Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"

Автор книги: Светлана Бернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 64 страниц)

Габи обиженно надувается, но правила есть правила, со жребием не поспоришь. Стараясь не обращать внимания на боль в незаживших ладонях, подхватываю под мышки Алекса – он изрядно потяжелел с тех пор, когда я брал его на руки в последний раз. Грудь наполняется такой же детской радостью, которую сейчас излучает улыбчивая мордашка моего сына.

– Как вы выросли, дон Алессандро! – искренне восхищаюсь я, подбрасывая его вверх и принимая обратно на саднящие ладони. – Скоро догоните ростом маму!

Алекс возбужденно визжит:

– И Вуна догоню! И тебя!

И заливисто хохочет, требуя после каждого приземления:

– Еще! Еще! Еще!!!

Но я подбрасываю его в воздух с десяток раз, а потом опускаю на землю, несмотря на протесты, и беру в руки Габи. Она старше братишки больше чем на полтора года, но кажется легче. Изящная, тоненькая даже в столь нежном возрасте. Наверняка пойдет в мать…

После воздушных прыжков настает черед игры в «лошадки», и дети по очереди ездят на моих плечах, оглашая лужайку радостными понуканиями. В конце концов, измотанный, с вопящими от боли растревоженными ладонями, я без сил падаю наземь, а безжалостные дети дружно наваливаются сверху, награждают тычками и щипками, щекочут повсюду, побуждая снова встать.

– Дети, вы утомили Джая, – неожиданно раздается сверху голос донны Изабель. – Оставьте его в покое, задушите.

И дети мигом подчиняются ее строгому, властному приказу, слезая с меня с надутыми мордашками.

– Сай, отведи их на кухню, пусть Нейлин даст им перекусить фруктами.

Я неловко поднимаюсь и отряхиваю с измятой одежды налипшие травинки. В ожидании смотрю на Изабель Адальяро – ведь она явно не из заботы обо мне прогнала детей. Она некоторое время смотрит на мои ладони, а затем поднимает глаза.

– У нас теперь почти не осталось мужчин среди работников. Да и с деньгами теперь туго. Я слышала, что дону Монтеро город помогал восстановить жилую часть сожженного поместья. Я просила Вельдану, чтобы она узнала в муниципалитете, могут ли нам выделить рабочих для восстановления конюшни. Древесина еще осталась, от частокола… – она запинается, но я понимаю, о каком частоколе речь. О том, что когда-то ограждал тренировочный городок для бойцовых рабов. – Но она сказала, что ничего у города просить не намерена.

Изабель Адальяро вновь вздергивает подбородок и поджимает губы, красноречиво выражая свое отношение к упрямству невестки.

– Хорошо, я попробую посодействовать, – киваю сухо. – Пожары возникают по недосмотру дозорных бригад, и в этом действительно есть вина муниципалитета. Но… почему в поместье нет охраны? Я отдавал распоряжение охранять ваш дом круглосуточно.

– Вельдана прогнала всех, – недовольно фыркает донна Изабель. – Сказала, что не нуждается в опеке города, ведь другие поместья не охраняет никто, кроме караульных отрядов.

– Глупая гордость, – чувствую, как брови съезжаются к переносице. Я всерьез озабочен тем, что стражи, назначенные мною и Жало, запросто подчинились приказу Вельданы, проигнорировав мой. – Я решу этот вопрос.

Изабель Адальяро едва заметно кивает, но в этот раз скупится на слова благодарности. Вероятно, уже то, что госпожа одарила столь долгим вниманием бывшего раба, должно считаться для него невиданным подарком.

Без детей на лужайке перед домом мне делать нечего. Еще раз молча переглянувшись с Вуном, ухожу к воротам. Но уже коснувшись калитки, слышу, как хлопает дверь на веранде, а затем – топоток быстрых ножек. Оборачиваюсь, и у меня вновь перехватывает дыхание.

– Джай! – сияющая Габи подбегает ко мне и сует в руки сверток с апельсинами. – Это тебе! Я попросила у Нейлин.

– Благодарю вас, леди Габриэла, – вспоминаю давно забытые аристократические манеры и отвешиваю ей церемонный поклон. Наклоняюсь ниже, чем положено по этикету, чтобы поцеловать липкую от сладкого сока ладошку. – Вы очень добры.

Габи улыбается, приседает в забавном реверансе и убегает обратно в дом. А я ощущаю, что у меня за спиной вновь будто выросли крылья. И я тут же решаю, что как только доберусь до своей берлоги в здании Арены, начисто сбрею гребаную щетину.

Вновь собрав военный совет, вдруг понимаю, что пока я зализывал раны, в городе что-то изменилось.

На совет не явилась большая часть командиров. Жало и Зверь, судя по мрачным лицам и неприязненным взглядам друг на друга, успели повздорить. И все поведение Зверя говорит о том, что он сам не свой.

– Где остальные? – нахмурившись и предчувствуя неладное, спрашиваю я.

– Они не придут, – после мучительно долгой паузы глухо произносит Зверь.

И смотрит на меня с вызовом на своем густо татуированном лице. Жало опускает глаза, но на его скулах отчетливо ходят желваки.

– В чем дело?

– Из столицы прибыли разведчики, – неохотно, словно через силу разжимая темные губы, говорит Зверь.

– И что? – напрягаюсь я. – Они снова собирают армию?

– Собирают, да не против Кастаделлы, – лицо Зверя с ужасающей второй пастью вокруг рта становится злым и суровым. – Они провели зачистку.

– Что? Да говори, что стряслось, мать твою, или тебе нравится изображать из себя застенчивую девицу?! – вспыхиваю раздражением.

– Не ори на меня! – вскидывается Зверь, в терновом взгляде полыхает злость. – Наши лазутчики сработали успешно: по всем городам начали вспыхивать бунты среди рабов. Их, разумеется, подавляли, но сегодня… сегодня…

Он запинается. И я понимаю, что сейчас он скажет нечто страшное.

– Сегодня разведчики донесли, что в столице казнили всех рабов-халиссийцев.

– Что?! – Я открываю и закрываю рот, словно выброшенная на берег рыба. Мне не хватает дыхания, не хватает замедлившегося биения сердца, не хватает сознания, чтобы принять эту новость. – Что ты сказал?!

– Что слышал, – губы Зверя искажает судорога, на меня он не смотрит. – Едва они вернули своих пленных, – Зверь бросает на меня обвиняющий взгляд, – они первым делом убили всех халиссийцев – мужчин, женщин и даже детей – всех без исключения. Из остальных городов еще не все разведчики прибыли, но думаю, что там случилось то же самое. Саллида сосредоточила войска у границ столицы – ожидая от нас нападения. И, клянусь богами, она его получит! – добавляет Зверь с клокочущей в голосе яростью.

– Нет, – уверенно возражаю я. – Мы не будем идти на них войной. Не сейчас.

– Будем, – так же уверенно, с нескрываемым вызовом смотрит на меня Зверь. – И ты нас не остановишь.

– Это бунт? – доходит до меня со всей пугающей ясностью.

– Халиссийцы уходят, – мрачно, без малейшего колебания заявляет Зверь. – Не бойся, мы не станем жечь господские дома в Кастаделле и убивать горожан. Но мы уходим, чтобы отомстить за наших братьев. Мои соотечественники сражаются с регулярными войсками Саллиды на границе, а мы ударим по остаткам армии изнутри. Мы разобьем убийц и не станем брать пленных. Мы сожжем прогнившие насквозь города и освободим рабов силой. И даже не пытайся нас остановить.

Руки и ноги холодеют. Я понимаю, что на этот раз проиграл – и крупно проиграл.

– И ты… Ты тоже уйдешь жечь города?

– Уйду, Вепрь. Уйду прямо сейчас. Все ребята уже готовы, собирают обозы и точат мечи. Я пришел сюда один, чтобы сказать тебе об этом в лицо, потому что ты мой друг.

Только теперь до меня доходит, что на военном совете нет ни одного халиссийца, кроме Зверя.

– Не делайте этого, – моя последняя попытка его отговорить звучит жалко, и я сам это понимаю. – Вы не готовы. Вы угробите людей. Ты же сам пожалеешь об этом!

– Я жалею о том, что послушал тебя и не ушел вместе с Амир-Зуманом. Если бы мы ушли тогда, возможно, полторы сотни человек, попавших в западню, остались бы живы.

Значит, отряд Амир-Зумана все-таки нашел свою смерть. Все они, до единого… Едва ли солдаты-саллидианцы пощадили хоть одного.

Зверь поднимается, демонстрируя, что закончил свою речь. Я поднимаюсь вслед за ним и смотрю ему в глаза. Мне больно так, как не было больно даже после ожогов. Несколько мгновений длится поединок наших взглядов, и оба мы понимаем друг друга без слов. Вот только вчера мы были друзьями, которые вместе боролись за справедливость, бок о бок шли в ногу столько лет, прикрывали друг другу спины в бою. А теперь в один миг стали врагами.

В конце концов Зверь не выдерживает первым и кладет тяжелую мускулистую руку мне на плечо.

– Откажись от этой войны, Вепрь. Ты северянин, тебе нет смысла погибать за этих ублюдочных рабовладельцев.

– Ты так уверен, что вы победите? – мои губы кривит болезненная гримаса.

– Мы победим, Вепрь, – уверенно отвечает он, и его уверенность разрывает мне душу.

– И вы захватите землю Саллиды, займете города, убьете всех жителей?

– Они столетиями захватывали нас в рабство и принуждали жить на этой проклятой земле. Да, мы захватим ее, займем их города, вселимся в их жилища. Мы не станем делать из них рабов – пусть будут благодарны за милосердную смерть. Может быть, женщин мы пощадим и сделаем своими младшими женами. Но мой тебе совет… Если хочешь, чтобы донна Вельдана и ее дети были в безопасности, увози их на север. И уезжай сам.

– А если не уеду? – я смотрю ему в глаза и не могу поверить, что слышу эти слова от друга. Самого близкого друга, который у меня когда-либо был.

– Тогда мы встретимся в сражении, и я убью тебя, – произносит Зверь и тут же коротко, судорожно вздыхает. – Видят боги, я не хочу поднимать меч на друга. Уезжай на север, Вепрь.

Он уходит, и на совете остаются те, кто до сих пор молча наблюдал за моим позорным поражением. Лиамцы, горцы, кочевники, уроженцы Баш-Хемета… Все, кроме халиссийцев.

Но халиссийцев среди бывших рабов было подавляющее большинство. Если все они уходят прямо сейчас, нас остается жалкая горстка. Остатков моей армии – смешно даже называть это армией! – не хватит и на то, чтобы задержать халиссийцев, куда уж противостоять вооруженным отрядам Саллиды…

В голову вползает мрачная мысль, что если халиссийцы прямо сейчас пойдут захватывать города, то бороться нам вскоре будет не с кем. Затем они зажмут остатки регулярных войск южан с обеих сторон границы – и войне конец. Саллида станет частью Халиссинии.

А потом они доберутся до Кастаделлы.

– Что думаешь делать, Вепрь? – поднимает голову Жало.

– А чего хотите вы? – огрызаюсь раздраженно. – Мне поставили в вину, что я никогда не слушаю вашего мнения и делаю, что хочу. Теперь я спрашиваю вас. Вы хотите, чтобы халиссийцы заняли Саллиду?

– Нет, – поднимает голову Тирн. – Кочевые кланы никогда не жили спокойно рядом с халиссийцами. Они уничтожали нас без жалости, просто ради наживы.

– Саллидианцы брали нас в рабство, – подхватывает Имо, уроженец Баш-Хемета. – Но халиссийцы не знают пощады. Много моих сородичей погибло от их мечей.

– А ты что скажешь, Лис? – поворачиваю голову к ссутулившемуся парню.

– Лиам никогда не воевал ни с Саллидой, ни с Халиссинией. Сомневаюсь, что Лиам вообще хочет воевать. С саллидианцами мы жили мирно, – он нервно поводит плечом, – если не считать того, что контрабандисты захватывали нас в рабство, а тут уже никто не разбирался, откуда мы попали на невольничьи рынки. Но если Саллиду захватят халиссийцы… Боюсь, моя страна тоже будет в опасности.

Поочередно высказываются все – дескарцы, лиамцы, горцы, кочевники – и ни у кого нет сомнений: Халиссинию в Саллиду допустить нельзя.

– Тогда нам нужна новая армия, – заключаю я, отбросив терзания из-за предательства Зверя. – Мы должны незамедлительно отправить переговорщиков к соседям. Лис, ты поедешь поднимать на войну лиамцев. Тирн, постарайся добраться до кочевников… Имо – ну, сам понимаешь… Жало, тебе придется вербовать горцев.

– Почему Жало, а не я? – недовольно бросает Горный Волк.

– Ты останешься в Кастаделле, кто-то должен следить здесь за порядком и охранять город.

– Я думал, это будешь делать ты!

– Нет. Я тоже уеду.

– К кому же? – удивленно поднимает брови Жало. – Ты не успеешь добраться до Аверленда и вернуться обратно.

– Нет, не успею, – мрачно киваю я, оставляя всякую надежду на помощь северян. – И они уже не успеют. Я поеду к пиратам. Попробую убедить их ударить в тыл халиссийцам с моря.

Все озадаченно замолкают, но в конце концов Горный Волк нехотя соглашается. И теперь я пересиливаю себя и молю об одолжении.

– Прошу тебя… Позаботься о безопасности городских семейств.

Горный Волк понимающе усмехается. Он не дурак и наверняка догадывается, какое семейство я на самом деле имею в виду.

– Не беспокойся, Вепрь. Все останутся живы.

Времени нет, поэтому мы расходимся. Времени нет настолько, что я не позволяю себе даже заехать в поместье и попрощаться с Вель и детьми. Больше не щадя собственных рук, взлетаю на коня и еду прямиком в порт.

Передо мной сложная задача: найти Одноглазого и убедить его сражаться на моей стороне.

Сегодня я опоздала в Сенат из-за домашних хлопот: провозилась у апельсиновых деревьев, помогая женщинам собирать дозревший урожай. В последнюю неделю происходило нечто странное: мужчины покидали поместье день ото дня, некоторые просто исчезли, даже не забрав заработанное за неделю жалованье. Часть женщин тоже исчезла, и на тех, кто остался, легла непомерная нагрузка.

Я не могла понять причину, и глупая гордость не позволяла мне опускаться до выяснений.

Хлопковые поля сообща засеяли совсем недавно, также сообща посеяли сорго и медовый маис. Но теперь подоспели апельсины – и если мы упустим время, то потеряем добрую часть урожая. Мне приходилось закатывать рукава, облачаться в простую одежду и все свободное время работать наравне с другими женщинами.

А после работы в полях и рощах ехать в Сенат.

Сколько я ни мыла руки перед спешным выездом, пальцы кое-где еще противно липли друг к другу. Казалось, апельсиновый сок, который я всегда очень любила, теперь напрочь впитался в мою кожу. Пытаясь украдкой очистить руки смоченным в воде платком, я упустила, о чем сенаторы говорили в начале совещания. А когда наконец вслушалась в слова, то похолодела от ужаса.

– …вырезали всех…

– …поделом этим халиссийским псам!..

– …лучше так, чем опасаться ножа в спину, и пример Кастаделлы их убедил в этом!..

– …но всех? Даже женщин и детей?.. Кажется, это уж слишком… – заново обретя способность дышать, я расслышала растерянный голос Пауля Эскудеро.

– А что им оставалось делать? – стараясь перекричать остальных, воскликнул Хуан Толедо. – Они поступили правильно! На границе война, а остатки регулярных войск даже не могли выступить на помощь основной части армии! Если бы солдаты покинули столицу, оставив халиссийцев в живых, те взбунтовались бы, подобно нашим, и перерезали бы всех мирных жителей!

– Не спорю, это было оправданное решение, – нехотя согласился дон Леандро Гарденос. – Но боюсь, что оно приведет к плачевным результатам. Наши-то не оставят это без внимания.

Под «нашими» он наверняка имел в виду бывших рабов Кастаделлы. И Джай… боже мой, как воспримет эту новость Джай?! К своему стыду, последние несколько дней я была так занята своими апельсинами, что даже не приходила к нему на Арену. Поначалу, когда он метался в лихорадке из-за ожогов, я исправно сменяла Лей у его ложа, ухаживала за ним, поила и пыталась хоть как-то накормить. Но потом, когда Лей уверила меня, что он идет на поправку, я малодушно струсила и стала избегать встреч. Что я могла еще ему сказать? За спасение лошадей я его поблагодарила, но что дальше? Он так и не извинился передо мной за обман и весь этот ужас, который начался в Кастаделле… Могла ли я простить его, если он даже не заикнулся о прощении?

Я все ждала, когда он придет сам, но он не приходил. С болью в сердце я вынуждена была признать, что он больше во мне не нуждается. Принять эту горькую мысль, смириться с ней и жить с этим дальше.

А теперь оказалось, что из-за своих дурацких апельсинов я упустила нечто важное, что происходило в эти дни в Саллиде!

– А если наши рабы в отместку прирежут всех нас? – продолжал горячиться дон Хуан.

Я содрогнулась, представив себе такой исход.

– Они бы уже сделали это, если бы собирались, – снова возразил дон Леандро. – Но мои осведомители говорят, что наши рабы спешно группируются в отряды. Скорее всего, они выступят на столицу.

Значит, Джай уходит воевать?

– Донна Вельдана, – я снова вздрогнула от звука своего имени. Ко мне обращался дон Аугусто Месонеро. – Вы ведь часто видитесь со своим бывшим рабом, этим, как его, Вепрем…

– Не так уж часто, – неприязненно ответила я, задетая таким бесцеремонным замечанием.

– Но все равно, вы его знаете лучше нас, – настойчиво продолжал дон Аугусто. – Попробуйте выяснить, что собираются делать наши бунтовщики.

– Да, попробую… если увижу его.

– Кажется, он в последнее время постоянно ошивается на Арене. Может быть, вы изволите съездить туда прямо сейчас? Нам нельзя терять времени, мы должны понимать, что задумали рабы, чтобы выработать свой план действий.

– Они не рабы, – упрямо напомнила я. – Когда вы уже к этому привыкнете?

– Это мы еще посмотрим, – недобро ухмыльнулся дон Хуан. – Так вы поможете нам, донна Вельдана?

– Хорошо, я сейчас поеду на Арену.

Похоже, для меня заседание на сегодня окончилось. Вун еще даже не успел разнуздать лошадь, когда я снова вышла к карете.

– Госпожа? – удивленно произнес он.

– Нам необходимо немедленно съездить на Арену. Будь добр, Вун, отвези.

Но Арена встретила меня необычной пустотой. Кое-где там еще оставались люди, бросавшие на меня странно враждебные взгляды, но надо было быть слепой, чтобы не заметить: основная масса бойцов покинула здание, собрав даже нехитрые пожитки. Джая я тоже не нашла. На все мои вопросы о нем оставшиеся повстанцы лишь отмалчивались, отводя глаза.

Я объездила несколько мест, где, предположительно, мог быть Джай, но его не нашла. И если я спрашивала о нем у кого-либо, все дарили мне лишь неприязненные взгляды и молчали. Но во время объезда города я заметила нечто совсем нехорошее: в некоторых поместьях прямо средь бела дня орудовали грабители, под вопли хозяев забирая припасы и мелкий скот!

Да что происходит, в конце концов?!

Обуреваемая тревогой, я велела Вуну править к дому.

Дурные предчувствия меня не обманули: наше поместье грабили, как и другие. Хуже того: грабили те, кого я знала. Заправлял грабежом Эйхо, молодой парень, который нередко заступал на охрану нашего дома. Некоторые женщины возмущенно цеплялись за мешки с зерном и прочей снедью, некоторые просто стояли и растерянно наблюдали за творившимся злодеянием. Была здесь и Изабель, молча, с достоинством королевы взирая на то, как грабят ее дом. Ворота были распахнуты настежь: с них сбили замки и одну за другой выводили наших лошадей.

– Что вы делаете? – возмущенно воскликнула я, выбравшись из кареты. – Эйхо, зачем ты уводишь моих лошадей?

– Они нужны нам, донна, – поджав губы, ответил Эйхо. – Мы уходим на войну, лошади и еда – наше спасение.

– Уходите на войну? Когда?

– Прямо сейчас, – ответил он коротко и деловито кивнул подельнику, чтобы тот забрал лошадь, впряженную в карету.

Вун, рассвирепев, бросился на защиту лошади, но молодые бойцы несколькими крепкими ударами повалили старого слугу наземь и напоследок угостили безжалостным пинком ноги в бок.

– Прекратите! – взвизгнула я, бросаясь ему на помощь. – Вы же люди, а не звери! Зачем вы бьете человека?

– Человека? – обернулся ко мне Эйхо и презрительно сплюнул в сторону распростертого в пыли Вуна. – Это мы стали людьми. Свободными людьми. А он остался рабом, вылизывая господские задницы.

– Не смей так говорить о нем! – истерически закричала я. – Кто дал вам право грабить поместья?! Отвечай немедленно! Где Джай?!

– О, будьте уверены, донна, что приказ командира у нас имеется, – криво усмехнулся Эйхо. – Только вот приказы изменились.

Ах вот как! В моей голове наконец появилось понимание. Значит, Джай уводит повстанцев на войну против войск Саллиды, и это с его позволения они грабят город! Это конец… конец едва наметившемуся между нами доверию, конец едва наладившейся городской жизни, торговле, земледелию… конец безопасности.

– Где мои дети? – севшим голосом произнесла я, оглядываясь на дом.

– Ваши дети нам ни к чему, донна. В доме они, – пожал плечами Эйхо и по-хозяйски осмотрелся вокруг. – Все готовы? Уходим. Где госпожа Лей?

– Я здесь, – послышался позади меня бесцветный голос.

Я обернулась. Лей стояла с бледным лицом и без тени улыбки – в дорожном платье, с полной сумкой через плечо.

– Ты… тоже уходишь?! – не веря своим глазам, переспросила я.

– Ухожу, – твердо ответила она. – Простите, госпожа. Я люблю вас и ваших детей, но… теперь я нужна своему мужчине.

– Куда же ты идешь… – пробормотала я, оглохшая и ослепшая от потрясения. – Зачем тебе война…

– Жизнь заставляет нас делать сложный выбор, госпожа, – тихо сказала Лей. – Но я свой сделала.

Еще миг – и она подошла ближе, тронула меня за руку, а потом раскрыла объятия и крепко прижала меня к себе.

Я невольно ответила ей, обхватив ее за худые плечи и глотая душащие меня слезы.

– Береги себя, милая. Спасибо тебе за все.

====== Глава 57. Разбитые надежды ======

Комментарий к Глава 57. Разбитые надежды глава пока не бечена

Одноглазый, прищурившись, внимательно изучает меня единственным глазом и выпускает аккуратное колечко дыма, не вынимая трубки изо рта.

– Не передумал? – лениво спрашивает он, скосив глаз на другую трубку, чуть ранее предложенную мне, и выпускает еще одно дразнящее кольцо.

– Нет, – с достоинством глупца отвечаю я, хотя уже понял свою оплошность.

Сперва я решил, что он предлагает халиссийский дурман, а мне для сложных переговоров нужна трезвая голова. Однако едва из трубки Одноглазого потянуло дымком, стало ясно, что это отменная курительная смесь из Дескари, очень редкая и потому дьявольски дорогая.

Но признание своих ошибок никогда не было моим достоинством.

– Итак, ты снова меня нашел. Похоже, мне теперь до конца жизни от тебя не отделаться, лейтенант. Ну, выкладывай.

– Мне нужна помощь пиратов.

– Еще бы, – хмыкает он углом рта. – Наслышан я о твоих подвигах. Наворотил ты дел – вовек не расхлебаешь. Уничтожить рабство в Саллиде? Парни дьявольски злы на тебя, знаешь ли. Если бы кто-то из них догадался, что ты и есть тот самый Освободитель, ты бы попал в мою каюту не целиком, а нашинкованным на мелкие кусочки.

– Знаю. Нет рабства – нет барышей от контрабандистов за похищенных людей. Но ты ведь… сам понимаешь, что рабство – это мерзость?

Одноглазый жизнерадостно улыбается углом рта и доверительно сообщает:

– Главное – в рабство не попадаться. А так – что в нем мерзкого? Деньги были неплохие.

Понимаю, что он дразнит меня, как несмышленого ребенка, но все внутри бурлит от гнева. Стараюсь не сорваться и не потерять лица. Унизительно просить помощи у того, кто сам же продал меня в рабство. У того, кто целыми кораблями похищал и продавал моих соотечественников.

И все же у меня нет выбора.

– И какой же помощи ты хочешь? – наконец спрашивает он совсем другим тоном.

– Халиссиния снова пошла войной на Саллиду.

– Это не новость вот уже несколько десятилетий, – фыркает Одноглазый. – И что мне с того?

– А то, что сейчас угроза победы халиссийцев как никогда велика. Часть бывших рабов… – мне трудно говорить, желваки сами ходят на скулах, но правду скрывать бессмысленно. – Значительная часть, если говорить вернее… все они халиссийцы. Прямо сейчас они выступили на остальные города Саллиды, чтобы жечь дома и убивать людей.

– Какие они, однако, кровожадные ребята, – с показным сочувствием замечает Одноглазый. – С чего бы это они, а?

Он пытается всячески меня поддеть, но я сохраняю серьезность.

– В столице вырезали всех рабов-халиссийцев. Теперь война не только на востоке, у границ, но и внутри полуострова. Халиссийцы разделаются с армией Саллиды по частям и не оставят от страны камня на камне.

– Я повторю свой вопрос: и что мне с того? – приподнимает бровь командор. – Ты сам сделал все, чтобы уничтожить мое прибыльное дельце. Саллида без рабства как-то не представляет для меня интереса.

– А корабли? Оружие? Халиссийское золото?

– Золото, – Одноглазый презрительно кривит губы, пересеченные белой нитью старого шрама. – Ты предлагаешь мне то, чего у тебя нет. Не стыдно?

– Если мы победим, возьмешь его сам. Я обещаю твоим кораблям беспрепятственный проход через акваторию Саллиды. Что до оружия – тебе больше не придется добывать его в бою. На Туманных островах теперь есть плавильня. Закончится война, и я обещаю…

– А корабли тоже предлагаешь взять когда-нибудь потом? – добродушно лыбится Одноглазый, вынимая изо рта трубку и демонстрируя идеально ровные, белые зубы.

– Нет, – не веду и бровью. – Корабли уже сейчас ждут тебя в порту Кастаделлы.

– А у тебя есть полномочия распоряжаться городским флотом? – щурится он, наклонившись над столешницей.

– Не сомневайся. Мои люди контролируют Сенат и муниципалитет Кастаделлы.

– Ну, допустим, – Одноглазый вновь расслабленно откидывается на спинку стула. – Но мои ребята – морские волки, а не пустынные шакалы. Они сочтут меня безумцем и вздернут на рее, если я предложу им идти вместе с вами воевать за Саллиду.

– Я не прошу воевать с ними на суше. Вы возьмете хорошо оснащенные боевые корабли, обогнете Дескари с юга и ударите халиссийцев с морского тыла, с западного залива, в то время как наш флот атакует их с восточной части континента. Мы возьмем их в капкан, когда они не будут этого ожидать.

Насмешливая улыбочка Одноглазого гаснет, когда он задумчиво качает головой. Но он хотя бы задумался, и это кажется мне неплохим знаком.

– Что ж. Как ты знаешь, я тут не король и такие решения не принимаю в одиночку. Я потолкую с парнями и предложу им вот что. В случае победы Саллиды вы отдаете нам островную часть Халиссинии и объявите воды вокруг нее нейтральными.

Я киваю, хотя прекрасно понимаю, что не имею права единолично распоряжаться чужими землями. Острова, которых жаждет пират, богаты легендарными залежами алмазов и драгоценных самоцветов, и это справедливая цена за победу.

– Морской патруль Саллиды не станет нападать на наши корабли ни при каких обстоятельствах – если только мы не нарушим перемирие первыми. Не волнуйся, мы не нарушим, – хитро подмигивает Одноглазый. – Мои парни чтят уговоры куда ревностнее вас.

Он делает паузу, затягиваясь трубкой, и пытливо смотрит мне в глаза.

– Это все? – без особой надежды уточняю я.

– О, не торопись, лейтенант. Также, в случае нашей общей победы, вы отдаете нам материковую часть Халиссинии на семь дней. Этого времени нам хватит, чтобы собрать обещанное тобой золото.

Я покорно киваю, хотя не очень представляю, как смогу выполнить это требование и удержать армию Саллиды в стороне, пока пираты грабят золотую пустыню.

– И еще. Ты вернешь нам Туманные острова. Вместе с вашей плавильней.

Перед глазами возникает обвиняющее лицо Вель, у которой мне придется отобрать значительную часть дохода. Но у меня нет выхода…

Я угрюмо киваю.

– Эти все условия мы скрепим договором. Договор должен быть составлен по всем правилам и подписан Сенатом Саллиды.

– Ты понимаешь, о чем просишь?! Где я тебе возьму всех сенаторов Саллиды? – вскипаю я. – У них там сейчас резня, я понятия не имею, когда в следующий раз соберется Верховный Сенат!

– Ладно, ладно, – примирительно вскидывает ладони Одноглазый. – Пока будет достаточно и подписей сенаторов Кастаделлы. В качестве задатка. Но если ты вздумаешь меня надуть, – лицо пирата на миг превращается в хищную маску, – я найду тебя даже в пекле. И – кто знает? – может, следующий договор мне придется заключать с халиссийцами. А теперь давай поговорим о кораблях…

Я вижу, как побелели костяшки моих судорожно сжатых пальцев. Усилием воли заставляю себя разжать кулаки, и мы начинаем торговаться за городское добро, которое ни одному из нас не принадлежит.

– Теперь вы убедились, что я был прав? – с торжествующим блеском в глазах воскликнул дон Хуан Толедо, окидывая взглядом остальных сенаторов. – Рабы показали свое истинное лицо. Их воровские законы, их так называемое самоуправление, палата черни – все оказалось притворством, не продержалось и двух месяцев! Все, чего они добивались, – это разграбить город, и наконец они сделали это!

Я невольно скосила глаза на единственного человека, который худо-бедно меня поддерживал – дона Леандро. Тот молча двигал скулами и смотрел на свои сцепленные в замок руки.

– Зато они ушли, – напомнил Пауль и многозначительно посмотрел на дона Толедо.

– Не все, – хмыкнул Аугусто Месонеро.

– Не все, – согласился Хуан. – Но теперь мы наконец-то можем собрать силы – констеблей, дозорные отряды, солдат – и раздавить оставшихся рабов!

Я содрогнулась и открыла было рот, чтобы произнести речь в защиту повстанцев, но меня опередил дон Леандро.

– Таким поспешным решением вы можете отрубить себе сразу обе руки, дон Хуан. А заодно и нам всем. Большая часть рабов выступила на столицу – в ответ на устроенную там резню. Удастся ли столичным войскам отбить их атаку? Я в этом не уверен. Силы нашей армии подорваны, враг прорвал границу и уже шагает по нашей земле. Что для вас важнее, дон Толедо – разделаться с оставшимися в Кастаделле рабами или укрепить с их помощью силы для отражения атаки халиссийцев?

– Вы полагаете, что рабы встанут бок о бок с нашими солдатами и будут воевать против халиссийцев? – с демонстративным недоверием спросил дон Хуан. – Против самих себя?

– Есть у меня кое-какие подозрения, – дон Леандро вдруг посмотрел на меня и тут же отвел глаза. – Впрочем, в этом надо убедиться. Однако мне кажется, что в рядах мятежников произошел раскол. Если склонить на нашу сторону тех, кто не ушел на столицу…

– При всем уважении к вам, дон Леандро, – фыркнул Хуан. – Но ваши идеи и предположения проваливаются раз за разом. Помнится, вы убедили нас ждать помощи от северян, не так ли? И где же она, эта помощь?

Сенатор Толедо бросил на меня обвиняющий взгляд, и я сжала губы. Из Аверленда действительно не было никаких вестей. Не вернулся даже посол, отправленный Джаем на переговоры…

– Еще более смехотворно надеяться на то, что рабы станут нас защищать, – презрительно искривил губы дон Хуан. – Предлагаю всем нам прямо сейчас проголосовать за подавление мятежа внутри Кастаделлы. Кто за?

Хуан Толедо первым вскинул руку, за ним, поколебавшись, последовал Аугусто Месонеро. Юный Стефан ди Альба, стрельнув глазами во все стороны, тоже неуверенно поднял руку. Спустя несколько мгновений донна Бланка Гарриди, гордо вздернув подбородок, присоединилась к ним.

Пока не случилось непоправимого, я поднялась со своего места.

– Я против. О чем вы только говорите! Я никогда не дам согласия на убийство людей! Вы хотите учинить в Кастаделле такую же резню, какую учинили в столице?