Текст книги "Рай с привкусом тлена (СИ)"
Автор книги: Светлана Бернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 50 (всего у книги 64 страниц)
– Будет сделано, Вепрь, – отзывается Эйхо и тут же исчезает за голыми спинами повстанцев.
Я вскакиваю на первую попавшуюся лошадь, не менее испуганную, чем богатые жители Кастаделлы, и вонзаю пятки ей в бока.
Еще будучи рабом Эстеллы ди Гальвез, я неплохо изучил этот квартал города: Сенатская площадь находится в самом сердце Кастаделлы, от нее солнечными лучами разбегаются мощеные дороги во все кварталы города, в том числе и в сторону порта.
Воспоминание о сучке ди Гальвез заставляет меня нахмуриться: среди заложников, оставшихся внутри Арены, я не видел ни ее самой, ни ее нового мужа, дона Ледесму. Среди убитых ее тоже не было, я бы точно заметил… Если так… значит, им обоим удалось улизнуть? Но как? Просто невероятно, до чего изворотлива эта жестокая стерва…
Я невольно изменяю маршрут и поворачиваю лошадь в другую сторону – к морскому побережью, где находится роскошная вилла дона Ледесмы, бывшего владельца городского невольничьего рынка. В голове бьются мысли: порт сейчас перекрыт, если даже они попытаются сбежать, у них не получится… Положение дона Энрике Ледесмы теперь, после восстания и освобождения рабов, его главного капитала, стало особенно плачевным. Быть может, его вместе с женушкой поймают прежде, чем им удастся незамеченными покинуть город…
Улицы повсюду наполнены возбужденными людьми. В городе не стихают победные крики: счастливые лица бывших рабов, вырвавшихся на свободу, освещают его не хуже солнца. Даже бедняки и городские нищие, плохо понимающие, что происходит, горланят и бьют себя в грудь наряду со вчерашними невольниками. Но сквозь восторженный хор моих ушей вдруг достигают пронзительные женские вопли. Я вновь поворачиваю коня, намереваясь отыскать источник звука. И вскоре нахожу: на ближайшей вилле, гораздо более скромной, чем у Ледесмы, несколько мужчин в рабской одежде волокут за руки и волосы женщину, что отчаянно извивается и пытается лягаться. Судя по одежде, которую бывшие рабы норовят с нее сорвать, это богатая горожанка, из бывших рабовладельцев.
– Прекратить! – слышу я собственный рык, прежде чем осознаю, что меня потряхивает от вспыхнувшей ярости.
С трудом удерживаюсь от того, чтобы не пустить в ход хлыст, но насильники уже отступают, бросив женщину на аккуратно подстриженную лужайку.
– Что здесь происходит?! – спешившись, не своим голосом ору я. – Значит, так вы понимаете, что означает быть свободными?! Вы думаете, что свобода – это право насиловать и убивать беззащитных женщин?
– Это наша бывшая госпожа, – с опаской произносит один из мужчин, отступая подальше. – С нами она поступала еще хуже!
Он вдруг поворачивается спиной и задирает рубашку от поясницы до шеи, демонстрируя мне исполосованную плетью спину.
– А бедняжке Берте она велела сломать пальцы за то, что та разбила тарелку из ее драгоценного сервиза! – вступается второй.
Женщина, обезумевшая от ужаса, отползает все дальше и дальше по лужайке, переводя взгляд со своих бывших рабов на меня.
– Что было прежде – осталось в прошлом! – стараясь совладать с гневом, объявляю я. – Отныне вы – свободные люди, достойные жители Кастаделлы! Всякий, кто совершит насилие и убийство по отношению к своим господам, будет осужден по закону и наказан по всей строгости. Этого вы хотите? Едва вкусив свободы, угодить за решетку темницы? Ты! – я указываю пальцем в ближайшего ко мне человека. – Как тебя зовут?
– Нейл, господин, – он внезапно подбирается и низко склоняет голову – чувствуется многолетняя рабская муштра.
– Нейл, ты отвечаешь за безопасность этой госпожи. Проводи ее в покои, собери всех бывших рабов поместья и объясни, что за бесчинства они ответят только что обретенной свободой. На обратном пути я намереваюсь навестить эту женщину – и пусть только я увижу, что хотя бы волосок упал с ее головы! Ты меня понял, Нейл?
– Понял, господин! – еще ниже склоняется он.
– А завтра поутру вам всем следует явиться в здание муниципалитета и внести в списки горожан свои имена. Кто откажется уважать городские правила – будет объявлен вне закона.
Я не могу и дальше терять времени, вскакиваю на лошадь и поворачиваю ее к распахнутым воротам виллы. За спиной слышу приглушенные голоса:
– Это кто, Вепрь?..
– Да, это он! Ты видел клеймо Адальяро на груди?..
– Слышал, что он сказал? Я здесь теперь главный!..
Ярость постепенно уходит, сменяясь вдруг навалившейся усталостью. Я понимаю, что подобное сейчас может происходить повсеместно… Численности людей Зверя не хватит, чтобы охватить все господские дома и успокоить опьяневших от жажды мести рабов… В ближайшее время, пока еще можно предотвратить несчастья, я должен лично объехать все без исключения дома горожан.
Ударив бока лошади стременами, вновь поворачиваю в сторону дома Ледесмы. Еще квартал – и знакомая мне вилла открывается взору. Однако в тот же миг мои глаза вылезают из орбит от увиденного. Нет, этого не может быть…
Лошадь, почуявшая близость крови, шарахается и мотает головой, пытаясь укусить поводья и натянувшую их руку. Я вновь спешиваюсь, не глядя передаю конец узды кому-то из людей, молча толпящихся перед поместьем, и подхожу ближе к высокому кованому забору, сплошь заплетенному диким виноградом. У забора кто-то приколотил крест-накрест два длинных неотесанных бревна, а на этих бревнах, обнаженная и окровавленная, распята сама хозяйка поместья, Эстелла ди Гальвез.
Удивительно, но она все еще жива. Я подхожу к ней медленно, немой от изумления, и не могу поверить тому, что вижу. Оставшийся целым единственный глаз смотрит на меня без привычного кровожадного предвкушения, и даже без превосходства. По ее изрезанному, истерзанному телу то и дело пробегает судорожная дрожь – дрожь боли и ужаса. Языка нет, и она бессвязно мычит; вокруг некогда красивого рта запеклась кровавая корка.
Наверное, я должен испытывать злорадство. Наверное, жажда мести, которая обуревала меня в те бесконечные полгода мучений и издевательств, когда я был ее рабом, теперь должна быть удовлетворена.
Но я не чувствую ничего, кроме животного ужаса и нелепого, неправильного, глупого сострадания.
Наверное, мне стоило бы сказать ей что-то напоследок. Нечто торжествующее, нечто, что доставило бы ей еще большую боль, чем та, которую она сейчас ощущает.
Но вместо этого я дрожащей рукой достаю из ножен меч и одним движением погружаю во все еще живое сердце.
Поняла ли она перед смертью, за что поплатилась?..
Некоторое время наблюдаю за тем, как жизнь покидает искалеченное тело Эстеллы ди Гальвез, а затем поворачиваюсь к окружившим поместье бывшим рабам и окидываю их мрачным взглядом. Не могу их винить, но и оставаться безучастным к содеянному тоже не могу.
– Где Энрике Ледесма?
– В доме, ожидает своей участи, – отзывается один из них.
– Я запрещаю причинять ему вред. Вскоре его будет ожидать гражданский суд, до тех пор он должен находиться под арестом. Живым и невредимым!
Они возвращают мне столь же мрачные взгляды, полные слепого упрямства.
– Это, – я киваю себе за плечо, понимая, что просто не в силах повернуться и посмотреть на кошмарное зрелище еще раз, – последняя смерть, которая сходит вам с рук. Снимите тело и позвольте мужу похоронить ее.
Не оборачиваясь, забираю поводья и вскакиваю на коня.
Сердце начинает бешено колотиться от тревоги. Что с красавчиком Адальяро? Жив ли он или уже скончался от смертельной раны?
И что с Вель и детьми?
Это было до странности непривычно – видеть мужа мирно лежащим в каменном гробу фамильной усыпальницы. Мрачные продолговатые ложа из сероватого мрамора располагались в определенном порядке: в отдалении, у торцевой стены, покоились останки главы семьи, дона Алессандро. Рядом с его гробом находился другой – пустующий, который наверняка был приготовлен для Изабель. В ногах у дона Алессандро нашел покой его старший сын, Фернандо. Поскольку первенец дона Алессандро и Изабель умер неженатым, место рядом с ним теперь занял младший брат. Мне вдруг подумалось: а куда же положат меня после кончины? Свободного пространства рядом с гробом Диего оставалось не так-то много…
Надгробие пока не успели соорудить. Мне стоило невероятных усилий выторговать подобающий гроб у гробовщика – его услуги сегодня пользовались у горожан необычайным спросом, – нечего было и надеяться на быстрое изготовление надгробия… А уж бледного как смерть падре мне пришлось тащить в поместье чуть ли не силком, под градом проклятий остальных прихожан: к церкви стекалось пугающее количество убитых горем жителей Кастаделлы, чьи близкие и родственники погибли во время внезапного бунта рабов.
Отпевание состоялось до неприличия быстро. Падре срывающимся голосом прочитал над телом Диего, лежащим в открытом каменном гробу, положенные молитвы, осенил благословляющим знамением Изабель, меня и детей и отбыл восвояси, сославшись на крайнюю занятость – впрочем, в этом он не погрешил против истины.
Изабель проводила его потерянным, равнодушным взглядом. Она сама напоминала каменную статую – из тех, что в вечном молчании окружали последние пристанища семьи Адальяро. Лицо посерело, черты его заострились, в остановившихся черных глазах застыла невыразимая скорбь.
– Мамочка, почему папочка так долго не просыпается? – дернула меня за рукав притихшая было на время обряда Габи.
Изабель вздрогнула, я буквально кожей ощутила пронизавшую ее боль.
Пригладив ладонью светлые кудряшки дочери, я тихо ответила, не в силах придумывать красивую ложь:
– Папа умер, Габриэла.
– Умер? – она округлила светло-серые, с голубоватым отливом, глаза. – А что это значит?
– Это значит, что он больше не сможет проснуться.
– Не сможет проснуться?! – изумленно приоткрыла рот моя крошка. – Что, никогда-никогда?
– Боюсь, что так, милая.
Глаза Габи моментально наполнились слезами.
– Но… почему? Я хочу к нему на руки! Мама, почему он не сможет проснуться? Разбуди его и скажи, что я хочу к нему на руки!
Сандро, до сих пор проявлявший мало интереса к происходящему и волчком вертевшийся между юбками служанок, теперь с любопытством прислушивался к нашему разговору. Осознав последние слова Габи, он на мгновение замер – и в следующий миг подбежал к каменному гробу, ловко вскарабкался на высокую приступку, ухватился руками за бортик и перегнулся через него.
– Пап! Пап!
Он умудрился даже высвободить одну руку и тронул ладошкой приглаженные маслом волосы Диего. Наверное, это стало последней каплей для измученной горем Изабель, потому что она повернула ко мне горящее ненавистью лицо и глухо произнесла:
– Ради всего святого, Вельдана, убери отсюда детей! Неужели в тебе совсем нет сердца? Ты погубила моего сына, дай мне хотя бы немного времени, чтобы я могла проститься с ним, прежде чем ты сведешь в могилу меня!
Я тяжело вздохнула, подошла к гробу и подхватила на руки сопротивляющегося Сандро. Спорить и оправдываться перед свекровью сейчас не имело никакого смысла: разумеется, она видит во мне врага. А мои дети, не приходящиеся Диего родными по крови, теперь ее наверняка раздражают.
Не произнеся ни слова, я взяла Габи за руку и повела к выходу из усыпальницы. Выйдя на божий свет, невольно остановила взгляд на маленьком мраморном надгробии на зеленой лужайке. Сердце сжалось от сочувствия к Изабель. Я тоже потеряла сына, но, в отличие от нее, у меня остались другие дети…
Опустив рассерженного Сандро на землю, я покрепче перехватила его ладошку и повела обоих детей в дом. В голове царило сущее смятение, я совершенно не представляла, что теперь делать. Согласно обычаям южан, отпевание покойного должно было проводиться непременно в день смерти, но еще два дня Диего будет лежать в усыпальнице с открытой крышкой. Все это время возле него постоянно должен находиться кто-то из близких, иначе бессмертной душе усопшего будет горько и трудно расставаться с телом. Из близких у Диего остались только Изабель и я. Бедная женщина точно не выдержит трехдневного бдения у гроба, но как мне сменить ее на посту, если она так меня ненавидит?
Впрочем, есть еще Ким… согласится ли она поменяться с ним местами, чтобы затем его сменила я? Теперь, после восстания, Ким формально больше не раб… Я до сих пор терялась в догадках, считает ли Изабель Кима человеком, или для нее он такое же бездушное существо, как и остальные рабы? В любом случае, к Диего он был искренне привязан, поэтому по праву может считаться близким…
Возможно, мне стоит с ним об этом поговорить.
Габи вдруг вырвала руку из моей ладони прежде, чем я успела ее придержать.
– Джай!
Я вздрогнула и оглянулась, услышав это имя. Габи побежала через лужайку к полуобнаженной фигуре, возвышавшейся над изваяниями мраморных ангелочков у самых ворот.
– Джай, мой папа умер!
Сандро тоже выдернул руку и побежал вслед за сестрой.
– Ай! Ай!
Меня на короткое время охватило оцепенение – как когда-то, после потери третьего ребенка. Ноги перестали ощущаться, в ушах зашумело, перед глазами померк свет. Сообразив, что не дышу, я заставила себя сделать вдох, потом выдох, еще раз и еще.
– Госпожа, вам нехорошо? – тенью возникла у плеча Лей.
Я посмотрела на нее с благодарностью: сейчас я была рада любой помощи.
– Лей, пожалуйста, сделай милость – уведи детей в дом.
Лей – грациозная, словно горная пантера, немедленно направилась к воротам. А я, словно неуклюжий гиппопотам, на потяжелевших, негнущихся ногах последовала за ней.
Дети повисли на Джае, словно апельсины на дереве. Он что-то говорил им – я слышала приглушенный рокот его голоса, который все еще заставлял переворачиваться мои внутренности в странной смеси тревоги, тоски и томления. Но Лей мягко оторвала от него Сандро, перехватив ребенка одной рукой, а потом Джай спустил на траву Габи.
Дочка сопротивлялась и громко возмущалась – как всегда, она бурно реагировала на запреты. Но Лей, обменявшись молчаливым взглядом с Джаем, крепко взяла ее за руку и силком потащила к дому.
Разминувшись с ней, я взглянула в сторону ворот. Бойцы, караулившие поместье со времени моего возвращения, отступили на почтительное расстояние от своего вожака. Шаг за шагом, я приблизилась к возлюбленному, ранившему меня в самое сердце, ставшему ангелом смерти для моего мужа. Заставила себя посмотреть ему в лицо. Серые глаза потемнели, будто грозовое небо, но были все так же прозрачны, холодны и совершенно лишены раскаяния. Плотно сжатые губы даже не пытались изобразить улыбку. Мой взгляд невольно скользнул по его фигуре – широкие плечи напряжены, на груди четко обозначились мускулы, на шее и предплечьях проступила причудливая вязь выпуклых вен. С чем бы он ни пожаловал, визит явно дался ему нелегко. Почему-то эта мысль доставила мне мрачное удовлетворение.
– Зачем ты явился? Сплясать от радости над телом Диего?
Мой голос прозвучал глухо, отчужденно – и так холодно, что от собственных слов у меня по коже пробежали мурашки. Голова Джая дернулась, словно от пощечины, а губы сжались еще плотнее.
– Не говори глупостей, Вель. Я приехал, чтобы сопроводить тебя в Сенат.
– В Сенат?.. – Происходящее казалось чем-то до крайности абсурдным. – Для чего?
– Разве не помнишь? – Видно было, что Джай старался сохранять терпение, но на его скулах заходили желваки. – Сегодня Кастаделла должна принять закон об отмене рабства.
– Так пусть принимает. При чем здесь я?
Он посмотрел на меня так, будто перед ним стоял несмышленый ребенок, а не взрослая женщина.
– Чтобы принятое решение считалось законным, его должны подписать девять сенаторов. Ты вдова сенатора Адальяро, мать его наследника. До совершеннолетия Алекса ты будешь его представителем в законодательной власти.
– О… – только и смогла выдохнуть я. – В самом деле? Ты хочешь, чтобы я заменила Диего в Сенате, подписывая законы по твоей указке?
– Что в этом сложного, Вель? – Джай, казалось, начинал терять терпение. – Прошу тебя, не заставляй остальных ждать.
– А если… если я откажусь?
– Откажешься? – его брови приобрели недоуменный излом. – Но почему? Ты ведь сама хотела избавить Кастаделлу от рабства!
– Но не такой ценой! – выкрикнула я, вытолкнув из себя наконец клубок чувств, что засел в груди и каменной тяжестью давил на сердце. – Не ценой смерти Диего!
– Так получилось, Вель. Прости. Я не хотел этого.
– Не хотел? Как легко ты об этом говоришь! Не хотел, ах, какая досадная случайность, его всего-то навсего убили!
– По недоразумению, – Джай нервно переступил с ноги на ногу и хрустнул шейными позвонками. – Вель, время уходит. Нам пора.
– Я никуда с тобой не поеду.
– Поедешь, – он гневно сверкнул ледяными глазами и недобро прищурился.
Его ладонь метнулась к перевязи меча и тут же отпрянула, дернула ремешок набедренного доспеха.
– Иначе что? – мои губы сами собой сложились в горькую усмешку. – Убьешь меня? Или станешь угрожать мне смертью детей?
– Ради всего святого, Вель! – он фыркнул и раздраженно дернул головой, словно норовистый жеребец. – Прекрати нести вздор. Разве я мог бы причинить зло тебе или детям? Ты ведь прекрасно знаешь меня…
– О, я только думала, что знаю! – протянула я и ощутила на языке привкус горечи. – А ведь это была всего лишь личина… Кто ты на самом деле? Я не знаю о тебе ничего, даже твоего настоящего имени! Кто ты, откуда ты, как сюда попал? Чем ты жил, кого любил, кого ненавидел? Ты никогда не говорил мне… Ты позволил мне узнать о себе ровно столько, чтобы я могла тебя пожалеть – и захотела спасти! О Творец, какую страшную ошибку я совершила!
– Я не просил меня спасать, – холодно возразил он. – Тогда, на Арене. Да, это было твоей ошибкой. Когда меня распинали на диске, тебе не стоило вмешиваться. Теперь ты жалеешь, что я не умер?
– Возможно, жалею, – жестокие слова сорвались с моих губ, и я ужаснулась, осознав, что говорю. – Если бы я знала тогда…
– О да, – губы Джая горько искривились, – Если бы ты знала, ты бы никогда не согласилась помогать мне. Пряталась бы за мраморными стенами своего богатого поместья, заглядывала бы в рот своему красавчику, терпела бы унижения, спала бы, с кем укажут – и со временем из тебя вышла бы образцовая рабовладелица. Такой жизни ты хотела?
Я открыла рот – и не смогла произнести в ответ ни слова. Он был прав, дьявольски прав, но я не могла, не готова была признать его правоту! Если так, почему я чувствую себя обманутой? Почему я чувствую себя виноватой в смерти Диего? Я своими руками открыла клетку с диким тигром, не задумавшись о последствиях…
Но если бы я этого не сделала, если бы Джай не поднял кровавое восстание, южане продолжали бы издеваться над несчастными рабами…
Святой Творец, где же правда?
– Я сочувствую твоей утрате, – сухо заключил Джай, наблюдая за моими внутренними терзаниями, – но сейчас ты должна поехать со мной и исполнить свой долг.
Не говоря больше ни слова и не обращая внимания на мои протесты, он схватил меня за руку и буквально выволок за ворота. Вуна близ кареты не оказалось, дверцу передо мной услужливо открыл один из повстанцев. Забравшись внутрь, я вновь ощутила тошнотворный запах крови, хоть и не такой отчетливый, как прежде. С безотчетным страхом посмотрев на сиденье, где сегодня умер Диего, я заметила, что кто-то из домашних слуг постарался привести в порядок пурпурный бархат, отчистить его от багровых пятен. Видимо, получилось не слишком хорошо, поэтому поверх сиденье застелили плотным гобеленовым покрывалом.
К счастью, Джай не потерял совесть настолько, чтобы соваться вслед за мной в карету. Сквозь прореху в задернутых занавесках я увидела, как он поспешно облачился в принесенную молоденькой рабыней одежду, заново затянул вокруг пояса перевязь меча и вскочил на коня.
Я плотнее задернула занавески, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
Когда карета остановилась, Джай спешился, открыл дверцу и предложил мне руку, чтобы помочь выбраться, но я проигнорировала ее. Подобрав юбки и опираясь на бортик, выбралась наружу сама.
Он смолчал, но от меня не укрылось нервное движение плеча, означавшее крайнюю степень недовольства. В таком же молчании меня повели по прохладным коридорам мраморного здания с высокими потолками и резными круглыми колоннами. Впереди уверенным шагом шел Джай, одетый теперь в рабскую одежду – груботканую холщовую рубашку и просторные штаны – и обутый в простые истертые сандалии. Однако прямая осанка, горделивая посадка головы и свободный разворот плеч выдавали в нем многолетнюю военную выправку.
Поразительно, как он преобразился. Если раньше он пытался создать видимость покорности, лишь время от времени источая скрытую угрозу, то теперь от него веяло самой настоящей опасностью и беспощадностью. В самом деле, я ничего толком не знала о нем…
А теперь и не хотела знать.
Позади нас вышагивали вооруженные повстанцы – такие же бывшие бойцовые рабы, как и Джай, разве что смуглая кожа выдавала в них уроженцев южных земель.
Я совершенно запуталась в лестницах, переходах и длинных коридорах, которые то и дело сменялись круглыми залами: с роскошной мебелью, сводчатыми альковами, зимними садами и даже бассейном. Удивительно, как Джай здесь ориентировался? Сомневаюсь, что он бывал в Сенате до сегодняшнего дня…
Внезапно он остановился, с глухим звоном извлек из ножен меч и толкнул широкую тяжелую дверь. Шагнув внутрь первым, он быстро осмотрелся, а затем позволил войти мне. Помещение оказалось не таким уж большим: почти все его убранство составлял массивный овальный стол из белого дерева, за которым в удобных бархатных креслах с мягкими подлокотниками сидели восемь человек. Пятеро поникших и угрюмых мужчин, один совсем зеленый юнец и две женщины – перепуганные и заплаканные. Все они были мне хорошо знакомы, не далее как сегодня я почти всех видела на Арене, и все же я едва их узнавала. Исключение составлял мужчина средних лет, сидевший в отдалении за письменным столом и отчаянно пытавшийся слиться со стеной – его я никогда прежде не видела. Должно быть, писарь на службе у законников…
С некоторым облегчением я отметила, что супруг Лауры и добрый друг Диего, Пауль Эскудеро, жив – и даже, похоже, не ранен. Дон Леандро Гарденос, человек почтенного возраста и довольно либеральных взглядов, которому я всегда невольно симпатизировала, также был жив и невредим.
Зато присутствие донны Бланки Гарриди, донны Доротеи ла Калле и молодого Стефана ди Альба красноречиво свидетельствовали о том, что почтенные доны Эстебан, Алонзо и Марио мертвы. В голове пронеслась довольно странная мысль, что о кончине именно этих донов я не стала бы слишком сожалеть: уж очень ярыми приверженцами радикальных взглядов они были и отличались особой жестокостью по отношению к рабам. Вслед за этой мыслью явилась и другая, заставившая меня нахмуриться: погибших донов объединяло еще кое-что… но голос Джая прервал мои размышления:
– Господа сенаторы, прошу поприветствовать донну Вельдану Адальяро. Теперь вы можете начинать.
– Ох, моя дорогая, – поднялся со своего места дон Леандро, подошел ко мне и по-отечески сердечно заключил в объятия. – Мне так жаль. Смерть Диего – большая утрата для всех нас.
– Нам всем жаль, – мрачно произнес Пауль, и его черные глаза метнули молнии в сторону Джая. Словно бросая ему вызов, Пауль тоже покинул свое место, обошел вокруг стола и церемонно поцеловал мне руку.
За овальным столом поднялся приглушенный ропот, но тут же стих, когда мои конвоиры позади захлопнули дверь. Господа вновь заняли свои места, я же примостилась в пустующее – между донной Доротеей ла Калле, то и дело прикладывающей белоснежный платок к покрасневшим глазам, и доном Леандро Гарденосом. Напротив меня оказался перепуганный до смерти юноша, новоиспеченный сенатор ди Альба. Я с гадким чувством неприязни припомнила, как он расстреливал из лука живого человека, превращенного в тренировочную мишень.
– Это правда, нам всем жаль, – отозвался Джай. Однако в тоне, которым были сказаны эти слова, не слышалось ни капли сожаления. – Всех этих смертей можно было избежать, если бы однажды вы вняли голосу разума и приняли условия севера. Что ж, теперь в ваших силах, господа сенаторы, предотвратить дальнейшие несчастья.
– Чего вы хотите от нас? – спросил сенатор Карлос Лидон, человек почтенных лет с усталым лицом и проседью в длинных вьющихся волосах. Насколько мне было известно, Диего не водил с ним близкой дружбы, считая того слишком мягким в вопросах внешней политики.
– Я думал, это очевидно, – развел руками Джай. – Сегодня, в этом кабинете, вы примете закон об отмене рабства в Кастаделле. Вместе с небольшим списком других первоочередных законов.
Один из повстанцев, стоявших за его спиной, услужливо передал ему свиток из плохо выделанной бумаги. Такую же бумагу – самого низкого качества – Джай использовал для того, чтобы вести для меня учет рабов в тренировочном городке. Против воли я поддалась любопытству и взглянула на документ, который Джай успел развернуть. Я могла бы поклясться, что в ровных, аккуратных рукописных строчках я узнала почерк Аро. Выходит, Аро тоже был посвящен в тайны Джая.
– Мы тут выдвинули несколько требований, не терпящих отлагательств, – Джай обвел тяжелым стальным взглядом сенаторов. – Первый пункт, разумеется, – отмена рабства и наделение бывших рабов статусом полноправных горожан. Второй пункт – создание двухпалатной законодательной системы. Вы, уважаемые доны и донны, представители благородных семейств Кастаделлы, остаетесь в верховной палате Сената – и ваши решения по-прежнему будут главенствующими. Нижнюю палату образуют представители не столь родовитых сословий, – Джай криво усмехнулся углом рта. – Эта палата ожидаемо станет более многочисленной: в ней, как вы уже поняли, будут представители из бывших рабов, малоимущих горожан, а также ремесленных, земледельческих, торговых и прочих трудовых объединений. Нижняя палата примет на себя обязанность выносить решения, принятые на общих советах, на рассмотрение верховной, контролировать законность их обсуждения и заверять либо отклонять принятые вами законопроекты. – Джай со значением обвел взглядом присутствующих, остановившись на каждом.
Несколько мужчин возмущенно фыркнули, донна Бланка вжалась в кресло, а юная донна Доротея, которая снова была беременна от своего уже покойного мужа, затряслась и опустила глаза.
– Третье. Всем повстанцам, принимавшим участие в государственном перевороте, должна быть дарована амнистия, независимо от тяжести преступления, которое они могли совершить сегодня.
За столом вновь поднялся ропот, на этот раз более громкий, чем прежде.
– Да вы смеетесь над нами! – воскликнул раскрасневшийся от гнева дон Хуан Толедо. – То есть, ваши дикари и головорезы продолжат беспрепятственно бесчинствовать на улицах города?
– Бесчинствовать никто не станет, – сердито отрезал Джай, метнув взгляд в его сторону. – Я возьму под личный контроль безопасность Кастаделлы. Амнистия коснется только преступлений, совершенных сегодня во время восстания – можно сказать, вынужденных. С завтрашнего дня к этим людям закон будет применяться со всей строгостью и без исключений.
– Значит, сегодня им можно продолжать убивать честных горожан, насиловать наших женщин, грабить наши дома, – не унимался дон Хуан, – и оставаться безнаказанными?
Я с отстраненным интересом перевела взгляд на Джая. Наше поместье, похоже, не слишком пострадало во время переворота, если не брать в расчет несчастных аркебузиров. Никому из домашних рабов или прислуги повстанцы не чинили препятствий, никто не досаждал ни мне, ни донне Изабель… Но что происходило в это время в других домах?
– Мы должны проглотить то, что вы сотворили сегодня?! – поддержал дона Хуана Пауль Эскудеро. – А кто ответит за смерть четверых сенаторов? А кто ответит за смерть дона Вильхельмо и остальных, о которых мы еще не знаем?
– Они получили по заслугам, – холодно ответил Джай. – Кто сеет жестокость, получает жестокую смерть.
– Не забудьте о своих словах, юноша, – раздался тихий, но отчетливый голос дона Леандро Гарденоса. – Сегодня вы ступили на скользкий путь крови и разрушений. Опасайтесь того, что ожидает вас в конце этого пути.
– Благодарю вас, я не забуду, – с ехидным смешком ответил Джай. – Четвертое. Городские амбары и продуктовые хранилища временно перейдут в распоряжение повстанцев. Город должен кормить людей, у которых сейчас нет ничего, кроме разорванных цепей. Месяц, два или три – сколько потребуется, чтобы люди обрели возможность добывать себе пропитание честным трудом. Под ведомством муниципалитета должны быть сформированы пункты, где бывшие рабы смогут получать необходимую помощь и предложения о найме.
– О найме! – фыркнул доселе молчавший дон Аугусто Месонеро, молодой стройный человек, чем-то отдаленно напоминавший Диего. – Что за ересь ты несешь, раб! Кто в своем уме станет нанимать на работу тварей, поднявших руку на своих господ?!
– Я не раб, – спокойно ответил Джай. – То, что у людей обманом и силой отобрали свободу, не дает вам права обращаться с ними как с животными. Вы, благородные господа, вначале попробуйте обойтись без рабского труда в своих поместьях. А затем уж – милости просим в муниципалитет, за наемными работниками.
Его голос теперь зазвучал хрипло. Мне вдруг подумалось, что Джай, должно быть, сегодня сорвал его, пытаясь руководить толпой ослепленных яростью людей. Но я тут же отогнала от себя эту мысль и перевела взгляд с него на донну Доротею, по бледному лицу которой не переставая катились слезы. Я не должна жалеть его. Не должна. Моя жалость обходится людям слишком дорого…
Джай дождался, пока утихнет очередная волна ропота, прочистил горло и продолжил свою речь.
– На эти нужды представители правящих и богатых семейств обязуются также выделить десятую часть своих накоплений – в основном, в виде продуктовых запасов.
Никто не возразил, хотя я ожидала новых возмущений. Я обвела взглядом присутствующих за столом сенаторов и сенаторских вдов: кто-то до сих пор не мог оправиться от потрясения и смириться с происходящим, а чьи-то лица пылали праведным гневом. Дон Леандро вдруг положил теплую сухую ладонь мне на запястье, и я с благодарностью посмотрела ему в глаза.
– Пятое. Оборона города временно будет передана повстанцам – под мою личную ответственность, – продолжал зачитывать Джай. – Со временем мы вместе проведем военную реформу, с учетом огромного количества освобожденных рабов. Шестое. Городской Сенат объявит о вооруженном нейтралитете города. Кастаделла прекратит подчиняться приказам из столицы, посылать свои военные формирования на оборону государственных границ – на время урегулирования правовых коллизий в связи с принятыми здесь решениями.
– Мечтай! – снова воскликнул Хуан Толедо с явным злорадством в голосе. – Вы все – просто кучка жалких оборванных трусов! Бешеные псы, сорвавшиеся с цепи и дорвавшиеся до господских кладовых! Саллида не позволит вам разорить процветающий город, жемчужину полуострова! Уже завтра здесь будет стоять регулярная армия!
