Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"

Автор книги: Светлана Бернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 64 страниц)

Я смотрю на них и вижу другие лица, отмеченные печатью смерти. Лица бывших друзей, лица Золда и Кйоса, искаженные болью предательства и непонимания. Я стоял за бортиком Арены и смотрел, как они гибли один за другим, и сжимал от бессилия кулаки.

Кйос так мечтал победить… Он верил, что сможет стать тем счастливчиком, который доберется до конца и получит свободу – хотя бы так. И он добрался – почти…

– Вепрь, на выход! – прерывает цепь болезненных воспоминаний резкий окрик аркебузира.

Я стряхиваю с себя липкий морок и оборачиваюсь. Вдалеке, у бараков, вижу тонкую женскую фигурку, что так отличается от других женских фигур – обитательниц нашего звериного логова.

– Пошевеливайся, госпожа требует, – нетерпеливо поводит стволом аркебузы страж.

Я наспех привожу себя в порядок: обмываюсь прохладной водой из бочки, переодеваюсь в услужливо поданную рабыней чистую одежду. Не знаю, чего ждать от этой встречи, сердце колотится в сумасшедшем ритме халиссийских боевых барабанов. Вель не приходила уже слишком давно, и я устал ломать голову над тем, что сделал не так в прошлый раз. Страх того, что она попросту охладела ко мне и больше не желает меня видеть, разъедал душу ночь за ночью.

Завожу руки за спину и позволяю нацепить на себя тяжелые оковы. Иду к конторе, стараясь унять не в меру разбушевавшееся сердце, и несколько раз спотыкаюсь на пути, словно хмельной. Переступаю порог, встречаюсь с ней глазами…

– Освободите его.

Она произносит это с такой тихой, но нескрываемой злостью, что аркебузир за моей спиной отшатывается.

– Но, госпожа… не положено… господин сенатор…

Она делает шаг вперед и буравит его взглядом, от которого и мне становится не по себе.

– Немедленно. Или я вышвырну вас за порог сей же час, без выплаты содержания.

Аркебузир, помявшись, все-таки исполняет приказ и снимает с меня оковы. Я потираю неожиданно освобожденные запястья и слышу, как за спиной захлопывается дверь. Шумно сглатываю, не зная, что сказать. Взгляд жадно ощупывает ее лицо – бледное, но покрытое красноватыми пятнами негодования, растрепавшиеся волосы, высоко вздымающуюся грудь – непривычно большую, словно ее подменили чужой, округлые линии бедер, угадывающиеся под простым платьем без кринолинов… С удивлением замечаю, что ее пальцы, нервно сцепленные в замок, мелко трясутся.

– Джай, – кажется, слова даются ей с трудом. – Скажи мне… Что произошло?

Мои брови сползаются к переносице.

– Что ты имеешь в виду, Вель?

– Я узнала… святые угодники, только сегодня узнала, что была эта… бойня… Ты ведь к ней готовился, хотел поднять восстание… Ничего не получилось?! Или… я не могу понять… Почему ты ничего мне не сказал?..

Она выламывает пальцы, не замечая того, а руки начинают трястись так, что мне становится за нее страшно. Медленно подхожу ближе и беру ее ладони в свои. Сжимаю – крепко, но не слишком, чтобы не причинить боли.

– Восстания не было. Мы были не готовы.

– Но… но… святые угодники, вас стало меньше, ведь так?

Я вздыхаю и объясняю правила о пресловутой пятой части. Похоже, Вель в самом деле ничего не знала.

– Святой Творец… – она судорожно сглатывает и смотрит на меня расширенными от ужаса глазами. – Погибли люди?!

– Погибли, Вель. Таковы правила. Такие бойни проводятся редко, но все же… Кому-то из господ они нужны, чтобы избавиться от излишка рабов за хорошие деньги. А те, кто желает приберечь своих бойцов для других боев – не имеет на это права. Все игроки должны быть в равных условиях.

– Ты так говоришь, будто… будто…

– Вель, – я чуть сильнее сжимаю ее холодные кисти. – Я потерял около двух десятков своих людей. А еще – бессчетное множество тех, кто когда-то был с нами и надеялся на меня…

Я видел татуировки в виде разорванной цепи на мертвых руках. Это видение будет преследовать меня до конца жизни. Непрошеные слезы подкатывают к углам глаз, но я усилием воли загоняю их обратно.

– Кто… кто победил? – она вновь поднимает глаза, не замечая того, что качает головой из стороны в сторону, словно желая отогнать страшное осознание.

Я горько усмехаюсь, вспоминая.

– Один безумный парень. Кажется, опять из людей Вильхельмо.

– Его… отпустили?

– Нет. Убив последнего раба, он сам окончательно повредился рассудком. Изрубил в мясо помощника распорядителя, кинулся на самого распорядителя… Его пристрелили из аркебузы, как бешеного пса.

– Но почему… почему… почему ты не сделал того, что задумал? – Вель высвобождает руки из моей хватки и сминает на моей груди рубашку. – Ты же говорил, что они все… что все получат свободу?

– Мы были не готовы, – повторяю я, как безмозглый осел, и отвожу взгляд в сторону. – Слишком рано.

– Погибли люди, – всхлипывает она, пряча лицо у меня на груди. – Я ничего не знала.

– Ты бы ничего не смогла сделать, Вель, – говорю я со вздохом и успокаивающе кладу ладонь на ее затылок. Невольно вдыхаю свежий аромат волос и запах топленого молока, окружающий ее легким облаком. – Не ты это начала, не ты установила правила, не тебе и брать на себя вину.

Вина целиком лежит на мне. Я дал людям надежду. Но я не мог позволить себе выиграть одну битву и проиграть войну. А для полной победы нужно, чтобы Вель сохраняла ко мне благосклонность и… родила сенатору Адальяро наследника.

– Не кори себя, Вель. Расскажи лучше, как чувствует себя Габриэла. Она все такая же крохотная или уже подросла?

– Подросла, – Вель приподнимает мокрое от слез лицо и пытается улыбнуться. В ее печальных глазах вспыхивает искорка материнской гордости. – Она такая… такая хорошенькая. И смышленая. Не поверишь, но она уже умеет распоряжаться слугами, не произнося ни слова!

Улыбаюсь в ответ на ее мечтательные улыбки.

– Я хотел бы увидеть ее снова.

– Ты увидишь, – обещает она серьезно, морща лоб. – Я не хотела приносить ее сюда, чтобы не вызывать пересудов, да и тебе пока лучше не появляться в поместье, но…

– Ладно, забудь, – поспешно добавляю я, понимая, что и в самом деле сказал глупость. Бойцовское логово – неподходящее место для сенаторской дочки. – Пусть растет, а там как-нибудь свидимся.

– Ты непременно ее увидишь, Джай, уверяю тебя. Я что-нибудь придумаю…

А я не могу придумать ничего лучше, кроме как закрыть ей рот поцелуем. Она позволяет, замирая в моих руках. Вкус ее губ одновременно соленый от слез и сладкий, словно цветочный нектар. Дыхание сбивается, сердце снова ускоряет ритм, я прижимаю Вель к себе слишком сильно… но она тут же высвобождается из объятий и стыдливо прикрывает кружевной накидкой грудь. С удивлением успеваю заметить, что сквозь тонкий корсаж проступили влажные пятна.

– Мне пора идти, – смущенно шепчет она, пряча взгляд. – Но я буду приходить к тебе снова. До встречи, Джай.

– До встречи.

Кажется, семейство Адальяро сумело-таки примириться с появлением нового домочадца. Изабель теперь не брезговала время от времени брать маленькую Габи на руки и нежно с ней любезничать, а Диего ежедневно справлялся о ее здоровье – пусть и сухим, официальным тоном – и время от времени подолгу смотрел на нее в колыбели. Он ни разу не прикоснулся к девочке и не подарил ей отеческого поцелуя, однако мое материнское сердце чуяло, что его враждебность по отношению к маленькой Габриэле развеялась без следа.

Я не могла винить его в холодности. В конце концов, все мы знали, что это не его ребенок по крови, хоть Габи теперь и носила фамилию рода. И он, разумеется, ждал от меня другого… Но при мысли о том, что мне придется родить для него еще одного ребенка – а в случае новой неудачи с девочкой, и не одного, мое тело непроизвольно цепенело. Для себя я решила, что отложу эту неизбежность настолько, насколько это вообще будет возможно.

По крайней мере, Диего больше на меня не давил.

Шли месяцы, Габи росла и становилась для меня все большей отрадой. У нее появились первые зубки, что сделало ее слегка более капризной, чем обычно, но Лей уверяла, что мне и с этим повезло, и капризы моего ангелочка – сущий пустяк по сравнению с воплями иных младенцев. Зато Диего подарил дочери по этому случаю лошадку, искусно вырезанную из мягкой древесины лиамской липы, а Габи одарила его за это полным восторга взглядом и тут же попробовала лошадку на зуб. Я впервые увидела, как при взгляде на дитя Диего улыбнулся.

К Джаю я иногда наведывалась, как и обещала, но… всякий раз, когда я заходила за высокое ограждение тренировочного городка, меня охватывало непреодолимое чувство вины. Иногда я ловила себя на том, что не понимаю, зачем здесь все эти люди… Чего Джай ждет? К чему стремится? Почему он позволил стольким людям умереть, хотя обещал избавление?

Габи я принесла к нему лишь однажды, и едва о том не пожалела. Мне казалось, что отовсюду на меня смотрят косые, осуждающие взгляды: зачем здесь ребенок? Однако позже я успокоила себя тем, что здесь живут дети Жало и Изен, а еще я заметила несколько округлившихся животов у здешних рабынь и немного успокоилась. Зато я с трепетом в сердце наблюдала за тем, как Джай берет малышку Габи на руки, как отходит с ней к окну, целует в лобик и что-то чуть слышно бормочет, склонившись над ее лицом, и это развеяло мои последние сомнения.

Правда, после этого случая Изабель, поймав меня на горячем, устроила такую головомойку, что я не знала, куда деваться, и решила, что со следующим свиданием Джая и Габи стоит повременить.

Хотя это было нелегко. Мне приходилось словами описывать ему, как дочь впервые засмеялась в голос, как сказала первое «агу», как впервые встала на четвереньки и едва не вывалилась из колыбели (после этого случая Диего заказал красивую кроватку с высокими бортиками и балдахином, и мы поставили ее в детской), как впервые она самостоятельно села, едва ей исполнилось полгодика. Джай любил слушать мои рассказы, а я любила смотреть, как он мечтательно улыбается и задумчиво кивает моим словам и собственным мыслям…

В начале зимы – никак не могу привыкнуть к удивительной смене сезонов на юге, противоречащей здравому смыслу уроженца севера – мы с Диего впервые представили Габи высокому обществу на свадьбе средней дочери сенатора Леандро Гарденоса. С этим немолодым уже человеком мне было приятно проводить время: как ни странно, разделенные различным мировоззрением, разницей в возрасте, и будучи выходцами из разных стран, мы находили немало общих тем для разговоров, могли без напряжения обсуждать политику, отношения между Аверлендом и Саллидой и даже философствовали на тему рабства. Дон Леандро просил меня непременно написать дядюшке приглашение – наведаться в Кастаделлу. Почему бы и нет, подумала я и оставила себе мысленную зарубку – в следующем письме дядюшке написать об этом приглашении. Ведь моя северная семья еще не видела маленькую Габи – кто знает, увидятся ли они вообще?..

Вернулись мы поздно вечером. Поцеловав на ночь меня и сонную Габи, Диего ушел в свои покои, а я отдалась заботам Лей в купальне, пока Сай переодевала ко сну дитя. Позже я покормила малышку и не стала оставлять ее в ставшей тесной для нее колыбельке возле большой кровати. Мы с Лей и Сай постепенно приучали Габи спать отдельно, в соседней комнате, оборудованной под детскую, в компании одной из моих служанок.

Я сладко потянулась, предвкушая долгожданный отдых, и пошире распахнула окно, вдохнув свежий воздух полной грудью. Из сада теперь снова тянуло сыростью: приближался новый сезон дождей, а значит, скоро придется почти целыми днями сидеть запертыми в покоях или проводить время на общей веранде.

Оставив окно открытым, я бросила в колыбельку валявшуюся на кровати тряпичную куклу – ростом с Габи, щедрый подарок Изабель, и, усмехнувшись своим мыслям, укрыла ее пеленкой. Забравшись в постель и закрыв глаза, я некоторое время раздумывала о том, что напишу в следующем письме к дядюшке, а после незаметно для себя задремала.

Разбудило меня среди ночи странное чувство. Сладкий сон будто рукой сняло, и я некоторое время лежала в постели с тревожно колотящимся сердцем, малодушно боясь открыть глаза. Что меня разбудило? Звук? Движение? Я прислушалась к своим чувствам и будто бы уловила в комнате слабый шорох. Это, конечно, могла быть Сай: среди ночи либо одна, либо другая служанка приносили ко мне проснувшуюся Габи на кормление, но этот шорох казался слишком уж непривычным.

Все еще притворяясь, будто сплю, я осторожно приоткрыла веки, самую малость… И оцепенела от ужаса. В комнате находился человек – в скудном свете неполной луны он выглядел абсолютно черным. Поверх бедер повязка, как у бойцовых рабов, остальное тело полностью обнажено. Бритая голова также наводила на мысль о бойце или телохранителе, но ночью? В моей комнате?! При том, что наружная дверь закрыта изнутри на засов?

Однако еще больший ужас охватил меня, когда я заметила в правой руке незнакомца длинное узкое лезвие. Он сделал еще один шаг, вглядываясь в темноте в мое лицо, и приблизился – не ко мне, а к колыбели. Мои мысли беспорядочно заметались: как себя защитить? Никогда прежде я не держала в покоях оружие – зачем? Но теперь я сильно об этом жалела. Там, снаружи, в коридоре, наверняка караулят телохранители, но дверь заперта на засов, а между мной и дверью – этот ночной убийца… Даже если я закричу во все горло, он успеет вонзить в меня нож, от неожиданности проснется и вскрикнет Сай, заплачет перепуганная Габи, и тогда…

Я боялась дышать, лихорадочно размышляя, что делать. А убийца уже склонился над колыбелью и занес сверкнувшее в свете звезд острое лезвие…

В тот момент, когда он с силой опустил нож в колыбель, я взметнулась на кровати, будто птица, подхватив простыню, которой накрывалась в душные дни. От неожиданности убийца отпрянул, не издав ни звука, но я успела набросить простыню ему на лицо, и пока он барахтался в ней, пытаясь освободиться, я в два шага подскочила к каминной полке и, схватив тяжеленные бронзовые часы, размахнулась и изо всех сил запустила ими в его голову. Часы упали на пол с ужасающим грохотом и разлетелись на части, и следом за ними на пол рухнул незнакомец. Святые угодники, неужели у меня получилось?

Меня подмывало тут же броситься в детскую: шум крови в ушах не помешал мне услышать, что Сай проснулась, разбуженная грохотом. Но мне хватило здравомыслия вначале подбежать к двери, отодвинуть засов и позвать на помощь рабов-телохранителей.

Переполох учинился чрезвычайный. Габи, похоже, единственная из всех домочадцев не испугалась: я отобрала ее у помертвевшей от страха Сай и немедленно приложила к груди. Диего, всклокоченный и полуголый со сна, властным тоном отдавал распоряжения телохранителям: те скрутили бесчувственное тело нападавшего и выволокли прочь. Ким грозно сверкал черными глазами и пытался робкими прикосновениями успокоить хозяина, разбуженная Лей примчалась на переполох из своей комнаты и теперь утешала всхлипывающую Сай. Изабель куталась в расшитый шелком халат поверх газового пеньюара и гневно восклицала, что утром велит нещадно выпороть нерадивых рабов, чьей обязанностью было охранять сад.

Разошлись все лишь к рассвету. До восхода солнца я лежала без сна, сотрясаясь от нервной дрожи и прижимая к себе безмятежно спящую Габи, и размышляла о том, что неплохо было бы вернуть на окно спальни решетку…

А если бы в комнате, как когда-то прежде, был Джай, ничего подобного бы и вовсе не случилось.

На рассвете стражники сдергивают меня прямо с постели и велят быстро одеваться. На вопросы не отвечают, позволяют лишь наскоро умыться и кое-как натянуть одежду. Руки не сковывают, чем меня безмерно удивляют, зато под конвоем проводят сквозь частокол и ведут к господскому дому. По пути пытаюсь представить, что могло стрястись – сегодня не суббота, а в остальные дни господин Адальяро редко интересуется моей персоной, и уж тем паче настолько, чтобы вести в дом… Да и Вель едва ли отважилась бы вызвать меня к себе, и уж во всяком случае не с раннего утра…

Что же стряслось, дьявол их подери?

Меня ведут не в покои, а прямиком в подземелье, и в душу пронырливым ужом заползает липкий страх, холодным потом стекая между лопаток. Что я успел натворить, адово пламя?

В хорошо знакомой мне камере – пыточной затейника Хорхе – лежит голый человек, распятый на залитом кровью столе. Он яростно вращает белками глаз и что-то бессвязно мычит сквозь заткнутый в глотку кляп.

Хорхе скрещивает на груди руки и опирается плечом о деревянный шкаф с разложенными на полках инструментами. Грязные рукава закатаны до локтей, обнажая испачканные в крови предплечья: Хорхе совсем недавно усердно трудился. Здесь же, на удобном стуле с высокой спинкой сидит дон Диего в домашней одежде. Белая рубашка на груди расстегнута, кое-где на выбеленном хлопке видны кровавые брызги. На лице следы переутомления. Дон Диего тоже успел усердно потрудиться?

– Подойди ближе. Ты знаешь этого человека? – господин устало кивает в сторону пыточного стола.

Я с интересом вглядываюсь в искаженное болью лицо. С сомнением качаю головой и осторожно вынимаю изо рта пленника кляп. Он тут же начинает исторгать яростные проклятия на халиссийском.

– Ну что? Он тебе знаком? Это из твоих людей?

– Нет, – отвечаю уверенно. – Точно не из наших.

– Ты видел его когда-либо на Арене?

– Нет, – опять отвечаю я. – Да и едва ли он вообще был на Арене. Посмотрите, на нем почти нет шрамов… ну, хм, кроме свежих.

Бросаю косой взгляд на Хорхе. Тот возвращает мне многозначительный взгляд и самодовольно ухмыляется углом рта.

– Кто это? – решаюсь спросить.

– Хотел бы я знать! – раздраженно дергает плечом красавчик. – Сегодня ночью этот кусок дерьма влез в окно моей супруги и попытался убить мою дочь.

– Габи?!

Спазм сжимает мне горло, и я некоторое время таращусь на Диего Адальяро, не в силах даже вздохнуть. Что это я только что услышал?! На Вель и Габи совершено покушение?!

– Мою дочь зовут Габриэла Адальяро, и попрошу произносить ее имя с уважением, – сквозь зубы цедит красавчик. Хорхе при этих словах гаденько усмехается в прилизанные усы.

– Что с донной Вельданой и донной Габриэлой? Они живы?

– Живы, – снисходит до ответа Диего Адальяро. – Моя жена… хм… проявила недюжинную храбрость, защищая себя, но больше я не намерен рисковать ее жизнью и жизнью дочери. Так значит, ты никогда прежде его не видел?

– Нет, – беспомощно качаю головой. – Но кто мог желать им смерти?!

– Это мы еще выясним, – господин устало поднимается со стула и бросает через плечо Хорхе: – Продолжай. А ты, – он непередаваемым жестом абсолютной власти указывает на меня, – иди за мной.

Он ведет меня, как ни странно, в собственные покои. Кивком головы велит шавке Киму убраться, некоторое время мерит шагами спальню, а затем наливает из пузатого графина в два серебряных кубка рубиновое вино и один кубок передает мне. Я с удивлением принимаю господскую милость. Выпиваю тремя глотками, не пролив ни капли. Настоящее терпкое вино, какого я не пил уже очень давно, приятно согревает горло.

– Как я уже сказал, я больше не намерен рисковать жизнью супруги и дочери. За пределы поместья моя жена и шагу не ступит без надлежащей охраны. И отныне каждую ночь в детской будет находиться один из назначенных мною телохранителей. Ты будешь одним среди четырех.

Услышанное бьет под дых, на время лишает возможности втянуть в легкие воздух, а в голове проносятся мысли – комната Вель, запах женщины, широкая мягкая кровать, ее поцелуи… Все это пьянит похлеще вина, и я в смятении смотрю на господина.

– Э-э-э, – вновь обретя способность говорить, неуверенно ерошу короткие волосы на макушке, чтобы скрыть охватившее меня волнение. – А как же тренировки?

– Можешь возвращаться туда днем, – раздраженно отвечает Диего Адальяро и вновь наполняет мой кубок вином. – Для меня важнее безопасность жены и дочери, а не твои тренировки. Во всяком случае, ваши дежурства будут сменяться, ты не сможешь бодрствовать дни и ночи напролет.

– Значит, – осторожно уточняю я, – мне можно свободно проходить сквозь частокол? И находиться в поместье без конвоира? И без оков?

Красавчик делает несколько нервных шагов и вдруг подходит вплотную, вонзая мне в лицо испытующий взгляд черных холодных глаз.

– Может быть, я делаю глупость, и тебе нельзя доверять? Мне казалось, что ты не сможешь причинить зло своей госпоже и своей… моей дочери, – он запинается и на миг кривит губы в мучительной гримасе.

Я так же мучительно сглатываю и вдруг понимаю, что у меня начинают гореть уши. То ли от вина, то ли от образа Вель в ночной рубашке, то ли от странного, обнажающего потаенные чувства разговора между мной и красавчиком.

Он прав. Я бы не смог причинить зла ни женщине, ни ребенку… А уж тем паче своей женщине и своему ребенку.

– Вы можете мне доверять, господин, – говорю я и внезапно понимаю, что связываю сам себе руки этими словами. Ведь однажды мне придется нарушить это слово… – Со мной они будут в безопасности.

– И вот что, – не сводя с меня глаз, сенатор Адальяро буквально выдавливает из себя слова, будто омерзительных, скользких жаб. – Габриэле уже полгода. Госпоже Вельдане пора бы задуматься… о наследнике.

====== Глава 47. Отступление ======

До самого вечера я едва ли хоть отдаленно походила на разумного человека: весь день сидела на кровати, подобрав под себя ноги, пялилась в окно, вздрагивая даже от шороха листьев и дуновения ветерка, и ни на мгновение не могла отпустить от себя Габи.

Лей и Сай находились при мне безотрывно, в пустующей детской еще с ночи нес дозор телохранитель, но меня это не спасало: черный человек с длинным острым кинжалом вставал перед глазами, стоило мне лишь на миг прикрыть глаза.

Изабель приходила и уходила, что-то говорила мне, гладила по руке, совала под нос тарелку с фруктами и время от времени пыталась отобрать у меня хнычущую Габи, но сковавшее меня оцепенение мешало даже понять, чего от меня хотят. Приводила она и дона Сальвадоре, но тот вскоре ушел, не обнаружив на мне никаких увечий и приписав мое состояние сильному нервному потрясению. Пустить мне кровь я не позволила, зато в качестве уступки послушно выпила настойчиво рекомендованные горькие капли.

Диего в этот день не ездил в Сенат. На закате, когда мне стало чуточку лучше благодаря успокоительным отварам и расслабляющим массажам Лей, он пришел ко мне и присел на край кровати. Заметив, что я нервно покосилась на открытое окно, он положил руку мне на предплечье и сказал:

– Не беспокойся, Вельдана. Охрана в саду усилена, виновные в небрежности строго наказаны. Теперь в дом и муха не пролетит.

– Ты узнал, кто подослал к нам убийцу?

– Отчасти, – помрачнел Диего. – Мерзавец, похоже, и сам не знал имени заказчика, только то, что это была женщина.

– Женщина? Никакая женщина в Кастаделле не могла бы желать мне и Габи смерти! Или у тебя была невеста, которую ты бросил у алтаря?

– Ну что ты, милая, – Диего улыбнулся углом рта и приобнял меня за плечи, мимоходом пощекотав Габи животик. – Никаких других невест, кроме тебя, у меня никогда не было. Но ты ошибаешься, если думаешь, что никто не желает нам смерти. Помнишь, как мы с тобой обвели вокруг пальца Эстеллу ди Гальвез? Она не получила желаемого, хотя была уверена, что мы непременно спляшем под ее дудку. Губернатор отказался предъявлять ей обвинение за неимением доказательств и свидетелей, однако я делаю все возможное, чтобы жизнь не казалась ей слишком сладкой. Вероятно, это было моей ошибкой, и стоило оставить ее в покое.

– Но теперь-то ты можешь доказать ее вину, имея в руках живого свидетеля?

– Увы, он умер, – Диего виновато опустил голову. – Да и опознать ее он не смог бы: переговоры с ним вели подставные люди. Халиссиец этот прежде был циркачом, его выкупил из рабства еще подростком бродячий комедиант. После того, как на циркачей близ Кастаделлы напали разбойники, он остался один и долгое время мыкался в порту, промышляя воровством на прибывающих кораблях. Вот откуда его обезьянья ловкость. Его поймали на горячем и должны были отрубить обе руки, но двое незнакомцев внесли за него плату и освободили из темницы. Что ж, его выбору я бы не позавидовал: либо остаться без рук, либо стать детоубийцей и получить целый кошель монет серебром.

– Сложно поверить, что Эстелла могла дойти до такого, – я нервно затрясла головой, вспоминая нехороший взгляд, которым та одарила Габи на набережной. – Нужно быть чудовищем, чтобы подослать убийцу к ребенку!

– Порой мне кажется, что в нее вселился демон, – глаза Диего гневно сверкнули. – Но уж поверь, милая, я не успокоюсь, пока эта дрянь не ответит перед законом!

– А она, похоже, не успокоится, пока не найдет способа нам досадить!

– Вы будете в безопасности днем и ночью, – с уверенностью произнес он. – А теперь утешься: я оставлю тебя, но не одну.

Я удивленно проследила за тем, как мой муж поднялся с кровати, подошел к двери и впустил в комнату рослого человека. Встретившись с ним глазами, я обомлела: передо мной стоял Джай, опрятно одетый, с ножнами от кинжала на поясе – и без оков.

После покушения на Вель и Габи моя жизнь снова изменилась: одни сутки из четырех я провожу в поместье. Но внутренняя радость и ликование от близости к Вель в такие дни омрачается вынужденным бездельем и скукой. Тренировки, сколь бы рутинны и изнурительны они ни были, не дают телу расслабиться, держат мышцы в хорошей форме, а рассудок – сосредоточенным на цели, не позволяя ему погрузиться в отчаяние. Бессонные же ночи в поместье наполнены мучительным ничегонеделанием и полчищами тяжелых мыслей, от которых невозможно скрыться ни на мгновение. Чтобы отвлечься от них, прислушиваюсь к размеренному сопению маленькой девочки и – более ровному и глубокому – ее няньки. Иногда дыхание малышки сбивается и как будто замирает, и тогда меня охватывает тревога. Может ли младенец перестать дышать во сне? Надеюсь, что нет. И все же я время от времени бесшумно подхожу к детской кроватке и жду, смотрю, слушаю…

Порой Габи во сне улыбается и издает забавные звуки. Что ей снится в это время? Может ли вообще что-либо сниться младенцу? Я не помню снов детства. Иногда мне кажется, что и детство свое начинаю забывать.

Днем всегда легче, чем ночью. По крайней мере, дни наполнены хоть каким-то действием. Я могу видеть, как маленькая девочка пытается ухватиться цепкими ручками за перекладину кроватки и подняться, опираясь на кривоватые, пухлые ножки. В такие моменты она смотрит на меня с победной улыбкой овеянного славой полководца, и – видят боги земные и небесные! – я чувствую гордость. В этом ребенке есть частичка меня, а значит, должна быть и воля к победе.

Мне позволено видеть, как Вель кормит свое дитя. Иногда мне выпадает честь даже подержать спеленутую батистом и кружевами Габи, пока мы собираемся на прогулку. Она недовольно кряхтит, краснеет от натуги и всеми силами пытается высвободиться из своих пут, и тут я с ней полностью солидарен. Мне тоже не нравится, когда на руки надевают оковы. Она смотрит на меня с упрямой надеждой в доверчивых серых глазах, а я могу лишь выразить ей молчаливое сочувствие. Ничего, маленькая Габи, придет час, и ты из беспомощного младенца превратишься в девицу, которая сумеет за себя постоять… Я в этом уверен.

Прогулки случаются нечасто из-за начавшегося сезона дождей, но я благодарен судьбе за любую возможность хоть ненадолго оказаться вне замкнутого пространства. Обычно мне приходится держаться позади чинной процессии: Вель с нелепой тележкой, иногда в компании донны Лауры с такой же тележкой, из которой ее упрямый паренек все время норовит выбраться – боюсь, на его месте я делал бы то же самое, – Лей или Сай и служанки донны Эскудеро, а также рабов-телохранителей. Почти каждая прогулка приносит не только удовольствие, но и пользу. На улицах богатых кварталов Кастаделлы, как правило, всегда спокойно, зато я могу видеть, с кем общается Вель, как выглядит тот или иной благородный дон, а после исподволь выспросить у нее в непринужденной беседе обо всех этих чиновниках, промышленниках и торговцах и о том, какие мысли обитают в их головах.

Но больше всего я радуюсь, когда Вель, обычно прогуливаясь без своей подруги, решает спуститься к морю. У моря я чувствую себя… свободным. И Вель, кажется, тоже. Я вижу, каким счастьем озаряется ее лицо, когда она сбрасывает обувь и идет по спрессованному мокрому песку босиком. Набегающие на берег волны отягощают влагой подол ее многочисленных юбок, но она словно не замечает этого, подставляет лицо ветру и улыбается своим мыслям. В такие мгновения у меня перехватывает дыхание, и мне хочется запечатлеть ее образ надолго в своей памяти.

Несколько раз мне удается выпросить кусочек свободы и для Габи: путы из пеленок остаются в тележке, а девочка в одной короткой рубашонке перебирается ко мне в руки. Я захожу по колени в море и окунаю Габи в теплые легкие волны. Девочка барабанит ножками по воде и громко визжит от восторга, и мне тоже хочется смеяться: искреннее детское счастье заразительно. Воспоминаний обычно хватает на последующие три дня до новой встречи.

Все было бы, пожалуй, даже очень хорошо, если бы в мозгу не засел последний разговор с Диего Адальяро. Ему нужен наследник. Чего уж греха таить – мне он нужен тоже. Но я не представляю, как подступиться к Вель с подобными намерениями. В моем присутствии она ведет себя всегда доброжелательно и учтиво, но в ее глазах я не вижу того призыва, что дал бы мне надежду на большее… Ночью она уходит в свою спальню, а мне по долгу службы приходится оставаться в детской, на страже безопасности маленькой донны Адальяро.

Этой ночью все происходит так же, как и всегда. Вель кормит Габи на ночь и отдает Лей. Та укладывает девочку в кроватку, поет ей колыбельную и дожидается, пока малышка уснет. А затем засыпает сама: мое присутствие нисколько ее не беспокоит. Да я и сам понимаю, что здесь я что-то вроде бессловесной мебели.

Среди ночи девочка просыпается: я улавливаю, как меняется ритм ее дыхания. Она пытается тихо разговаривать на своем детском языке – столь тихо, что глубоко спящая Лей ее не слышит. Некоторое время я колеблюсь, но все же подхожу ближе и осторожно, чтобы не напугать ребенка в темноте, склоняюсь над кроваткой. Габи улыбается во весь рот с четырьмя крохотными зубками и активно сучит спеленутыми ножками. Мне кажется, она меня узнает. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

Я сую руку в кроватку и понимаю, что кроха обмочилась. Неуверенно смотрю на Лей – уставшая за день служанка спит так крепко, что будить ее не поднимается рука. На столике рядом с кроваткой стоит заготовленная миска с чистой водой и стопка выстиранных, выглаженных тряпок. Я расстилаю одну их них, разворачиваю младенца и перекладываю на стол. Девочка радостно дрыгает ручками и ножками, и вымыть ее как следует оказывается непростой задачей. А уж спеленать – и подавно… Я просто оборачиваю ее под мышками сухой пеленкой и вместо того, чтобы положить обратно в кроватку, хожу с ней по комнате. Склоняю голову к детской макушке и вдыхаю запах – чистый, яркий, странно завораживающий, чем-то напоминающий запах Вель. Габи уворачивается и пребольно хватает меня крепкими пальчиками за нос. Я тихо фыркаю ей в руку, а она заливисто смеется. Чудеса.