Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"

Автор книги: Светлана Бернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 64 страниц)

Все, чего я хотел – отомстить мерзавцу Вильхельмо. За унижения, за бывших братьев, превращенных в диких животных, за отчаянные крики Аро.

Не получилось даже этого.

Зачем она заглядывает мне в глаза? Зачем хочет моих оправданий? Мое будущее известно: боль и смерть.

Пусть просто оставит меня в покое.

Обнимаю тебя – обесчувствела ночь,

Наползая на мир из-за Серой горы.

Я хотела понять, я пыталась помочь,

Но ты сам выводишь меня из игры.

Скади, Кельтская

Озябшая кожа напомнила о том, сколько времени я провела в остывшей ванне. Но шевелиться не хотелось вовсе. Лежать бы так и дольше, до скончания времен, вот только Сай постучала в дверь и передала напоминание от мужа, что он устал ждать меня.

Она помогла мне одеться: не в платье, а в кружевную ночную рубашку и расшитый шелком халат – подарок Диего. Собравшись с духом, я преодолела несколько шагов до соседних покоев и обреченно постучала в дверь.

В комнате витала приторная смесь ароматов от курильниц с благовониями, из-за которых почти сразу закружилась голова.

– Я заждался, – Диего старался улыбаться, но нотку недовольства в его голосе я уловила. – Ты прекрасно выглядишь.

Он увлек меня к кровати, усадил среди мягких подушек и подал высокий серебряный кубок.

– Выпей.

– Что это? – я с опаской поднесла чашу к губам. Запах показался непривычным.

– Настой горной травы с медом и пряностями. Попробуй, тебе понравится.

– Я не хочу пить.

Он мягко, но настойчиво перехватил мое запястье.

– Выпей, это расслабит тебя.

Поколебавшись, я все же пригубила вяжущую жидкость – сладость меда и незнакомый состав специй заглушали едва заметную горечь. По телу тотчас разлилось тепло, словно я хлебнула молодого эля. Впрочем, хмеля в напитке не ощущалось. Искоса наблюдая за мной, Диего улыбнулся, взял из моих рук кубок и тоже сделал глоток.

Голову словно заволокло липким туманом, в груди разлился жар, сердце забилось чаще. Прислушиваясь к ощущениям, я открыла было рот – спросить у Диего, не чувствует ли он того же, – но его порывистый поцелуй не дал словам вырваться наружу.

Внутри все смешалось. Не то чтобы мне были неприятны ласки мужа, но на сердце все еще давила обида из-за Джая. Не выходило из головы, что он сейчас мучается в холодном сыром подземелье, голый, закованный в цепи. Диего знал наверняка, что это ранит меня, и все же предпочел настоять на столь жестоком наказании. Кроме того, я все еще сердилась на него за гнусные предложения.

Пальцы мужа невзначай пробрались под складки одежды, а я не могла взять в толк, чего он хочет от меня. Сам ведь сказал, что…

Внезапно я всем телом ощутила чье-то присутствие. Вырвавшись из настойчивых объятий Диего, я увидела Кима и красивую смуглокожую рабыню. Иногда я встречала ее в коридорах поместья или в саду, но никогда не заговаривала с ней. Ким целовал эту девушку так же страстно и самозабвенно, как только что пытался целовать меня мой муж!

Губы сами собой приоткрылись для гневного окрика, но ладонь Диего зажала мне рот.

– Тихо, – от его дыхания волосы шевельнулись над ухом, – я просил всего лишь смотреть.

Он откинулся на подушки и увлек меня за собой. Его рука забралась мне в ворот рубашки и нащупала грудь. С ласками мужа я еще могла бы смириться, но не в присутствии же рабов! Взгляд, будто назло, выхватил Кима: тот уже освобождал рабыню от легкой одежды, его ладони мягко прошлись по идеально круглой груди девушки, заскользили по изгибам ее тела…

Зажмурившись, чтобы не видеть немыслимого разврата, я вывернулась из хватки Диего и зашипела:

– Зачем?! Чего ты этим добиваешься?!

– Ты обещала смотреть, – Диего сгреб меня за волосы на затылке, повернул голову обратно и зашептал в ухо: – Посмотри, как он двигается. Послушай, как она стонет. Неужели ты не хочешь быть на ее месте?

В этот миг я хотела лишь одного – немедленно провалиться сквозь землю. Смотреть на два извивающихся тела, осознавая, что все это представление устроено, чтобы распалить во мне страсть к рабу, было до тошноты противно. Настолько же опротивели слишком откровенные прикосновения Диего. Тело сжалось в комок, локтями я пыталась закрыть грудь от настойчивых ласк, из глаз покатились слезы. Как только я зажмуривалась или пыталась отвернуться, он сердился, хватал меня за волосы и твердил, чтобы я смотрела.

Когда Ким затолкал свой торчащий мужской корень рабыне в рот, я едва успела прижать ко рту ладонь и стрелой вылетела в уборную. К счастью, стошнило меня не на постель, а все-таки в раковину, иначе я бы вызвала у Диего не только гнев, но и отвращение.

Муж возник за спиной неслышной тенью. Пока я откашливалась и полоскала рот, он безмолвно наблюдал за мной. Восстановив дыхание и в который раз умывшись, я хрипло пробормотала:

– Диего, отпусти меня. Прошу.

– Иди. Продолжим завтра.

– Нет! – я замотала головой. – Нет! Я не смогу.

– Сейчас я не буду с тобой препираться. Поговорим утром.

А ведь и правда: чем дольше я буду спорить, тем дольше буду находиться в его покоях, где даже пропитанный благовониями воздух вызывал дурноту. Наскоро пожелав мужу спокойной ночи, я выбежала в коридор и в несколько шагов оказалась перед своей дверью.

Молчаливые рабы по-прежнему несли караул у моих покоев, хотя Джая уже не было внутри. Значит, стерегли меня по приказу хозяев? Выходит, я здесь все-таки бесправная пленница? Рабыня, как та несчастная девушка, которую на потеху господину сейчас бесстыдно пользовал Ким?

Захлопнув за собой дверь, я сползла по ней спиной, уткнулась лицом в колени и разрыдалась. Вот тебе и сказка. Вот тебе и красивый жених. Вот тебе и любовь вместе со счастьем до гроба…

Свежее воспоминание всколыхнуло душу взмахом легких крыльев: точно так же, сидя у двери, я плакала в первую брачную ночь, только тогда рядом был Джай. Будто вернувшись в то время, я наяву ощутила прикосновение теплого мужского плеча к своему плечу. Тогда он отнес меня на кровать, остался рядом, говорил со мной…

Джай.

Я с такой силой ударила кулаками по деревянным половицам, что отбила себе костяшки пальцев. Боль привела меня в чувство и заставила вскочить на ноги. Нет уж, я им не рабыня! Я жена сенатора Диего Адальяро, и я не позволю обращаться с собой, как с бесправной вещью! Они не смеют указывать мне, с кем спать и от кого рожать детей! Они не смеют издеваться над моим рабом и держать его в подземелье!

Поплотнее запахнув халат, я непослушными пальцами зажгла фитиль в лампе и решительно вышла в коридор.

– Ступайте за мной, – бросила я рабам так властно и холодно, как только сумела. – Оба.

Не замедляя шага, краем глаза увидела, что рабы неуверенно переглянулись. Но если они и получили приказ затолкать меня в комнату, если я вздумаю выйти, то выполнить его не посмели и послушно потащились за мной.

Уже знакомой дорогой я спустилась в подземелье – рабы, караулившие там, не стали препятствовать – и быстро нашла нужную дверь. Она была заперта лишь на засов, замок вешать Хорхе не посчитал нужным. Отперев дверь, я зажгла настенную лампу – узнику даже света не оставили! – и заметила, как прищурились и заморгали глаза подвешенного на цепях Джая.

– Освободите его, быстро!

Снять цепи со вделанных в стену крюков не составило труда, а вот ключей от самих оков ни у кого не оказалось. Возможно, они у Хорхе. Ну ничего, ночь можно и потерпеть, а рано утром я первым делом разыщу управляющего и потребую ключи.

Джай едва держался на ногах, но рослые, крепкие рабы с легкостью отволокли его наверх. По моему распоряжению его уложили лицом вниз на кровать. Оковы мешали, и найти хоть сколько-нибудь удобное положение для Джая оказалось непросто, а сам он скорее напоминал безвольную куклу и вовсе не собирался мне помогать.

Если бы я знала, что его удастся освободить так легко, ни за что не позволила бы ему столько мучиться!

Рабы продолжали стоять за спиной и только раздражали. Хотелось прикрикнуть на них, чтобы катились прочь, но я осеклась на полуслове. В конце концов, в чем они виноваты? Разве они по собственной воле стали моими тюремщиками?

Неужели я все-таки превращаюсь в типичную рабовладелицу-южанку?

Отогнав от себя неприятную мысль, я раздала рабам по грозди винограда из вазы и строго, но без неприязни велела возвращаться в коридор. И уж теперь смогла заняться Джаем как полагается.

Он вел себя как упрямый ребенок. С большим трудом мне удалось напоить его морсом, придерживая голову, словно младенцу. Попыталась скормить ему несколько виноградин, но он плотно сжал губы и отвернулся в молчаливом протесте. Сдаваться я не собиралась: набрала в медный таз для умывания свежей, еще теплой воды и вновь хорошенько прошлась по исполосованному плетью телу. Целебной мази пока хватало; неторопливо и осторожно я смазала каждую ссадину, каждый свежий рубец. Красивое, сильное тело беспомощной грудой валялось на постели, заставляя сердце сжиматься от жалости. Я бездумно провела пальцами по изгибу спины вдоль позвоночника. Это прикосновение заставило его вздрогнуть, словно от удара хлыстом.

– Зачем? – повторила я в пустоту.

Ответом мне стало молчание.

Я не могла бы сказать, сколько времени просидела у постели избитого Джая, погруженная в безрадостные думы. Очнулась лишь тогда, когда из распахнутого окна повеяло ночной свежестью. Вздохнув, я накрыла страдальца простыней, погасила лампу и ушла к себе. Запирать его не стала – к чему? Если он вдруг взбесится и захочет убить меня, как перед тем хотел убить Вильхельмо, едва ли это будет худшей судьбой, чем та, что ждет меня впереди.

Полная луна заглянула в окно: стояла уже глубокая ночь. Безмерно уставшая, я свернулась калачиком на кровати, обняла руками колени и заплакала.

Обида не давала свободно дышать. Обида на родителей, которые не пожалели единственной дочери и обрекли ее на жизнь в чужой стране с дикими обычаями. Обида на дядю с тетей, которые не потрудились убедиться в том, что отдают меня замуж за порядочного человека. Обида на вероломных Адальяро со всеми саллидианцами вместе взятыми. На Джая с его твердолобостью и упрямством.

Красивая сказка обернулась кошмаром. Мой муж не может иметь детей и заставляет рожать их от другого мужчины. От раба, который на моих глазах занимался развратом с рабыней, изображавшей плотскую страсть. Меня держат взаперти в собственной комнате, издеваются над человеком, которого я хотела защитить.

Есть ли в этом мире хоть что-то хорошее?

====== Глава 11. Бунт ======

Я в ловушке, меня прижали к стене,

И я не вижу ни решения, ни выхода…

Muse, Pressure

Я давно не верю в богов. Ни в северных, ни в южных, ни в каких-либо других. Если бы кто-то из них существовал, то не допустил бы того, что происходит на земле. Не допустил бы несправедливости.

Все это сказки для простачков. На деле никто никому не нужен, каждый сам за себя. Моей молитвой стал удар кулака. Моей исповедью – хруст вражеских костей. Моим богом – сама смерть.

Но и этот бог подвел меня.

Смерти я не боюсь, готов к ней уже давно. А теперь, когда утрачен последний смысл существования, жду с нетерпением. Им полагалось убить меня после нападения на Вильхельмо. Но они не сделали этого – почему?

Я мог бы сдохнуть сам, если бы обо мне позабыли на несколько дней в том подземелье. Без воды и еды. Но туда опять принесло девчонку. Почему она вцепилась в меня? Лишь продлевает агонию и без того мертвого тела.

Мертвого? Как бы не так. Тело требует свое. Сначала не смог сдержаться и хлебал воду из ее рук: стремление тела выжить – сильнее воли. Теперь вода норовит выйти, а чтобы попасть в отхожее место, надо пройти через спальню хозяйки. Ночью. Гремя кандалами. А она предупреждала, что у нее чуткий сон.

Некоторое время борюсь с потребностями тела, но наступает предел. Хрен бы тут думать о смерти, скорее – как не обоссаться прямо в постели.

Делать нечего, приходится вставать. Неуклюже: спину пронзает болью, кандалы цепляются за подушку. Каждый шаг разносит по комнате лязг цепей. Толкаю дверь – не заперто. Пытаюсь идти тихо, но звон металла в тишине ночи кажется оглушительным. Слышу шорох и тихий вскрик: госпожа испуганно вскакивает на кровати.

Надо бы объясниться, но я отворачиваюсь и иду прямиком к цели. Почему она вообще ночует здесь одна? Ведь она замужем всего ничего. Неужели красавчик совсем не старается в постели?

Впрочем, мне что за дело?

Зов тела удовлетворен, наступает облегчение. Опять не могу удержаться: открываю заслонку у каменной ванны, подставляю теплой струе руки, а потом и голову. Жадно пью, хотя вода теплая и отдает металлом. Опускаю заслонку; ощущаю, как тонкие струйки стекают с головы на грудь и спину. Закрываю глаза, ловлю дуновение ночного ветерка на мокром лице.

Чувствую голод. Вспоминаю, что на столе у кровати стоит ваза с фруктами – девчонка принесла, пыталась накормить.

Зачем?

Разбитые губы растягиваются в дурацкой, неуместной улыбке.

Все-таки есть в этом мире что-то хорошее. У меня есть желания. Я все еще жив.

Сбрось свою защиту – я поднимаю свой флаг,

Это война безнадежна, нам нужно прекратить ее…

Christina Aguilera, Cease Fire

Ночью мне почти не спалось. Стоило мне смежить веки, как перед глазами вставала отвратительная картина – извивающиеся голые тела Кима и смуглокожей рабыни, и к горлу вновь подступала тошнота. Перевернувшись на другой бок и сомкнув ресницы, я видела, как на Арене умирают окровавленные мужчины, как похотливый наглец Хорхе ставит на колени худенькую Сай, как удары хлыста один за другим ложатся на разодранную в клочья спину Джая.

Провалившись в тревожный сон, я вдруг подскочила как ошпаренная: в спальне раздался жуткий грохот. Поморгав, различила в темноте Джая. Он замер, глядя на меня; в тусклом свете луны пугающе блеснули его глаза. В тяжелой со сна голове вспыхнула мысль: он хочет меня убить. Но оказалось, ему всего лишь понадобилось в уборную.

После этого я еще долго не могла заснуть. Сначала вслушивалась в плеск воды за стеной купальни. Потом Джай прогрохотал обратно, затворил за собой дверь. Цепи звенели еще некоторое время: мне показалось, что они звякнули о металлическую вазу. Соизволил немного поесть? Затаив дыхание, я ждала, пока звуки стихнут.

Сон сморил меня лишь к утру, а мгновением позже в спальне раздался негромкий стук.

Я со стоном сползла с кровати, завернулась в халат и босиком прошлепала к двери.

– Госпожа? – встревоженная Сай подняла на меня темные глаза. – Простите, я разбудила вас?

Из-за ее плеча выглянула Лей.

– Входите, – вздохнула я.

Впустив девушек, я торопливо задвинула засов.

– Что там? – обратилась я к Сай. – Переполох?

– Господин Хорхе обнаружил утром, что вашего раба нет в подземелье, – торопливо зашептала Сай. – И тотчас доложил об этом хозяйке. Донна крепко сердилась.

Я поморщилась. Похоже, завтрак не сулит ничего хорошего. Что ж, готовимся к противостоянию.

Вдвоем девушки управились со мной быстро: Лей оказалась не менее расторопной служанкой, чем Сай. Перед уходом я заглянула в комнату Джая: он еще спал, отвернувшись к стене и подложив под подушку закованные в кандалы руки. Я тихонько поманила Лей и шепнула:

– Когда проснется, постучись к нему и скажи, что я велела обработать его раны.

В глазах рабыни мелькнул испуг, но перечить она не посмела. Я наскоро объяснила ей, какую мазь следует использовать.

– Закройся изнутри и не открывай никому, пока я не постучу вот так, – я тихо продемонстрировала последовательность стуков. – И помни, что твоя хозяйка – это я, а не донна Изабель или дон Диего.

– Я помню, госпожа, – Лей низко поклонилась мне.

К завтраку я спускалась, стараясь изобразить на лице невозмутимость и достоинство. В конце концов, меня воспитывали как леди, а леди обязана стойко сносить невзгоды. Приблизившись к столовой, услышала приглушенные голоса и остановилась. Подслушивание чужих разговоров не входило в число добродетелей благородной леди, однако я простила себе эту маленькую вольность. Важнее было знать, что обо мне говорят.

– …дикая. Ее в монастыре, что ли, воспитывали? – возмущался Диего.

– Север – один сплошной монастырь. Я вообще удивляюсь, как они там умудряются размножаться, – послышался слегка раздраженный голос Изабель.

Я сердито сложила руки на груди.

– Ты поил ее отваром?

– Разумеется. Но она выблевала все, прежде чем он успел подействовать.

Слова Диего заставили меня насторожиться. Вчерашний напиток призван был что-то сделать со мной?

– Тебе следует действовать деликатней, иначе ты ее окончательно отпугнешь, – недовольно проворчала Изабель. – И где только запропастилась эта девчонка? Завтрак стынет.

– Куда уж деликатней? Я просил ее всего лишь посмотреть.

– Может быть, ей не нравится Ким?

– Что в нем может не нравиться? Ей нравлюсь я, а он похож на меня.

– Ты – не он, и девочка это прекрасно понимает. Не могу сказать, что я не ценю ее вкус.

– Однако она строптива. Опять нянчится с этим своим рабом. А ведь я ей ясно сказал, что он должен понести наказание. Почему она из моих покоев прямиком пошла нарушать мой приказ?

– Оставь ей этого раба, дорогой, иначе она совсем озлобится. Пусть развлекается, от тебя не убудет. Глядишь, к вечеру смягчится. Во что бы то ни стало надо ее уговорить, ты ведь понимаешь?

– Понимаю.

Выслушивать всю эту грязь о себе дальше не было никакого желания, поэтому я толкнула дверь и как ни в чем не бывало вошла в столовую. Диего и Изабель притихли, свекровь умудрилась выдавить из себя приветливую улыбку.

– Доброе утро, дорогая. Как спалось? – проворковала она.

В ответ на столь невинное приветствие во мне немедленно закипел гнев. Лукавить я больше не собиралась.

– И вам доброе утро. А спалось мне плохо.

– Ах, как жаль, – Изабель притворно погрустнела. – Что же тебе мешало?

– О, мне мешало многое, – я принялась намазывать розовым джемом свежеиспеченную булочку. – Вначале представление, устроенное в комнате моего мужа. Потом – цепи моего раба.

– Разве твой раб не в подземелье? – Изабель весьма правдоподобно изобразила удивление.

– Вы прекрасно знаете, что нет. Я забрала его. Но на нем кандалы, и ночью они гремят и мешают спать.

– Потому что строптивому рабу не место в покоях хозяйки! – сердито рявкнул Диего, даже не пытаясь притворяться любезным.

– Хорхе не приходил? – я невозмутимо откусила от булочки и отпила восхитительного кофе. – Мне нужны ключи от оков.

– Ты не снимешь с него кандалы, – зашипел Диего, повернувшись ко мне всем телом. – Если ты не вернешь его в подземелье, я собственноручно перережу ему глотку.

– Только попробуй, – гнев затмил мне глаза, и я направила на мужа зазубренный столовый нож, – и больше никогда не увидишь меня в своей спальне.

– Это мы еще…

– Дети, не ссорьтесь! – повысила голос Изабель и звонко постучала ложечкой по молочнику. – Угрозами вы ничего друг от друга не добьетесь. Вельдана, ты должна понимать, что Диего заботится о тебе. Твой раб в самом деле строптив и опасен, ему не место в твоих покоях.

– Он избит до полусмерти и вовсе не опасен, – возразила я, стараясь дышать глубже.

– Он избит не просто так, если ты помнишь. Он напал на благородного дона. Кто помешает ему точно так же напасть на тебя?

– Он не станет нападать на меня, – удивительно, что приходится объяснять очевидное. – Я не относилась к нему плохо, в отличие от Вильхельмо.

– Разве дон Верреро относился к нему плохо? – искренне изумилась Изабель. – Твой раб выглядит откормленным, как боров перед забоем. Руки-ноги на месте, глаза целы, даже зубы не выбиты.

Мне стало противно. Выходит, в мое отсутствие Джаю даже в рот заглядывали?

– Его заставляли убивать людей на потеху другим. Его хотели живьем разорвать на части!

Они и правда не понимают? Как же мне жить дальше бок о бок с этими людьми?

– Это бойцовый раб, – с ангельским выражением на лице возразила Изабель. – Ему и полагалось умереть на Арене, разве нет?

Я закатила глаза.

– Мне нужен ключ от оков.

– Вельдана, это опасно, – забеспокоилась Изабель. – Давай договоримся так: можешь оставить раба у себя до тех пор, пока он не очухается, но пусть остается в кандалах. А ты, в свою очередь… будь благосклонна к маленьким просьбам Диего.

– Маленьким просьбам?! – я вспыхнула и поднялась с места. – Да вы знаете, на что мне пришлось смотреть вчера вечером?

Теперь глаза закатила Изабель, а Диего швырнул на стол вилку и вскочил так резко, что опрокинул стул.

– Что ты строишь из себя святошу?!

– Де-е-ети, – простонала свекровь. – Вас надо на денек развести по разным углам. Если вы будете так ссориться за завтраком, обедом и ужином, у меня скоро случится несварение. Вельдана, пойдем-ка со мной, нам принесут завтрак в беседку. А ты, Диего, остынь пока и вспомни о манерах. Не забывай, что твоя жена – леди, а не рабыня, на которую можно кричать.

Тонкий запах цветочных духов ударил в ноздри, когда Изабель подхватила меня под руку и вывела из столовой. Ее голос мягко струился мне в уши:

– Ты, разумеется, во многом права, дорогая. Но Диего должен ехать в Сенат, а ты его сердишь. Он теперь весь день будет не в духе. А ведь к вечеру вам надо помириться, непременно. Знаешь главное правило семейной жизни? Муж и жена могут дуться друг на друга сколько угодно, но обязательно мириться вечером в постели.

Даже в дурном сне не могло бы присниться такое: Изабель и правда считала, что мы с Диего можем помириться в постели? Да она в своем уме?

Словно услышав мои мысли, она продолжала:

– Нет, я не полоумная и знаю, что говорю. Диего не может иметь детей, но он все же мужчина и не чужд плотских желаний. Просто иногда для гармонии между супругами нужен кто-то третий.

– Мне не нужен, – упрямо повторила я. – Я могу принять Диего и таким.

– На мне лежит ответственность за род Адальяро, – Изабель горделиво вздернула подбородок. – Тебе придется родить детей, так или иначе.

– Вы с Диего, – я сглотнула, – пойдете на то, чтобы ваш раб взял меня силой?

– Никто не желает насилия, дорогая Вельдана, – поморщилась свекровь.

Однако она не сказала о том, что насилия не будет! От этой мысли по спине пробежал холодок, несмотря на припекающее с утра солнце.

– Вам стоит уладить этот вопрос полюбовно. Компромисс – основа брака, запомни это. Будь покладистой, моя дорогая, и Диего… поверь, он тоже пойдет тебе на уступки.

В Изабель словно скрывалось неуловимое колдовство: страшные вещи в ее устах незаметно, исподволь начинали казаться некрасивой, чудовищной, но все же правдой. Ласковый тембр ее голоса странным образом успокаивал взвинченные нервы, и к концу прогулки мой гнев поутих. Она права: если я поддамся на уговоры Диего и буду вести себя послушно в его покоях, то мне, может быть, позволят оставить Джая и вернут ключ от оков.

Вернувшись к себе, я первым делом заглянула в его комнату. Джай стоял у окна и медленно, нехотя повернул голову на звук моих шагов. Ему так и не вернули разорванную одежду, оставив лишь в грязной набедренной повязке. Обнаженный, с израненным телом, закованный в кандалы, тем не менее он совсем не выглядел униженным или сломленным.

– Рада видеть, что ты встал, – я приветливо улыбнулась, подходя ближе. – Тебе уже лучше?

Он молчал, не сводя с меня холодного взгляда. Неуютное чувство заползло внутрь, но я попыталась его заглушить.

– Ты поел? – Я скосила глаза на пустую тарелку. – Очень хорошо. Так ты поправишься быстрее.

– И что дальше? – глухой голос заставил меня вздрогнуть.

Я растерянно приподняла плечи. Улыбка сползла с лица, губы разомкнулись, будто знали ответ, но сказать мне было нечего. Глупо, очень глупо с моей стороны. А Джай, будто в насмешку, сузил глаза и презрительно искривил рот.

– Я не знаю, что дальше, – изворачиваться не было смысла. Пальцы пробежались по холодным оковам. – Я хотела это снять, но мне не позволили. Ты хотел убить дона Вильхельмо, и они…

– И они думают, что я сверну тебе шею, – продолжил он за меня. – Хотел бы убить – оковы не стали бы помехой.

Я вздохнула.

– Они наказывают не тебя, поверь. Они наказывают меня.

– Да что ты говоришь! – он злобно потряс передо мной цепями. – А это почему-то на моих руках.

Его слова отдавали горечью, но разве была в его положении моя вина?

– Я здесь ни при чем.

– Ну разумеется, – его слова сочились ядом и жгли больно, словно соком ядовитого плюща. – Ты ни при чем. Ты добрая хозяйка. Ты не бьешь плетью. Твои руки нежны. Твои слова ласковы. Но какой от этого толк? Я все еще в клетке, все еще в цепях, и с меня снова спустили шкуру.

Обида наполнила глаза слезами. Но Джай продолжал стегать меня словами, будто хлыстом:

– А может, тебе просто нравится меня ощупывать? – губы Джая искривились в злой гримасе. – И для этого Хорхе так расстарался надо мной?

Я задохнулась от такой наглости.

– Как ты можешь? Я заботилась о тебе! Я спасла тебя от смерти! Я хотела тебя вылечить! Я дала тебе свободу! И как ты ею распорядился?!

– Свободу! – он шагнул ближе, звякнув цепями, и я испуганно отступила. – Мне любопытно: ты и правда верила, что это возможно? Или тебе просто нравится выглядеть спасительницей в собственных глазах?

Вот теперь совсем не хотелось делать для него что-то хорошее. Пусть сам себя спасает, сам лечит и сам о себе заботится.

Не ответив ни слова, я стрелой вылетела из его комнаты, хлопнула дверью, упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и зарыдала.

Но даже забыться в слезах было непросто: Джай, подобно раненому волку, ходил по своей комнате из угла в угол и гремел кандалами. Дождавшись, пока удушающие спазмы утихнут, я вытерла мокрое лицо, взяла корзину с шитьем и вышла наружу. Лучше уж сидеть в саду, вдыхая аромат цветов и наслаждаясь щебетом птиц, чем слушать метания загнанного зверя.

Шаг, еще один, и еще. Семь шагов в одну сторону и семь в обратную. Морщусь от боли: констебли били добротно, со знанием дела. Ничего не сломано, но ощущения – будто внутри месиво из мяса и костей. Спасибо, что нос и зубы остались целы.

Хорхе со своей плетью – мальчишка против них. Разодранная на спине кожа горит огнем, но это всего лишь плеть, и даже без мелких зазубрин на конце, как у Вильхельмо.

Вильхельмо, чертов ублюдок. Как же я сплоховал? Дни безделья в клетке у девчонки плохо сказались на реакциях тела. Его телохранители оказались проворней.

А теперь снова клетка.

Когда же я сдохну? Эй вы, там, в гребаном пекле, кто из вас должен был закончить мои дни на земле? Вы там упились до беспамятства, что ли?

И снова семь шагов, упираюсь лбом в стену. В подземелье было хотя бы прохладно, а тут даже стены нагреты, как в преисподней. Проклятый юг, провалился бы ты.

Дергаю плечом и замираю от злобных укусов боли: храбрись-не храбрись, а спине приходится несладко. Может, и зря прогнал девчонку. Сейчас бы лежал на постели мордой вниз, а ее пальцы прикасались бы к спине. Она всегда делает это так, словно дразнит.

И зачем сорвал на ней злость? Будто это она толкала меня к ублюдку Вильхельмо.

Семь шагов. Пальцы сжимают раскаленные солнцем прутья решетки. На левой руке безымянный и мизинец распухли и плохо сгибаются – не сломаны ли?

Слезы в ее глазах раздражают до одури. Борец за свободу, пекло ее дери. Да она хуже всех их вместе взятых. Те хотя бы не притворяются добренькими, а сразу показывают свое нутро. Не дают гребаной надежды. Надежды на то, чему не суждено сбыться.

Та, другая, тоже притворялась ласковой. Содрогаюсь, вспоминая: прикованный и беспомощный, лежу на столе. Тонкие пальцы гладят соски, ласкают, возбуждают. А затем протыкают кожу насквозь длинными острыми спицами, раскаленными на огне. Корчусь от боли, а она умащивает член липкой гадостью, которая жжется и заставляет пульсировать кровь. Хочешь-не хочешь, а затвердеет. Садится сверху, как на жеребца, и натягивает цепи, перекрывая дыхание и вышибая из меня дух.

Трясу головой, прогоняю видение. Нет, больше нет.

Эта на нее не похожа. Совсем еще девчонка.

Тепло рук в холодном подземелье. Прикосновения пальцев, от которых хочется стонать и просить не останавливаться.

Зачем наорал на нее? Наивная дурочка. Может, она и правда верила, что я отправлюсь на север. Вот только меня там не ждут.

Семь шагов до стены, пальцы царапают теплую известь. Эта клетка сведет меня с ума. Беру правее, ладонь скользит по дереву, толкаю дверь. Не заперто.

Госпожи нет. Нет уже долго. Кровать убрана, а я стою и пялюсь на нее, как безумец, увидевший призрака.

Зачем прогнал? Ласковые пальцы на моих плечах. Сейчас бы спину не жгло адским огнем.

Купальня свободна – резвись, сколько хочешь. Вот только в кандалах не очень-то и поплещешься.

Я тронулся рассудком или просто болен?

Выхожу в комнату госпожи, долго смотрю в распахнутое окно. Вот она, свобода. Так близко – возьми и владей… Если бы только свобода не была всего лишь иллюзией.

Разодранная кожа пылает, как на адской сковородке. Может, поэтому злоба лезет наружу изо всех дыр?

Падаю на колени, обхватываю голову руками. Хочется выть от бессилия. Хочется убить кого-нибудь. Я не могу больше сидеть здесь один, взаперти. Мне нужно выйти отсюда. На галеры, на плантации, на каменоломни – куда угодно, только не здесь, одному…

Зачем нагрубил ей? Что сумел доказать? Что хотел доказать? Разве рабам спускают такое с рук? Надо было проявить покорность. Надо было гнуть спину, просить, умолять…

Куда угодно, только не оставаться здесь в одиночестве.

День оказался тягуче долгим. Мысли в голове тоже тянулись лениво, как патока.

Я всегда считала себя миролюбивым человеком, с кузинами ссорилась редко, с дядей и тетей – вообще никогда. Однако здесь я удивительным образом умудрилась настроить против себя сразу всех: и свекровь, и мужа, и даже раба. Никому я не сделала ничего плохого, но каждый из них так или иначе норовил причинить мне боль.

Джай злил больше других. Я хорошо относилась к нему, сделала для него все, что могла, но он все равно недоволен. Какая черная неблагодарность! Теперь я и слова не скажу, если Диего захочет упечь его в темницу. И пусть сам думает, как оттуда выбираться. Небось, если бы его владельцем был мой муж, Джай бы не позволил себе говорить с ним в таком тоне.

Но после обеда я устыдилась своих мыслей. В Джае, разумеется, кричала внутренняя боль. Ему не на кого выплеснуть ее, а я подвернулась: слушаю, сочувствую… жалею. Вот только теперь и правда все меньше хотелось подходить к нему. Может, переселить его в комнату Лей и Сай, а девочек забрать к себе?

Ближе к вечеру, в ожидании возвращения Диего, мысли о Джае вытеснились мыслями о предстоящей ночи. О том, чтобы поддаться на уговоры мужа, не могло быть и речи, но и противиться его воле до конца жизни не выйдет. Что же делать?

Изабель полдня сладко пела мне в уши. Просто смотри, говорила она. В плотской любви нет ничего постыдного. Неужели тебе так трудно просто смотреть?