обнимку со мной. А я еще долго слушала его дыхание и украдкой целовала твердое мускулистое плечо, покрытое застарелыми шрамами.

Не смогла удержаться и теперь, приподняла лицо, прижалась губами к выпуклой мышце на мужской груди. Как же он силен! И красив. И как жаль, что столь совершенное тело навсегда изуродовано рубцами: широкими ровными полосами от порезов меча, рвано сросшимися звездами от уколов копья, оплетающими спину и бока следами от беспощадной плети. Это сильное тело ранили, резали, рвали на части, а неукротимый дух пытались посадить на цепь.

Мои поцелуи скользили все ниже; губы бесстыдно сомкнулись вокруг соска – так целовал Джай мою грудь минувшей ночью. Забывшись, я тронула его языком, и в этот момент тело сильного воина содрогнулось, ладонь молниеносно сомкнулась на моем горле. Я в ужасе распахнула глаза и встретилась с ледяным взглядом убийцы.

– Вель, – прохрипел он, когда в его зрачках вспыхнуло осознание. Жесткие пальцы ослабили хватку, дрогнули, погладили шею, будто извиняясь. – Прости, я…

– Все хорошо, – я глотнула спасительного воздуха и успокаивающе коснулась запястья Джая с проступившими под кожей венами. Кончики моих пальцев дрожали от только что пережитого испуга. – Я не должна была тебя будить…

– Прости, – повторил он, и стальной взгляд заметно потеплел. – Призраки прошлого не дают мне покоя. Наверное, нам не стоит спать вместе. Во сне я могу превратиться в дикого зверя.

– Ты привыкнешь, – я улыбнулась и осторожно погладила его по груди. – Дикий зверь уснет, а призраки прошлого перестанут тебя тревожить. Ты расскажешь, что с тобой было?

– Нет, – он перехватил мою руку, как делал всегда, когда я пыталась приласкать его. – Моим призракам не место в твоей голове.

Я огорченно вздохнула, а Джай приподнялся на локте и прищурился, глядя в окно. В утреннем свете его серые радужки казались голубыми.

– Уже не рано. Ты не опоздаешь к завтраку?

– Похоже, сегодня меня решили не будить, – я натянуто улыбнулась, любуясь непривычно расслабленным лицом Джая, на котором с одной стороны отпечатались следы от подушки.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Пристально, без улыбки. Под этим взглядом мне захотелось сразу двух противоположных вещей: исчезнуть, провалиться сквозь землю, – и прильнуть к нему тесно, прижаться к сильному теплому телу, ощутить на себе мужские поцелуи.

От недостойных мыслей жаром вспыхнули щеки, и я опустила голову, разглядывая подушку. Вчера ночью Джай делал с моим телом что-то невообразимое, и это было… прекрасно. Стыдно было признаться даже себе, но я бы хотела повторения. Чтобы он целовал мое тело там, где оно сокрыто от посторонних взглядов; чтобы прикасался там, где никогда не бывало ничьих прикосновений. Он вынудил меня признаться в собственном бесстыдстве, и воспоминание об этом заливало щеки жгучим румянцем.

Джай провел ладонью по моей руке от плеча до кисти и с сожалением произнес:

– Раз уж мы все равно проснулись, лучше не залеживаться в постели. Ты еще можешь успеть к завтраку, а мне пора приступать к работе.

Я вздохнула. Его предложение слегка не совпало с моим желанием. Но это ничего. Впереди у нас трудный день, но настанет и ночь.

Непременно настанет.

====== Глава 19. День перед боем ======

Ветер рассвета,

Ветер заката —

Вороны на плечах,

Белым и черным,

Молнией ската —

Крыльев свистящий взмах.

Белая птица,

Черная птица —

Клювы острей ножей,

Грани стальные,

Яркие спицы

Бьются в моей душе.

Ворон рассвета,

Ворон заката —

Кровь запятнала снег.

Содранной коже

Небо – заплата

…Я еще

Человек.

Антон Букин

С рабами-строителями дело спорится куда быстрее, чем в одиночку. За день им удалось расчистить добрый кусок площадки и выровнять наклон почвы у подножия горы. Кроме того, обширный участок, выделенный мне под застройку, успели обнести высоким бревенчатым частоколом. Древесину подвозят с самой лесопилки – не лучшего качества, разумеется, но и на такую щедрость от семейки Адальяро я не рассчитывал.

Мне же приходится отвлечься, чтобы подготовиться к завтрашнему поединку. Слишком долго просидел без дела, мышцы успели отвыкнуть от каждодневных тренировок. Спина все еще вспыхивает болью при каждом резком движении, но я не обращаю внимания: лучше как следует размяться накануне, чтобы завтра не оплошать.

К счастью, для упражнений закуплено все необходимое: щиты и деревянные мечи, короткие учебные копья с затупленными концами, кожаные мешки, набитые морским песком, деревянные столбы с торчащими из них брусьями, несколько комплектов сносного боевого оружия. Для начала сойдет. Не помешал бы еще достойный соперник для практики, и в голову даже закрадывается дерзкая мысль попросить себе в напарники Зура, но тут же отмахиваюсь от нее. Зур занят тяжелым трудом и к вечеру будет валиться с ног от усталости.

Обед привозят в огромной бочке – такое же безвкусное варево, какое я хлебал на лесопилке. Но личная рабыня хозяйки, Лей, делает знак отойти в сторону, к камню в тени частокола, и ставит рядом корзину со снедью с господского стола. Удивлен, но отказываться не собираюсь. Играть в добрячка и делиться едой с оравой рабов – бессмысленно, каждому достанутся лишь ничтожные крохи. А мне завтра предстоит бой, так почему бы не набить желудок мясом, свежим хлебом и сочными хрустящими овощами?

– Спасибо.

– Благодари не меня, а госпожу Адальяро. Она велела кормить тебя получше.

– Младшая?

– Старшая.

Озадаченно приподнимаю бровь.

– Что ж, я польщен.

– Я бы на твоем месте так не радовалась. Как бы господская милость не вышла боком.

Окидываю ее внимательным взглядом и усмехаюсь, отправляя в рот ломоть запеченной с травами индейки. Красивая она, эта Лей. Даже шрам ее не так уж и портит, если привыкнуть.

– Ты слишком труслива для халиссийки.

Обиженно дергает плечом и поднимается с камня.

– Когда-нибудь тебе вырвут твой наглый язык.

– Эй, – придерживаю ее за руку. – Остынь. Я не хотел тебя обидеть.

Мгновение колеблется, но все же садится обратно.

– Я не халиссийка. Меня взяли из кочевых племен в приграничье.

– Давно?

– Давно. Еще девчонкой.

Ее ответ закусываю румяной корочкой хлебца.

– Твой народ истребили? Насколько я знаю, кочевники не нападают первыми.

– Да, кочевники – мирный народ. Халиссийцы жестоки. А саллидианцы… ненасытны в своей жадности.

– Ваши женщины славятся своей красотой. Зато ваши мужчины – слабаки и рохли. Неспособны защитить своих женщин. Тебя взяли в рабство вместе с матерью?

– Нет, мать продали с молотка в гарем одного из столичных господ. А меня ждал бордель.

– Бордель? – восхитительная еда внезапно теряет свой вкус. – Ребенка?!

– У некоторых господ особые вкусы, знаешь ли.

Слова и мысли разом теряются, перед глазами мелькают страшные картины, смазываются кровавой пеленой.

– Кто? Кто это был?

– Что с тобой? – она поднимается, тревожно вглядывается мне в лицо. – Не дури. Это было давно. У госпожи Вельданы мне хорошо, да продлит Творец ее годы на земле.

Родное северное наречие, на котором она произносит эту фразу почти без акцента, возвращает мне способность дышать, глаза вновь начинают видеть.

– Где ты научилась грамоте и языкам?

– В борделе было много людей с разных концов мира. И старый лекарь, из ваших. Он учил меня читать и писать. Говорил, что я схватываю науку на лету.

Из наших. Сколько же северян продолжает прозябать в рабских ошейниках в проклятой Саллиде? Сколько гордых халиссийцев, горцев, лиамцев гибнут в кровавой резне на Арене? Сколько молодых женщин из мирных кочевых племен отдают свои тела на поругание жестоким развратникам?

Ничего. Настанет день, когда все наши мучители понесут наказание. Клянусь, я доживу до этого дня. А завтра… завтра сделаю первый шаг на пути к мечте.

– Тебе… принести еще чего-нибудь? – с опаской косится на меня и недоеденный обед.

– Нет. Хотя… Пожалуй, у меня есть одна просьба.

– Какая?

– Найди мне цирюльника, – медленно провожу рукой по отросшим волосам.

В завтрашнем бою ничто не должно дать противнику преимущества.

Вилла семьи Гарриди оказалась едва ли не самой богатой в Кастаделле. На ее территории могли бы уместиться два поместья Адальяро: помимо роскошного сада, огромную площадь занимала ухоженная лужайка для игры в шары.

Мы прибыли к заходу солнца, когда изнуряющий зной начал понемногу спадать, но было еще достаточно светло. Дон Гарриди, высокий немолодой мужчина крупного телосложения, встречал нас под тенистой аркой у террасы вместе со своей дородной улыбчивой супругой. Он тепло поздоровался с Диего и учтиво поцеловал мне руку.

– Донна Адальяро. Какая честь видеть вас в моем доме. Прошу еще раз меня извинить, что не мог присутствовать на вашей свадьбе: отвлекли дела в столице. Готов признать, досужие слухи не лгали: ваша красота затмила красоту нашего древнего города.

Говорить комплименты южане мастера – в этом у меня было время убедиться, поэтому близко к сердцу слова дона Эстебана я не приняла. Но это не помешало мне улыбнуться в ответ со всей подобающей любезностью.

– Прошу, проходите в сад, – вмешалась донна Бланка, фамильярно взяв меня под руку. – Я велела подать ужин в беседку, оттуда открывается великолепный вид на закат.

Мы с Диего приехали последними. Некоторых из присутствующих господ я уже знала, другим меня представили согласно этикету, и вскоре все гости расположились за просторным, искусно украшенным столом в форме подковы. Я была весьма удивлена тем, что нас с Диего усадили на самое почетное место возле хозяев.

– Как вам нравится Кастаделла, донна Вельдана? – дон Эстебан подал едва заметный знак, и тихий, как тень, раб-прислужник наполнил наши бокалы золотистым вином.

– Я восхищена ее великолепием, – деликатно ответила я, плечом ощущая некоторое напряжение мужа.

– Прежде вы не бывали здесь, верно?

– Не приходилось, – светские разговоры обычно давались мне легко, но я помнила наставления Диего и поэтому держалась настороже. – Зато мой отец приезжал на юг неоднократно.

– Я знал вашего отца, – небрежно заметил дон Эстебан.

– Правда? – тоскливое чувство закралось под кожу, бередя застарелые душевные раны.

– Он был волевым человеком и достойным лордом. Напомните, донна Вельдана, у него ведь нет сыновей? Кто сейчас вместо него заседает в Малом Королевском Совете Аверленда?

Дон Гарриди наверняка был прекрасно осведомлен о моих родственниках, но вежливость требовала ответа.

– Нет, мой единственный брат умер в раннем младенчестве. У родителей осталась только я. А в Малом Совете от семьи Несбитт заседает теперь мой дядюшка Эван.

– Ах да, как я мог забыть. Мир так стремительно меняется с каждым годом – не уследить. Как сейчас помню старые добрые времена, когда Саллида незримо ощущала братское плечо севера.

– Думаю, ничего не изменилось с тех пор, – осторожно заметила я.

– Увы, – возразил сенатор и бросил на меня многозначительный взгляд. – Дружба ценна тогда, когда искренна и бескорыстна.

Легкое, но ощутимое прикосновение ноги Диего к моей голени сигнализировало, что разговор свернул в опасное русло. Возможно, следует сменить тему?

– Несомненно. Вы говорили, что недавно ездили в столицу?

– О да, – на лице дона Эстебана явственно отобразилось самодовольство. – В этом году я представляю Кастаделлу в Верховном Сенате Саллиды. Вы не знали?

– О! – почтительно воскликнула я. – Диего упоминал об этом, но я, право, так далека от политики…

– Теперь вы – гражданка этой страны, – назидательно произнес дон Эстебан. – Разве вам неинтересно, от чего зависит ее благополучие?

Пришлось сдаться и виновато потупить глаза.

– Разумеется, интересно. Диего говорил, что недавно Сенат Кастаделлы принимал посла из Халиссинии…

Новый тычок, ощутимей предыдущего, заставил меня умолкнуть на полуслове, но дон Эстебан успел подхватить нить щекотливого разговора:

– Верно. Эти дикари не оставляют надежды поставить Саллиду на колени без борьбы. В прежние времена, когда военная мощь Аверленда стояла за нашими спинами, они бы не посмели и рта раскрыть, не то что предлагать нам унизительную сделку. Не так ли, дорогой друг Диего?

– Аверленд не отказывал нам в помощи, – сохраняя каменное выражение лица, ответил Диего.

– Правда? А мне кажется, что это похоже не на помощь, а на базарный торг, цель которого – влезть во внутреннюю политику страны с многовековой историей.

Я взглянула на Диего, но он смолчал, с неодобрением глядя на сенатора Гарриди. К счастью, на помощь пришла донна Бланка:

– Тебо, не утомляй нашу милую гостью скучными разговорами. Вам нравятся халиссийские танцы, Вельдана?

– Никогда не приходилось видеть, – призналась я, чувствуя облегчение от перемены темы.

– Недавно мы выкупили целый гарем юных дев, отбитый у одного из халиссийских царьков. Они божественно двигаются, хотите посмотреть?

– С большим удовольствием, – улыбнулась я.

Донна Гарриди взмахнула ладонью, и вскоре на мраморную площадку близ беседки, ловко лавируя между изящными фонтанчиками, вышли несколько прекрасных танцовщиц, одетых в легчайшие полупрозрачные ткани. Поначалу было неловко смотреть на девушек в столь откровенных нарядах, и я стыдливо опустила глаза, но когда заиграла незнакомая мне музыка, а среди гостей послышались восхищенные возгласы и хлопки, я осмелилась полюбоваться диковинным танцем.