Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"

Автор книги: Светлана Бернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 64 страниц)

Мне стало дурно, и я на мгновение прикрыла глаза. Когда я открыла их, Тея уже исчезла, а лекарь зашивал рану.

– Доктор Гидо, – осмелилась позвать я, когда он вымыл руки в подставленном прислужницей тазу, в то время как две женщины волоком утаскивали все еще бесчувственного бойца, а другие тащили на его место другого.

– А, донна Вельдана! – скупо сказал он. – Вы пришли помогать?

Я облизнула пересохшие губы.

– Простите… Я… хотела…

Но доктор Гидо, кажется, уже меня не слышал: он склонился над обрубком руки следующего несчастного. Я пошатнулась, но на помощь мне пришла Лей, до того дававшая распоряжения сестрам милосердия. Повернув голову и утерев мокрый лоб локтем, она подошла ко мне и устало улыбнулась.

– Лей, ты не знаешь, живы ли…

– Да, живы, – ее черные глаза лучились теплом. – Вон они, все втроем – Вепрь, Зверь и Жало. Только Акуле не повезло.

Она указала в сторону трибун, где толпился народ. Только теперь мне удалось разглядеть в полумраке фигуры Джая, Хаб-Арифа и Керуш-Зиба, склонившиеся над чем-то… или кем-то.

Невероятное облегчение нахлынуло на меня с такой силой, что едва не сбило с ног. Я уже не слышала Лей, когда побрела, осторожно петляя между лежащими вповалку ранеными, в сторону дальнего сектора трибун.

Он был весь в порезах, наскоро перехваченных окровавленными бинтами, и тем не менее живой и целый. Мои губы шевелились, вознося благодарственную молитву Творцу. Я замерла в нескольких шагах от них, не позволяя поддаться чувствам и броситься к нему в объятия. Он повернул голову и встретился со мной взглядом. Его губы дрогнули, в их движении я прочла свое имя… но не услышала звука.

– Госпожа Адальяро, – почтительно склонил голову Хаб-Ариф. Ему досталось не меньше, чем Джаю, и все же все они могли держаться на ногах, в отличие от их четвертого товарища.

Мой взгляд опустился ниже – я узнала парня, в обществе которого в последнее время видела Джая. Его звали Акула, а настоящее имя вылетело у меня из головы.

Он был тяжело ранен и едва дышал, с трудом хватая ртом воздух. Смуглая кожа казалась серой и отливала синевой вокруг губ. Арбалетный болт торчал из его груди, прямо у его основания была наложена повязка.

– Что… что… почему вы не отнесете его доктору Гидо? – недоуменно спросила я.

Джай, слегка прихрамывая, подошел ко мне ближе и посмотрел прямо в глаза.

– Гидо его уже видел. Ничего нельзя сделать. Пробито легкое. Он обречен.

Я смотрела на его усталое, хмурое лицо и чувствовала горечь. Мне не хотелось верить, что столько мужчин – молодых, полных жизни и сил, совсем недавно отвоевавших себе свободу, вновь вынуждены умирать, в крови и мучениях.

– Закончится ли это когда-нибудь? – прошептала я чуть слышно. – Все эти войны, смерти, страдания и увечья?

– Ты и в этом готова меня обвинить? – зло дернулись губы Джая. – По-твоему, я должен был сдаться?

Я промолчала и отвела глаза. Он задал вопрос, на который у меня не было ответа. Я не знала теперь, на чьей стороне правда. Годы назад, когда Джай рассказывал мне об избавлении для угнетенных рабов, я представляла себе новый мир совсем иначе – так, как живут у нас на севере. Где у каждого человека, даже самого бедного, есть возможность выбирать свою судьбу, ремесло, лорда. Выбирать себе супруга и вместе с ним растить детей. Джай добился избавления для бесправных рабов, но к чему это привело? Кто стал счастливее? Уж точно не господа, которых после восстания никто не делил на виновных и невиновных. Жгли, грабили, убивали и насиловали всех без разбору. Так может быть, счастливы эти гордые, сильные мужчины, которые и теперь, после избавления от рабских цепей, продолжают умирают от ран в круге Арены? Или, может быть, молодой и полный жизни Акула, которого силы покидают теперь с каждым новым вздохом? Сколько бывших рабов осталось в живых после сражения с армией Саллиды? А сколько осталось солдат с другой стороны? Разве не будут за погибших мстить власти страны с удвоенной силой? И что вообще войско Джая сделало с побежденными?

– Где солдаты регулярных войск? Я не видела никого из них на Арене, – оглянулась я, ошеломленная страшной догадкой. – Вы… всех их убили?!

– О да, я лично перерезал глотку каждому, – рот Джая искривился в ядовитой усмешке. – Ты ведь это хотела услышать, да?

«Я только хотела убедиться, что ты жив», – жгли мой язык невысказанные слова. Но они так и остались невысказанными. Я все меньше узнавала в этом мужчине, одержимом гневом и разочарованием, своего Джая. Благородного, сильного, понимающего, умеющего быть нежным и ласковым.

– Они в Сенате, – сквозь зубы процедил Джай. – Негоже господам стонать от боли рядом с чернью. И у них там куда больше лекарей, чем у нас. Над пленными никто не измывается, их даже кормят досыта. Сходи и убедись сама.

С этими словами он развернулся и вновь подошел к Акуле. Опустился перед ним на колени, взял боевого друга за руку.

Подобрав юбки, я побрела по замызганным ступенькам вниз. Надо найти Тею и предложить ей свою помощь. Пусть я никуда не годилась как лекарь, но уж подать раненому воды, поправить повязку или сказать слово утешения я еще способна.

Победу в битве под Кастаделлой празднуют добрую неделю. Но празднества не ограничиваются разграблением господских винных погребов, повсеместным курением дурмана, поеданием живности, украденной на хозяйских дворах, и пьяными песнопениями по ночам. Поджоги и убийства продолжаются – и едва ли не чаще, чем до битвы, а людей, чтобы следить за порядком в городе, после побоища стало гораздо меньше.

Первый военный совет, собранный после зализывания ран и подсчета убитых и раненых, тоже напоминает поле битвы.

– Зачем нам эта сраная верхняя палата? – возмущается Эйхо, после битвы получивший должность сотника и загордившийся этим не в меру. – Мы и сами способны управиться с городом! Пусть господа убирают свои жирные задницы из сената и подчиняются нашим законам!

– Кастаделла – не отдельное государство, – терпеливо втолковываю я. – Если мы хотим, чтобы с нашими решениями считались в Сенате Саллиды, мы должны соблюдать закон.

Эйхо гневно сопит, не желая сдаваться.

– Они все равно принимают то, что ты им велишь. Так какой от них толк?

– Я рассчитываю на помощь севера, – разъясняю я. – Аверленд никогда не станет помогать шайке разбойников, совершивших кровавый переворот. Для короля законодательной властью в Кастаделле и других городах Саллиды является совет девяти сенаторов. Если мы уничтожим сенат – превратимся в обычных мятежников.

– Опять север! – фыркает Горный Волк, изрядно осмелевший после битвы под Кастаделлой. – Мы теперь и шагу не сможем ступить без указки севера?

– Чего еще ждать от северянина? – презрительно поводит плечами Амир-Зуман. – Он только и делает, что морочит нам головы.

– Ты чем-то недоволен? – перевожу на него хмурый взгляд.

– Ты говорил, что люди смогут уйти домой, когда мы победим. Мы победили – и продолжаем торчать здесь безо всякой цели! Чего ты ждешь, Вепрь? Выдуманной тобою помощи севера? Я только о ней и слышу. Помощи как не было, так и нет, мы сами разделались с армией Саллиды! И теперь можем уйти домой.

Я дышу глубоко и ровно, стараясь подавить нарастающее бешенство и выглядеть спокойным и уравновешенным. Командир не может позволить себе беспричинных истерик.

– Ты в самом деле полагаешь, что под Кастаделлой мы разбили всю армию Саллиды? – вкладываю в тон все ехидство, на которое способен.

– Вот где я видал армию Саллиды! – Амир-Зуман презрительно сплевывает себе под ноги и демонстративно растирает плевок подошвой сандалии. – Вскоре от нее не останется ни следа на границе с моей страной!

– Откуда у тебя такая уверенность? – я с деланным удивлением приподнимаю бровь. – Если ты так хорошо осведомлен о военной мощи Саллиды, поделись сведениями, я с удовольствием послушаю.

– Разве ты когда-нибудь слушаешь? Ты только раздаешь команды! Одну глупее другой! Пусть остальные боятся слово сказать тебе поперек, но я не боюсь! Мы считаем, что твоя затея с обменом пленных – самое нелепое, что ты мог придумать!

– «Мы»? И кто эти «мы», можно узнать? – начинаю закипать я и обвожу взглядом своих командиров.

Все молчат, но кое-кто из них опускает глаза. И – словно удар наотмашь по лицу – Зверь тоже избегает моего взгляда.

– Разве получить за одного пленного солдата десять освобожденных рабов – это нелепость? – не могу поверить я.

– Их всех надо убить! – вскакивает на ноги Амир-Зуман. – Если ты отпустишь сотни солдат, они придут снова – и приведут за собой других! А рабы… что ж, когда армия Саллиды будет уничтожена Халиссинией, рабов уже никто не сможет удержать в неволе!

– Все сказал? – мрачно интересуюсь я. – А теперь я напомню – для тех, кто забыл. Военачальник у вас пока еще я.

Амир-Зуман злобно обжигает меня угольно-черными глазами.

– Я отказываюсь тебе подчиняться! – громко заявляет он и сплевывает на этот раз мне под ноги. – Ты, северянин! Господский пес, поджавший хвост и ждущий подачки! Ты не будешь указывать мне, как я должен жить!

Какое-то время я рассматриваю каждую черточку его искаженного гневом лица, все его крепкое, хорошо сложенное тело воина. Затем медленно поднимаюсь.

– Пленные Саллиды под моей охраной. Если захочешь их убить – тебе придется вначале убить меня. Ты готов?

Налитые кровью глаза халиссийца вот-вот вылезут из орбит, широкие ноздри раздуваются от захлестывающей его ярости. Его судорожно сведенные пальцы уже хватаются за рукоять меча, но все же отдергиваются в последний момент.

– Провались в преисподнюю, трусливый пес! – презрительно кривя широкие губы, он снова сплевывает мне под ноги. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы одним ударом меча не снести с плеч его тупую упрямую башку. – Я ухожу домой! И забираю с собой своих людей.

– Катись, – милостиво разрешаю я, всей душой желая лишь одного: придать ему ускорения пинком под зад. – Ты уведешь их всех на погибель.

Амир-Зуман гордо уходит. Вместе с ним уходит Горный Волк и еще несколько десятников. Эйхо, поколебавшись, остается.

Тоном, не терпящим возражений, я отдаю приказ усилить охрану пленных. Мы вяло обсуждаем еще несколько срочных вопросов, после чего заканчиваем совет.

Не знаю, какая сила влечет меня в поместье Адальяро, но я снова направляю коня именно туда. После битвы под Кастаделлой я окончательно потерял надежду, что мы с Вель однажды сможем понять и простить друг друга. Каждый день она причиняет мне боль холодным, отстраненным взглядом – и по-прежнему запрещает видеть детей. Каждый день я плачу ей в ответ такой же молчаливой холодностью. Хотя каждый раз мне отчаянно хочется сгрести пятерней светлые волосы у нее на затылке, развернуть упрямую женщину лицом к себе, прижаться к ней всем телом и получить наконец такой необходимый мне поцелуй.

У ворот я не вижу никакой охраны и спешиваюсь, мрачнея все больше. Я теряю контроль над своей разношерстной армией, и это пугает меня. По силам ли мне справиться со всем этим?

Несколько раз дергаю кованую решетку в попытке зайти и выяснить, все ли в порядке внутри – но ворота заперты на замок.

Уже вечереет, Вель наверняка уже дома… Сегодня я вынужден был присутствовать на совете и не смог проводить ее из Сената. А дети – за последние недели я уже изучил ритм их затворнической жизни – примерно в это время должны появиться из сада с прогулки.

Вглядываюсь в посеревшие очертания кустов на заднем дворе и вдруг замечаю нечто странное: огненные отблески и струйки дыма, будто от разложенных в лагере костров… Но какие костры в поместье?!

– Пожар!!! – раздается пронзительный женский вопль с заднего двора.

– Откройте дверь! – колочу я по железной решетке ворот, пытаясь сорвать с петель надежный замок. – Откройте, немедленно!

Но меня никто не слышит.

Я вижу, как из парадного выхода одна за другой выбегают женщины – служанки, Лей, донна Изабель и, наконец, Вель.

– Откройте дверь! – продолжаю кричать я, но гвалт во дворе уже поднялся такой, что меня по-прежнему никто не слышит.

Еще несколько раз дергаю ворота, а затем взбираюсь по ним, обдирая ноги и ладони об острые зазубрины в кованом рисунке. Мне удается перебраться на ту сторону – кажется, оставив на воротах добрую часть рубахи и штанов. Быстрее ветра мчусь через лужайку в сторону хорошо знакомого мне заднего двора.

Горит конюшня.

Пламенем объяты деревянные стены и крытая соломой крыша. Между несущими бревнами уже видны прорехи: хлипкие доски уже успели прогореть. Ворота еще держатся: Вун с руками, перемотанными тряпьем, пытается сбить с них засов. Отчаянное лошадиное ржание разрывает мне сердце: беспомощные животные заперты внутри и не имеют возможности спастись. Какому же извергу пришло в голову поджечь конюшню?!

Взгляд выхватывает гибкую фигуру Кима: он вместе с дюжиной женщин пытается загасить огонь песком и водой. Обе хозяйки тоже здесь: донна Изабель в оцепенении смотрит на пожар, а Вель стоит в шеренге, где женщины передают друг другу ведра с водой.

Когда наконец подбегаю к воротам конюшни, Вуну удается сбить засов. Но насмерть перепуганные лошади мечутся в стойлах, и как бы они ни бились копытами в дверцы денников, без помощи человека им не выбраться.

Мы с Вуном оба бросаемся внутрь, к ближайшим денникам. От жара, кажется, плавится лицо, и я невольно загораживаю глаза локтем. Дышать невозможно – каждый вдох обжигает огнем, горло стискивает спазмом. Мы отпираем ближайшие денники – я тут же понимаю свою ошибку, когда голые ладони хватаются за раскаленные скобы – и выводим двоих ошалелых от огня и дыма лошадей наружу. Не глядя на тех, кто принял лошадей, оба бросаемся назад; кто-то на бегу накидывает нам на головы мокрые тряпки. Прохладная влага приносит облегчение макушке и плечам, но на лице струйки воды тут же превращаются в горячий пар и обжигают еще больше. Отпирая следующий денник, опять с досадой вспоминаю, что снова забыл защитить ладони! Их жжет огнем так немилосердно, что еще немного – и я позорно завою от боли.

Когда вывожу следующую лошадь, одна из женщин – кажется, Лей – окатывает меня целиком водой из ведра. Я пытаюсь сказать, что мне нужно тряпье для рук, но вместо слов вырывается мучительный кашель. Но Лей понимающе кивает и хватается за нижний край юбки. Мне некогда ждать: снова бросаюсь в объятую пламенем конюшню и, теряясь в дыму, отпираю еще один денник… и еще… и еще…

Дышать уже нечем: мне кажется, горло сгорело изнутри и не впускает внутрь воздух. Брови сгорели тоже, оплавился нос, рук не чувствую от боли, глаза слезятся и почти ничего не видят. И все же я замечаю, как падает бесчувственный Вун – прямо перед раскрытым денником. Я бросаюсь наперерез спасенной и мечущейся в страхе лошади – та едва не пробивает копытом голову Вуна. Взваливаю его на себя и, шатаясь, оттаскиваю наружу – там его из рук в руки принимает Ким.

А сам возвращаюсь в пекло за лошадьми – их осталось лишь две…

Конюшни не стало. Деревянный остов и кое-где уцелевшие балки стропил еще пылали, но несчастные лошади были спасены. Ими пришлось заниматься женщинам, которые только-только возвратились с плантаций. Другие женщины продолжали бороться с огнем, заливая основание конюшни водой и швыряя в остатки стен песок из ведер.

Мое сердце понемногу возобновляло ритм: когда я увидела Джая живым, то едва не заплакала от облегчения. И тут же в груди кольнуло стыдом: Вун ведь по-прежнему оставался неподвижным. С головы до ног перепачканная Лей оттащила его подальше от огня и пыталась привести в чувство. Я подобрала юбки и подбежала к нему одновременно с Кимом.

– Ему нужен чистый воздух! – сказала Лей. – Несите его в дом!

Я метнула тревожный взгляд в сторону Джая – тот больше надсадно кашлял, чем дышал, но Лей поняла меня без слов и тронула за плечо.

– Я позабочусь о нем, госпожа.

Вместе с Кимом и подоспевшей Нейлин мы потащили Вуна к дому. Следом брела Изабель – растерянная, ошеломленная, но умудрявшаяся держать спину и плечи ровными. Истинная хозяйка поместья, с неуместной завистью подумалось мне.

Внутри мы и правда почувствовали облегчение. После пропитанной дымом и гарью улицы прохладный воздух просторного холла казался опьяняюще чистым. Мы уложили Вуна на пол, пристроив голову на сдернутую с кресла подушку. Лей, усадив пошатывающегося Джая на кресло неподалеку, принялась деловито давать указания кухонным служанкам – готовить отвары, настойки и компрессы. После стрелой помчалась в свою комнатушку, где хранила целебные снадобья и мази.

Вун застонал и закашлялся, постепенно приходя в себя. Нейлин обтерла ему лицо прохладной водой и попыталась напоить. Я схватила кувшин, поданный служанкой, и подошла к Джаю. Он сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову на спинку кресла, и тяжело, с хрипом, дышал. На его руки, лежащие на коленях ладонями вверх, страшно было смотреть: покрытые огромными волдырями, кое-где лопнувшими и превратившимися в кровавую корку, они напоминали бесформенное месиво.

– Джай, – я осторожно завела руку ему под затылок и приподняла голову. Он тут же открыл покрасневшие, слезящиеся глаза и посмотрел на меня с удивлением.

– Выпей воды, тебе сейчас нужно.

Он инстинктивно взметнул руки к кувшину, но едва коснувшись его, скрипнул зубами и отдернул обожженные ладони.

– Не надо, я придержу. Пей понемногу.

Он стал пить – мучительно, долго, с каждым глотком захлебываясь и закашливаясь. В уголках его воспаленных глаз снова выступили слезы, и я украдкой смахнула их подушечками пальцев. Джай вздрогнул и зажмурился под этой скупой лаской. Со стороны раздался приглушенный смешок: вскинув голову, я встретилась глазами с Изабель. Под ее ехидным, презрительным взглядом я внезапно почувствовала себя так, будто меня застали голой с Джаем в постели…

Он проследил мое движение, одарил долгим взглядом Изабель, а после снова уложил голову на спинку кресла.

– Спасибо тебе, – шепнула я почти беззвучно, отступая на шаг.

Его губы шевельнулись: он хотел что-то сказать, но закашлялся. А в следующий миг мраморный холл наполнился детскими криками.

– Мама, мама! Я так боялась, что лошадки сгорят! – захлебываясь словами, восклицала Габи. – Сай сказала мне! Ох, Вун, тебе плохо?

– Джай! – перебил ее Сандро и бросился в нашу сторону. – Джай здесь!

Он с разбегу собрался броситься прямо на колени к Джаю – я в последний момент успела его перехватить.

– Мам, пусти! – возмутился Сандро, брыкаясь изо всех сил. – Хочу к Джаю!

– Джай сейчас болен, Сандро! – выдохнула я, прижимая сына к себе. – Видишь, он обжег руки? Он спас лошадок, чтобы они не сгорели в огне.

– Джай! – одарив своим участием Вуна, Габи тоже подбежала к нам. – Джай, тебе больно!

Увидев его обожженные руки, Габи в ужасе прикрыла рот ладошкой.

– Ах, госпожа, простите, я только на миг отвернулась, чтобы помочь Лей найти мази, и они убежали… – запричитала запыхавшаяся Сай, подбегая к нам.

– Джай, мама никуда нас не пускает! – с трудом выговаривая слова, пожаловался Сандро.

Джай в волнении смотрел на детей и силился что-то ответить, но все его попытки заканчивались мучительным кашлем. Мое сознание поплыло: кажется, я достигла грани безумия.

– Дети, идемте, я отведу вас в комнату. Нам следует хорошенько запереть окна, чтобы не впустить в спальню дым, – пробормотала я и крепко перехватила обеими руками маленькие ладошки. – Сай, останься, пожалуйста, здесь и помоги Лей.

Визг возмущенных детей сводил меня с ума. Но я мужественно потащила их наверх, заперла покои изнутри, закрыла окна, втолкнула детей в детскую, а сама опустилась на пол спальни и дала волю слезам.

Мое сердце разрывалось на части. Больше всего на свете мне хотелось сейчас быть с Джаем. Принести облегчение его обожженным рукам, покрыть поцелуями его обгоревшие губы, спрятать свое лицо у него на груди… Но я не могла – и не имела права – показывать на людях свои чувства.

Особенно перед Изабель.

Я бы рад забыться спасительным беспамятством, но если и есть на свете высшие силы, ко мне они оказались не столь милосердны. Боль от ожогов ощущаю каждой клеточкой тела, но особенно мучительно ноют ладони. Однако эта боль меркнет перед тем, что я видел детей – всего какие-то доли мгновения – и не был способен поговорить с ними…

И Вель ушла.

Я позволяю себе откинуть голову и закрыть уставшие глаза, пока ловкие пальцы Лей колдуют над моим пылающим лицом и обожженными руками, смазывая их прохладными мазями. После меня заставляют дышать каким-то отваром и пить горькие настойки. Следом, кажется, в меня силком влили целый кувшин воды.

Но усилия Лей не проходят даром. Вун самостоятельно поднимается на ноги, бросает в мою сторону короткий кивок и бредет к выходу, не обращая внимания на причитающих служанок, хвостом увязавшихся за ним.

Лей заканчивает возиться с моими ладонями, собирает грязное тряпье с пола в корзину, ставит передо мной кувшин с водой и тоже уходит.

В какой-то момент мы остаемся вдвоем – я и донна Изабель. Я еще некоторое время жду, спустится ли Вель, но… увы, она так и не возвращается.

Молчание затягивается – хотя Изабель Адальяро не спит в своем кресле, а пристально рассматривает меня со странным выражением лица. Под ее взглядом я чувствую себя неуютно. Понимаю, что больше мне здесь делать нечего. Меня не гонят, но и желанным гостем отнюдь не считают.

Не без труда поднимаюсь с удобного кресла. Благодаря стараниям Лей и ее целебному отвару боль ощущается уже не так остро, как поначалу. Разве что противная пульсация в ладонях говорит о том, что меч я не возьму в руки еще несколько дней.

– Ради чего? – раздается вдруг голос донны Адальяро.

– Что? – оборачиваюсь в недоумении.

– Ты так сильно ее хочешь, что готов был сгореть в огне на ее глазах?

Ловлю себя на том, что потрясенно качаю головой. Наверное, мне никогда не понять, что творится в головах у женщин.

– Я просто спасал лошадей.

– Чужих лошадей! Моих! – Изабель поднимается с кресла и, пошатываясь, бредет ко мне. – Какое тебе дело до чужих лошадей?

– Мне нет никакого дела до того, чьи они. Они живые, и я не хотел, чтобы они погибли страшной смертью.

– Но хотел, чтобы страшной смертью погиб мой сын.

Боги, дайте мне сил. Невольно закатываю глаза, тяжело вздыхаю – и вновь захожусь в приступе мучительного кашля.

– Я не желал смерти вашему сыну. А вот он желал моей.

– О чем ты? – напрягается донна.

– Не притворяйтесь, будто не понимаете. Когда он отправлял меня и других рабов на бойню, неужели он рассчитывал, что я выживу? Я видел радость в его глазах, когда мы ехали на Арену. Он так жаждал от меня избавиться, но при этом не вызвать гнева Вель… И в тот день представился невероятно удобный случай, не правда ли? Смерть в кровавой бойне, даже Вель не пришло бы в голову обвинять в этом своего мужа!

Столь длинная речь изматывает мое обожженное горло, и я на несколько мгновений прерываюсь, надсадно выкашливая из себя легкие. Изабель Адальяро смотрит на меня потрясенно, даже не пытаясь возражать. Отдышавшись и не услышав ни слова в ответ, продолжаю свою речь, выплескивая всю боль, накопившуюся внутри.

– Наверное, вы считали меня глупцом, который поверит в ваше великодушие? Поверит в то, что вы оставите меня в живых, получив сенаторского наследника?

– Нет, – наконец разжимает она тонкие губы. – Ты не глупец. Это мы с Диего оказались глупцами.

– О да, это было глупо, – моя обида вырывается в ответ на ее обиду, – полагать, что будете вечно издеваться над людьми безнаказанно.

– Что ж, можешь гордиться тем, как славно ты отомстил! – выплескивает горечь Изабель Адальяро.

– Да, я горжусь, – мой голос звучит на удивление спокойно, хотя мне по-прежнему не хватает дыхания и приходится делать паузу после каждого слова. – Горжусь, что стал тем, кто прекратил эту мерзость. Вы скорбите о сыне? Мне жаль Диего Адальяро. Он мог избежать смерти, если бы прислушался к Вель и ко мне. Но ведь ему не хотелось справедливости, ему хотелось крови! Так на что же вы рассчитывали после этого?

– Ты мог предупредить его… Мог пощадить… – всхлипывает она беспомощно, и по ее лицу, перепачканному гарью, серебристыми дорожками скатываются слезы.

– Господа, подобные вашему сыну, каждый год без жалости уничтожали живых людей – не за какие-то грехи, а просто ради забавы! Гнали нас на бойню, как скот, и смотрели, как мы убиваем друг друга! И после этого вы рассчитывали получить от нас пощаду?

Ее пошатывает – да так, что я опасаюсь, как бы не упала, и инстинктивно подставляю руку. Она так же инстинктивно хватается за мое саднящее предплечье, но тут же отдергивает руку, будто и сама обожглась.

– И ты решил его убить.

– Я устал повторять: ваш сын должен был остаться в живых. Это вышло случайно.

Изабель Адальяро растерянно осматривается вокруг и устало опускается в кресло, где совсем недавно сидел я. Она выглядит так жалко в своей скорби, что впервые за все время я действительно сожалею о смерти ее сына.

– Как это случилось? – тихо спрашивает она, не глядя на меня. – Я хочу знать, как умер мой сын.

– Он погиб как герой, – теперь я рад, что могу сказать правду. – Дрался, как лев, и пал в бою, защищая свою жену. Я… не успел прийти на помощь.

– Но если… если бы… – она захлебывается всхлипами, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Если бы я успел, то бы помог ему и не позволил умереть. Клянусь жизнью своих детей.

Ее передергивает от этих слов, но она сносит их молча. Еще некоторое время я стою в ожидании, а затем поворачиваюсь и иду к выходу.

– Спасибо, – неожиданно раздается сзади едва слышный голос. Я останавливаюсь и поворачиваюсь в изумлении. Она поднимает голову и смотрит прямо на меня. – За лошадей.

====== Глава 56. Раскол ======

Комментарий к Глава 56. Раскол глава пока не бечена

Святые отцы на всех землях любят пугать грешников пеклом. Те, кто проповедует веру в Творца, уверяют, что для грешников одного пекла мало – нужно как минимум семь.

Сейчас я готов с этим согласиться. Объятая пламенем конюшня, в которую я входил несколько раз, казалась мне истинным пеклом. Но я ошибался – это было лишь преддверие, а в настоящее пекло я проваливаюсь вместе с лихорадкой и непрекращающейся, изматывающей болью.

Я позорно залегаю в берлоге, устроенной среди отдаленных трибун Арены, и на двое суток превращаюсь в страдающий от боли сгусток обожженной плоти. Кажется, ко мне время от времени приходили: словно в бреду, я различал встревоженное лицо Лей, которая поила меня водой и чем-то смазывала мои ожоги; пытался спорить с сердитым стариком Гидо, который ругал меня на чем свет стоит за упрямство и мальчишество…

Кажется, несколько раз я видел даже печальное лицо Вель, но все же не уверен, что она не была всего лишь плодом больного воображения.

К третьему дню лихорадка отступает, но я не перестаю ощущать себя бесполезным куском дерьма. Править лошадью и держать в руках оружие я по-прежнему не способен. Брожу пешком по городу в компании юнцов, навязанных мне в телохранители Зверем и Жало: делаю вид, что контролирую ключевые посты в городе. На самом же деле я трусливо избегаю человеческих сборищ – не хочу появляться в Сенате, не созываю военный совет, не выступаю на площадных собраниях с вдохновляющими речами.

Нахожу в этом даже некий смысл. Кастаделла должна уметь жить без меня.

Я думал, что больше не стану приходить к поместью Адальяро. Но на седьмой день после пожара я снова тащусь к заветным воротам. Нет, я не надеюсь застать там Вель: в это время она обычно заседает в Сенате. Но мне хочется увидеть жизнь: обычную жизнь обычной семьи, со своими обыденными каждодневными хлопотами.

Увидеть детей.

В кои-то веки мне везет: замечаю их сразу – тут же, прямо на лужайке за воротами. С ними возится Сай – я впервые за долгие годы вижу эту девушку хохочущей. Они втроем бегают по свежескошенной лужайке – кажется, играют в «догони меня».

Донна Изабель восседает на своей излюбленной плетеной скамейке под аркой из дикого винограда, задумчиво перебирает перья веера и наблюдает за детьми.

Вун тоже находится неподалеку, починяя крепления на конской сбруе. Следы от ожогов на его загорелом лице уже приобретают нормальный оттенок, а руки… А руки, кажется, у него пострадали не так сильно, как мои.

– Джай! – раздается на лужайке радостный детский голос, и я вздрагиваю, ища глазами Габи.

– Леди Габриэла! – откликаюсь я и невольно улыбаюсь.

Маленький Алекс, услышав вопль сестры, тут же теряет интерес к Сай и со всех ног бросается к воротам.

– Джай, у тебя борода! – изумленно распахивает глаза Габи, остановившись в шаге от решетки.

Простое замечание от ребенка неожиданно заставляет меня смутиться. Это верно, в последнее время я нисколько не заботился о том, как выгляжу, а после пожара не было ни малейшего желания брать в руки нож и скоблить себе щеки. Но только теперь, после слов Габи, это стало иметь для меня значение.

– Да, маленькая донна. Борода, – растерянно говорю в ответ.

– У Зура тоже есть борода, но она черная. И у папочки была черная, – она задумывается, видимо, вызывая в памяти еще не забытый образ «отца». – А у тебя не такая…

– Вам не нравится, госпожа?

– Нет! – морщит нос Габи и просовывает сквозь решетку руку, трогая мою щетину. – Она колючая!

– Джай! – Алекс тоже сует сквозь решетку руку и хватает меня за оборванный, грязный рукав. Похоже, моя борода его не слишком интересует. – Заходи! Поиграй с нами в лошадок!

Взгляд невольно падает на донну Изабель. Та смотрит на нас в упор, и в ее взгляде я впервые не вижу презрения и ненависти. Она приподнимает подбородок, плотно сжимает губы и вдруг кивает Вуну. Вун, несмотря на увлеченность своим занятием, улавливает знак от хозяйки, откладывает сбрую и идет в сторону ворот. Отпирает замок на калитке и впускает меня.

Дети тут же начинают цепляться за мои штаны, едва не стаскивая их с меня, и наперебой голосят, кого из них я должен подбросить в воздух и покатать на плечах первым. Я в растерянности смотрю на Изабель Адальяро – накинется ли на меня с проклятиями, отгонит ли от детей, как шелудивого пса? Но она лишь смотрит – внимательно, выжидающе.

И тогда последние сомнения отпадают. Я улыбаюсь детям и хитро щурюсь:

– Оставим выбор жребию? На кого последним укажет палец, того катаю первым!

На ум приходит древняя ребячья считалочка из далекого детства. Я произношу ее на северном – кажется, Габи понимает слова и улыбается, а Алекс забавно силится понять, для его слуха северное наречие еще непривычно. Странно, но я не забыл ни слова, хотя прошло уже столько лет с тех пор, как произносил считалочку мальчишкой.

Выбор падает на Алекса, и он взвизгивает от радости, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

– Простите, леди Габриэла, – виновато развожу руками. – Ваша очередь следующая.