Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Саймон Бекетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 137 страниц)

Находившийся неподалеку микроавтобус оказался на поверку старым и изрядно проржавевшим. Задние дверцы стянуты куском бечевки. Развязав узел, я распахнул скрипучие створки и увидел целую коллекцию садового инвентаря: лопаты, вилы и даже одноколесную тачку. Затем в глаза бросилась бухта проволоки, и я подумал, что Карл Бреннер не наврал брату: Скотт угодил вовсе не в его силок.

За это ответственна совсем другая личность.

Только я собрался отвернуться, как в луче фонарика мелькнуло кое-что еще. Поверх инструментов лежал раскрытый складной нож. Кромка обнаженного лезвия напоминала миниатюрную пилу, заляпанную чем-то черным, засохшим.

Стало ясно, что передо мной то самое орудие, которым была убита собака Салли Палмер.

Внезапно вспыхнувшая молния заставила подпрыгнуть от неожиданности. Почти сразу же последовал чудовищный рев грома, сотрясший воздух. Не особо надеясь на удачу, я проверил мобильник. Действительно, сигнала нет. Оставив позади микроавтобус, я направился к низкому зданию, и вдруг что-то задело мою ногу. Глазам предстала ржавая проволочная изгородь, уходившая в подлесок и увешанная десятками темных комков. Не разобрав поначалу, что это такое, я посветил фонариком, и в ответ блеснула какая-то голая кость. На проволоке – полусгнившие трупы птиц и мелких зверьков.

Десятки тушек.

Под барабанную дробь дождя я пробирался вдоль изгороди. Через несколько ярдов она просто кончилась, оставив после себя оборванную, свившуюся кольцами проволоку. Осторожно перешагнув опасный участок, я продолжил обход периметра. При ближайшем рассмотрении здание оказалось приземистой невыразительной бетонной коробкой без окон и дверей. В отдельных местах стены выкрошились, обнажив арматурный каркас. Будто ребра у скелета. Только добравшись до дальнего конца и увидев глубоко посаженную узкую щель входа, я понял, о чем идет речь. Старое бомбоубежище. Мне было известно, что у немалого числа сельских домов имелись подобные сооружения. Наспех построенные в начале Второй мировой войны, они в итоге оказались практически ненужными.

Впрочем, данному бункеру применение нашлось.

Стараясь не шуметь, я двинулся ко входу. Перед глазами – стальной лист, покрытый тускло-рыжим слоем ржавчины. Как ни странно, замок не защелкнут, и дверь распахнулась в ответ на мое нажатие.

В лицо пахнуло кислятиной. Следуя тяжелым ударам сердца, я ступил внутрь. Луч фонарика осветил пустую, усыпанную пожухлыми листьями комнату. Я посветил кругом и тут заметил вторую дверь, практически спрятанную в углу.

За спиной скрипнуло, я резко провернулся на каблуках и, выбросив вперед руку, попытался удержать входную дверь. Увы, времени не хватило, и сталь с оглушительным грохотом шваркнула о бетонный косяк. Под замирающее эхо я понял, что объявил о своем прибытии.

Что ж, делать нечего, надо идти дальше. Уже не таясь, я направился ко второй двери и, открыв ее, обнаружил уходящую вниз узкую лестницу. Над ступенями – тусклая лампочка, дающая болезненно-желтый свет.

Выключив фонарик, я начал спуск.

В затхлом, дурно пахнущем воздухе явственно читалось присутствие смерти, и я попытался не думать о том, что это могло значить. Ступени свернули за угол, и, спустившись еще на один пролет, я пробрался в длинный низкий подвал. Кажется, он намного больше бетонной коробки наверху, словно бомбоубежище построили на более старом фундаменте. Дальний конец подземелья терялся во мраке. Над верстаком болталась еще одна голая лампочка, своим тусклым сиянием выхватывающая ошеломительное разнообразие каких-то форм и теней.

Я замер, пригвожденный к месту немыслимым зрелищем.

Весь потолок увешан тушками зверей и птиц. Лисы, кролики, утки… Будто жуткая выставка мумифицированных и догнивающих экспонатов. На всех до единого – следы увечий. Лишенные лап или голов, они гипнотически медленно раскачивались в такт невидимым потокам воздуха.

С усилием оторвав взгляд, я осмотрелся. В глаза бросались новые и новые подробности. На верстаке – лампа, нацеленная в пустой угол. В ее резком свете хорошо видна веревка, одним концом привязанная к металлическому кольцу. Возле лампы разбросаны какие-то старые инструменты; здесь же и тиски, придающие страшный смысл всей обстановке. И тут я обнаружил еще один предмет, смотревшийся до омерзения не к месту. Небрежно перекинутое через стул подвенечное платье, богато украшенное кружевными лилиями. И сплошь заляпанное кровью.

Это зрелище выбило меня из оцепенения. Надрывая глотку, я крикнул:

– Дженни!

Что-то зашевелилось в ответ, прячась в тени дальнего угла подвала. Медленно обрисовался силуэт, и в круг света ступил внук Джорджа Мейсона.

На лице его было написано все то же, хорошо знакомое мне невинное выражение, хотя сейчас от него несло жутью. «А ведь он парень здоровенный, – вдруг выскочила мысль. – Куда выше и шире в плечах, чем я. На джинсах и камуфляжной куртке – потеки крови».

В глаза Том смотреть отказывался и вместо этого обшаривал взглядом мою грудь. Руки пусты, хотя из-под куртки выглядывают ножны.

– Где она? – выдавил я дребезжащим голосом и покрепче перехватил гаечный ключ.

– Ах, доктор Хантер, ну зачем вы здесь? – ответил он чуть ли не извиняющимся тоном, неторопливо протягивая руку за ножом. Похоже, изумление вышло обоюдным, когда оказалось, что ножны пусты.

Я шагнул вперед.

– Что ты с ней сделал?!

Том заозирался вокруг, будто отыскивая потерянную вещь.

– С кем?

Схватив лампу, я повернул ее так, чтобы она прожектором ударила ему по глазам. Том прикрылся ладонью, и в этот миг, когда осветились углы, я заметил обнаженную фигуру, полускрытую за дальней перегородкой.

Перехватило горло.

– Не надо, – сказал Мейсон, щурясь против света.

И тогда я бросился вперед, замахнувшись ключом, чтобы изо всей силы врезать по этой безмятежной морде. Рука зацепилась за свисавшие с потолка тушки, и сверху обрушилась лавина шерсти и перьев. Давясь вонью, я смел их прочь, и в этот миг Мейсон сам прыгнул на меня. Я поднырнул, ожидая удара, но он охотился за моим гаечным ключом. Фонариком, зажатым в левой руке, мне удалось вскользь попасть Тому по голове. Он взвыл, выбросил вперед кулак, и меня отшвырнуло назад. Падая, я так приложился об угол верстачных тисков, что спину пронзило диким болевым спазмом. По бетону забряцал мой ключ на пару с фонариком.

Мейсон плечом врезался мне в живот, и воздух динамитным зарядом взорвался в груди. Тиски еще сильнее впились в позвоночник, а я почувствовал, как меня перегибает навзничь. В лицо смотрел по-прежнему невозмутимый взгляд. Сдвинув предплечье, Мейсон уперся мне в кадык и начал давить. Из последних сил выпростав из-под Тома руку, я попытался освободить горло. Тогда он перенес вес тела на локоть, а свободными пальцами стал шарить по верстаку. Тупой деревянный стук, что-то звякнуло… Столярные ножи?! Я обеими руками ухватился за его предплечье, хотя при этом горло осталось незащищенным. Он бросил на меня взгляд и надавил еще больше, попутно пытаясь нащупать инструмент. Перед глазами начали вспыхивать звезды, и тут позади Мейсона что-то шевельнулось.

Дженни! Едва-едва, с черепашьей скоростью девушка ползла к какому-то вороху перьев на полу. Увидев, как она хочет что-то вытащить из-под этой кучи, я заставил себя переключиться на лицо Мейсона и не смотреть, что происходит за его спиной. Попытка врезать коленом в пах не удалась: уж очень близко мы находились друг к другу. Тогда я каблуком, как граблями, чиркнул ему по голени. Он замычал от боли, и давление на мое горло слегка ослабло. Сбоку от нас что-то глухо свалилось на пол. Колодка с торчащими из нее стамесками! Словно толстый паук, к ней метнулась ладонь Мейсона и, несмотря на все мое сопротивление, принялась раскачивать одну из рукояток, мало-помалу вытягивая стальное жало из деревяшки. Краем глаза я заметил какое-то шевеление: это Дженни пыталась подняться на ноги. Сейчас, упираясь плечом в стену, она стояла на коленях и что-то сжимала перед собой.

В следующий миг Мейсону удалось выдернуть стамеску из бруска, и моим вниманием полностью завладела его рука. Я упирался в нее изо всех сил, от напряжения дрожали локти, а стамеска придвигалась все ближе и ближе. Начала захлестывать паника. И немудрено: теперь-то я понимал, каким сильным оказался противник. Поразительно, но если не считать чужого пота, капавшего мне в глаза, физическое усилие никак не отражалось на его туповатом лице. Все та же мягкая сосредоточенность, будто он ухаживает за клумбой.

Вдруг, безо всякого предупреждения, Том отпрянул назад и, выдернув руку, замахнулся надо мной. Отчаянно хватаясь за рукав куртки, я хотел уберечь голову, сознавая всю тщетность своих попыток. Неожиданно Мейсон вскрикнул и прогнулся в пояснице. Горло освободилось, я вскинул лицо и увидел, как за его спиной пошатывается обнаженная, залитая кровью Дженни. Пальцы ее разжались, и по полу забрякал огромный тесак. В тот же миг Мейсон дико взревел и взмахом руки смел девушку с ног.

Она упала бескостным мешком. Я прыгнул вперед, мы оба повалились, и Том закричал снова. Пинком в грудь он оттолкнул меня и пополз в сторону. В глаза бросилось расплывающееся пятно на спине. Мейсон тянулся за ножом, я вскарабкался ему на плечи и тут ногой задел что-то твердое. Гаечный ключ! Мейсон уже ухватился за тесак, однако я его опередил, резким взмахом впечатав ключ прямо ему в рану. Он взвыл от боли, кошкой извернулся навзничь и встретил второй мой удар лицом.

От сотрясения заныла кисть. Мейсон беззвучно обмяк. Я судорожно замахнулся еще раз, но бить передумал. Нет нужды. По-рыбьи глотая воздух, я подождал пару минут и, убедившись, что он больше не двинется, пополз к Дженни. Не подавая признаков жизни, она лежала в том месте, куда ее отбросил удар Мейсона. Я осторожно перевернул Дженни лицом вверх, и сердце чуть не остановилось, когда в глаза мне бросилась кровь, покрывавшая все ее тело. Где-то просто порезы, где-то глубокие раны. Щека оказалась рассечена чуть ли не до кости, а когда я увидел, что садовник проделал с ее ступней, мне захотелось врезать ему еще раз. Нащупав шейную артерию, я едва не разрыдался от нахлынувшего облегчения. Пульс слабый и перемежающийся, но она жива.

– Дженни! Дженни, это я, Дэвид!

Затрепетали веки.

– …Дэвид, – донесся почти неразличимый шепот, и облегчение обернулось ледяным панцирем, когда я почувствовал сладковатый запах ее дыхания. «Кетоацидоз». В организме Дженни начался распад жиров, в кровь поступали токсичные кетоны. Ей нужен инсулин – и немедленно.

А у меня с собой ничего нет.

– Не разговаривай, – дал я глупый, ненужный совет, потому что глаза ее вновь закрывались. Последний запас сил она растратила при атаке на Мейсона, и пульс бился все слабее и слабее. «Нет! Господи, нет! Не сейчас!»

Превозмогая дикую боль в спине и горле, я взял ее в охапку и поразился, какой легкой стала Дженни. Она почти ничего не весила! Мейсон по-прежнему не шевелился, однако хрип его был слышен даже на лестнице, куда я тащил девушку. Поднявшись наверх, я ногой распахнул дверь и, шатаясь, побрел к деревьям. Хотя сейчас дождь лил как из ведра, после омерзительного подвала он казался очистительной купелью. Голова Дженни безвольно качалась из стороны в сторону, поэтому я поскорее усадил ее на пассажирское сиденье. Затем перехватил девушку ремнем безопасности, чтобы она не упала по дороге, и укрыл одеялом из моего комплекта первой помощи. Завел мотор, развернул внедорожник, попутно чиркнув бортом по микроавтобусу Мейсона, и, сшибая кабиной ветки, помчался в поселок.

Машину я гнал, не обращая внимания на опасность. Полных двое суток Дженни провела без инсулина, перенесла бог знает какие муки и к тому же явно истекала кровью. Ей срочно была нужна медпомощь, но до ближайшей больницы несколько миль, а я боялся везти ее в таком состоянии. Кляня себя за идиотизм – ведь был же инсулин в моих собственных руках, в амбулатории-то! – я отчаянно тасовал варианты. Увы, их не так много. Возможно, Дженни уже впала в кому. Если не обеспечить стабилизацию, она погибнет.

И тут мне вспомнились санитарные машины, которые Маккензи должен был привлечь для облавы на старую мельницу. Есть шансы, что они еще там. Решив упрямо дожидаться сигнала, я полез за мобильником. Да, но где он?! Безрезультатно обшарив все карманы подряд, я сообразил, что потерял его во время схватки в подвале. Мозг будто онемел. Что делать? «Вернуться или мчать вперед? Ну же, решай!» Нога будто сама выжала педаль газа до упора. Нет, возвращаться – значит потерять слишком много времени.

Времени, которого у Дженни не оставалось.

Я достиг конца грунтовки и, резко вывернув руль, бросил «лендровер» на основную трассу. Инсулин есть в амбулатории. Там я хоть начать смогу, пока едут санитары. Еще прибавив скорости, я вглядывался в ночь сквозь потоки воды на лобовом стекле. Ливень хлестал так, что даже при всех включенных фарах я едва различал ближайшие несколько ярдов дороги. Косой взгляд на Дженни – и увиденное заставило крепче вцепиться в баранку.

Путь до Манхэма показался вечностью. Но вот он, поселок! Резко вынырнув из-за пелены дождя, навстречу мчатся здания. Кругом бушует настоящий шторм, дорога пустынна, даже от вездесущей прессы не осталось следа. Может, стоит тормознуть у полицейского трейлера, что до сих пор торчит на центральной лужайке? Нет, нельзя. Времени на объяснения не осталось, а самое главное сейчас – это дать Дженни инсулин.

Машина с ревом подкатила к неосвещенному особняку. У меня хватило ума припарковаться в стороне от входной двери, оставив место для кареты «скорой помощи». Выпрыгнув из кабины, я бросился к противоположной дверце. Так, дыхание мелкое и частое… Девушка шевельнулась, когда я вытащил ее под дождь.

– Дэвид?.. – Не голос, а шепот.

– Все в порядке, Дженни, мы приехали. Держись…

Кажется, она не слушала. Затрепыхавшись в руках, Дженни бросила на меня перепуганный, несфокусированный взгляд.

– Нет, нет!

– Это я, Дженни, все в порядке.

– Он убьет меня!

– Не убьет, не убьет, я обещаю.

Девушка опять лишилась чувств. Я заколотил ногой в дверь, не в состоянии открыть замок, когда обе руки заняты обмякшим телом. Прошла вечность, и вот в прихожей вспыхнул свет. Я ввалился внутрь, чуть не сбив Генри вместе с его коляской.

– Вызывайте «скорую»!

Обомлев, он тут же откатился в сторону.

– Дэвид, что за?..

Впрочем, я уже мчался по коридору.

– Она уходит в диабетическую кому, срочно нужна помощь! Звоните же! Да, и скажите им, что у полиции может быть «скорая» наготове!

Ногой распахивая дверь в кабинет Генри, я уже слышал, как он набирает номер. Девушка даже не шелохнулась, пока я укладывал ее на кушетку. Лицо под маской запекшейся крови отливало смертельной белизной. На горле едва мерцал пульс. «Пожалуйста! Пожалуйста, держись!» Но что я мог предпринять?! Отчаянные полумеры, не более того… Почки и печень наверняка отравлены, а сердце может отказать в любой момент, если не начать срочное лечение. Помимо инсулина, ей нужны соли и внутривенные вливания, чтобы вымыть из организма токсины. А что я могу сделать здесь? Только надеяться, что инсулин позволит ей продержаться до приезда «скорой». И до доставки в больницу…

Рывком открыв холодильник, я непослушными руками принялся ворошить коробки. В этот миг в кабинет въехал Генри.

– Я сам достану, а вы готовьте шприц, – приказал он.

Под моим напором со стеллажа посыпались фотографии. Стальные дверцы распахнулись, и я зашарил по полкам.

– Что со «скорой»?

– Едет. Слушайте, вы в таком состоянии… А ну-ка в сторону, я сам все сделаю, – безапелляционно скомандовал Генри и протянул руку за шприцем. Я не сопротивлялся. – Да что случилось-то, черт вас дери? – сердито потребовал он, протыкая пробку иглой.

– Том Мейсон. Он держал ее в старом бомбоубежище, возле своего дома. – При виде недвижного тела сердце словно скрутило жгутом. – Он убил Салли Палмер и Лин Меткалф.

– Внук Джорджа Мейсона? – недоверчиво переспросил Генри. – Вы шутите!

– Он и меня пытался убить.

– Боже мой!.. Где он сейчас?

– Дженни ударила его ножом.

– То есть… он мертв?

– Может быть. Не знаю.

Сейчас мне судьба Мейсона до лампочки. Изнывая от нетерпения, я следил за руками Генри. Он вдруг нахмурился, разглядывая шприц.

– Черт! Игла забилась, ничего не сосет. Дайте другую, живо!

Страшно захотелось заорать в ответ, но я сдержался и кинулся к стеллажу. Дверцы успели захлопнуться, и пока я дергал за ручку, повалилась еще одна фотография. Едва скосив на нее глаз, я схватил коробку шприцев и… Вдруг в голове что-то словно щелкнуло.

Я перевел взгляд обратно, только не на упавшую фотографию, а на соседнюю с ней. Свадебный снимок, Генри с женой. Сколько раз я уже его видел, этот трогательный момент застывшего счастья… А теперь я вижу кое-что еще.

Подвенечное платье. Точно такое же было в подвале Мейсона.

Неужели галлюцинации? Вроде нет: и покрой, и богато отделанный лиф, и вставка из кружевных лилий – все они слишком своеобразны, чтобы ошибиться. Ну очень похожий наряд… Хотя нет, он не просто похожий. Платье – то самое.

– Генри… – начал было я и задохнулся от острой боли в ноге. Сжимая в кулаке пустой шприц, в сторону отъезжал Генри.

– Мне очень жаль, Дэвид. Поверьте, – сказал он. В его глазах читалась странная смесь печали и отрешенности.

– Что… – только и успел выдавить я, как губы перестали слушаться. Кругом все поплыло, комната начала куда-то проваливаться. Осевшее на пол тело будто лишилось веса. Теряя последнюю связь с миром, я вдруг увидел невозможную картинку: Генри встает с кресла-коляски и шагает ко мне.

А потом и он, и все остальное кануло во мрак.

Глава 30

Медленное тиканье заполняет комнату звуком пыли, падающей сквозь солнечный свет. Каждый ленивый такт длится столетие, затем уступает место следующему. Часов я не вижу, но могу их представить: старинный тяжелый короб полированного дерева, пахнущий воском и временем. Он знаком мне до мелочей; в пальцах живет память о латунной округлости ключа, которым заводится пружина.

Я мог бы вечно слушать их торжественную поступь.

На решетчатом поду камина тлеют поленья, источая терпкую сладость сосны. Высокие книжные полки опоясывают стены, а лампы освещают углы мягким сиянием. В центре столешницы вишневого дерева – белая ваза, полная апельсинов. На душе тепло от привычных очертаний комнаты. Мне знаком этот дом, хотя я бываю здесь только во сне. Тут живут Кара и Алиса, обитатели моих сновидений. Дом нашей семьи.

Радость переполняет так, что я не в силах ее сдерживать. Кара сидит на софе напротив, Алиса калачиком пристроилась у нее на коленях. Однако лица их печальны. Мне хочется растормошить их, убедить, что все в порядке. Да, теперь все в порядке. Мы снова вместе.

Отныне и навечно.

Кара осторожно спускает Алису на пол.

– Пойди поиграй, будь умницей.

– Но я хочу быть с папой!

– Нет-нет, не сейчас. Нам надо поговорить.

Разочарованно надув губки, Алиса подходит и обнимает меня. В руках я чувствую тепло и неподдельную реальность ее хрупкого тельца.

– Ну, иди, деточка. – Я целую ее в макушку. Волосы нежны, точно шелк. – Я буду здесь, когда ты вернешься.

Она серьезно смотрит мне в глаза.

– До свидания, папа.

Я провожаю ее взглядом. У двери Алиса оборачивается, машет мне рукой и исчезает. Сердце так переполнено чувствами, что я не могу говорить. Кара по-прежнему смотрит на меня через стол.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Что-то не так?

– Дэвид, это ложь.

Я смеюсь, не могу удержаться.

– Какая ложь? Все замечательно! Разве ты не чувствуешь?

Увы, даже моя радость не может прогнать печаль Кары.

– Дэвид, это наркотик. Тебе все кажется из-за него. Он лжет. А ты должен бороться.

Я не понимаю, что ее беспокоит.

– Мы снова вместе. Разве ты не этого хотела?

– Да, но не так.

– Почему? Ведь я с тобой и Алисой. Что может быть важнее?

– Речь не только о нас. Или о тебе. Уже давно все иначе.

В лицо моему восторгу веет первым дыханием холода.

– О чем ты?

– Ты ей нужен.

– Кому? Алисе? Ну конечно, нужен!

Впрочем, я уже понял, что она говорит не о нашей дочери. Мое ощущение счастья – под угрозой. Стараясь продлить его как можно дольше, я иду к столу и беру из вазы апельсин.

– Хочешь?

Не отрывая взгляда, Кара молча качает головой. В моей руке лежит оранжевый фрукт. Я чувствую его тяжесть, ясно вижу пупырчатую кожицу. Если начать чистить апельсин, брызнет сок. Кажется, я вот-вот услышу запах. Я знаю: он сладкий, пикантный. И еще я почему-то знаю, что если попробовать апельсин на вкус, я тем самым дам свое согласие. Дороги назад уже не будет.

Медленно, неохотно кладу я апельсин обратно. На грудь давит такая страшная тяжесть… Я возвращаюсь и сажусь на свое место. Кара улыбается, а у самой в глазах слезы.

– Ты об этом говорила? Помнишь, ты сказала: «Будь осторожен»? – спросил я.

Она не ответила.

– Разве еще не поздно? – захотелось мне узнать.

На лице Кары мелькнула тень.

– Не знаю… Все на грани…

У меня перехватило горло.

– А ты и Алиса?

Ее улыбка полна тепла.

– Все хорошо, за нас волноваться не надо.

– Мы ведь… больше не увидимся?

Она тихо заплакала, все еще улыбаясь.

– Нет. Это тебе уже не нужно.

И у меня по лицу покатились слезы.

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

Она подошла, и мы обнялись. В последний раз уткнул я лицо в ее волосы, в последний раз вдохнул их аромат не желая отпускать ее и в то же время зная, что иначе нельзя.

– Береги себя, Дэвид, – сказала она, и, ощутив на губах соленый привкус слез, я вдруг понял, что уже не слышу тиканья часов…

* * *

… а вместо этого нахожусь в темноте, парализованный и задыхающийся.

Я попытался вздохнуть и не смог. Грудь словно обручем стянуло. Запаниковав, я из последних сил сделал хриплый, астматический вдох, затем еще и еще… Такое впечатление, будто меня обернули ватой, заглушив звуки внешнего мира. Как было бы просто сдаться и тихо утонуть снова…

«Ты должен бороться!» – встряхнули меня слова Кары. Прежняя эйфория превратилась в пепел. Диафрагма трепещет, протестуя против каждого вдоха. Но с любым, пусть самым незначительным, глотком воздуха дыхание становится все более уверенным.

Я открыл глаза.

Мир виден под каким-то сумасшедшим углом. Все движется, размазано, не попадает в фокус. Над головой плывет голос Генри:

– …я не хотел этого, Дэвид, поверьте. Увы, когда он ее забрал… Что мне оставалось делать?

Сейчас я понимал, что действительно куда-то плыву. Точнее, еду. По коридору, сидя в кресле-каталке. Я попробовал было привстать и тут же немощно плюхнулся обратно. Стены завертелись еще быстрее, а вместе с ними начала набирать обороты память.

Генри. Игла.

Дженни!

Вместо крика из горла вырвался стон.

– Тсс, Дэвид…

Я вывернул шею, чтобы увидеть Генри, и тут же дико закружилась голова. Тяжело опираясь на коляску, он толкал ее по коридору.

Пешком.

Ничего не понимаю! Может, еще раз попробовать? Нет, в руках совсем не осталось силы. Я вновь обмяк.

– Дженни… «скорая помощь»… – выдавил я заплетающимся языком.

– Эх, Дэвид, не будет никакой «скорой помощи».

– Я… я не понимаю…

На самом-то деле я все понимал. Правильнее сказать, начинал догадываться. Ведь как заволновалась, как перепугалась Дженни, когда я нес ее в дом! «Он убьет меня!» А я-то думал, что она бредит, что речь идет о Мейсоне…

О нет, не о Мейсоне она говорила…

Я дернулся еще раз, желая встать. Руки-ноги повинуются так, словно меня закатали в студень.

– Дэвид, ну что за ребячество! – ядовито отреагировал Генри.

Я понуро осел в коляске, однако, поравнявшись с лестницей, бешено рванулся к перилам. Кресло вильнуло, и я чуть было не вывалился. Генри замахал руками, ловя равновесие.

– Черт тебя дери, Дэвид!

Коляска встала поперек коридора. Я же, обеими руками уцепившись за перила, сидел зажмурившись, потому что все вокруг вертелось и кружилось. Сверху хрипло слетели раздраженные слова:

– Ну хватит, Дэвид. Отпусти. Ты сам знаешь, что ничего не выйдет.

Открыв глаза, я обнаружил перед собой Генри. Вспотевший и взъерошенный, он опирался спиной на коридорную стену.

– Ну пожалуйста, Дэвид… – Похоже, он испытывал настоящую боль. – Ты только хуже делаешь. Для нас обоих.

Я упрямо держался за брус. Горестно вздыхая, он полез в карман и, выудив оттуда шприц, показал его мне. Н-да, полна коробочка…

– Здесь диаморфина хватит на целую лошадь. Не хотелось бы колоть снова. Тебе ведь не хуже меня известно, что тогда будет. И все же если ты не оставишь мне выхода…

Мозг вяло переваривал новую информацию. Диаморфин – обезболивающий наркотик. Дериват героина, способный вызвать галлюцинации и кому. Любимое средство Гарольда Шипмана, которым он навеки усыпил сотни своих пациентов.

А Генри накачал им меня до отказу.

Кусочки головоломки укладывались по местам. Ясно как день…

– Ты с ним… Это ты… с Мейсоном…

Даже сейчас я наполовину надеялся, что он станет все отрицать, что предложит какое-то логичное объяснение. Вместо этого Генри подарил мне долгий, задумчивый взгляд, затем опустил шприц.

– Мне очень жаль, Дэвид. Я никогда не думал, что дело зайдет так далеко.

Нет, это уже слишком.

– Почему, Генри?!

Он криво усмехнулся.

– Боюсь, ты так и не понял, что я и кто я. Эх, занимался бы ты своими трупами, и все. Они куда проще живых людей.

– Что… о чем ты говоришь?..

Морщины прорезались гримасой угрюмого презрения.

– Ты думаешь, мне нравилось быть калекой? Навечно застрявшим в этой дыре? Да еще чтоб на меня сверху вниз пялились эти… эти скоты? Тридцать лет игры в благородного врача! А что взамен?! Благодарность? Да они и понятия не имеют, что означает это слово!

Лицо Генри перекосила гримаса боли. Придерживаясь за стену, он доковылял до телефонного столика и плюхнулся там на стул. Заметив мой взгляд, он усмехнулся вновь:

– Неужто ты и впрямь поверил, что я так просто опущу руки, а? Сдамся? Да ведь я же всегда повторял, что утру нос всем вашим экспертам! – Голос его прервался, и он утомленно вытер пот со лба. – Поверь мне, быть калекой не сахар. Собственное бессилие – да напоказ! Каково?! Ты хоть вот на такусенькую чуточку понимаешь, как это унизительно? Как от этого душа мертвеет? Посмотри на себя сейчас и представь: каково это – остаться таким навсегда? А потом тебе вдруг дают шанс, власть – в буквальном смысле власть! – над жизнью и смертью. И ты… можешь стать… богом! – Он заговорщицки подмигнул. – Давай, Дэвид, признавайся. Ты же врач. Ведь было такое, а? Ты ведь чувствовал? Легкий такой шепоток искушения…

– Ты… ты убил их!

Он даже слегка оскорбился.

– Да я их и пальцем не трогал! Это все Мейсон. Я лишь снял с него поводок.

Потянуло закрыть глаза и отключиться. Только лишь мысль про Дженни, про ее судьбу, остановила меня. С другой стороны, как бы ни хотелось разузнать всю правду, прямо сейчас я не в состоянии помочь ни ей, ни самому себе. А чем дольше он разглагольствует, тем больше шансов, что успеет выветриться наркотик.

– И… и как долго?..

– В смысле, как долго я о нем знал? – Генри пожал плечами. – Первый раз дед его привел, когда он был еще мальчишкой. Тому, видишь ли, нравилось делать больно разным тварям. Он даже ритуалы выдумывал, как их поинтереснее прикончить. Только животных, конечно, в ту пору-то. Причем он даже не понимал, что творит зло. Ни малейшего понятия. Вообще поразительный случай, честное слово. Я предложил сохранить все в секрете и просто назначить транквилизаторы, чтобы как-то притупить его… э-э… наклонности. При условии, что я лично стану за ним наблюдать. Своего рода мой неофициальный проект, если угодно. – Он вскинул руки, пародируя смиренное признание вины. – Я знаю, знаю, не очень этично и так далее. Но помнишь, я тебе говорил, что хотел быть психологом? И стал бы – да еще каким! – кабы не переезд в эту дыру. По крайней мере Мейсон гораздо интереснее артрита или грибка на ногах. Да и справился я с ним не так уж плохо. Если бы не я, он давно бы слетел с катушек…

Страх за Дженни глодал изнутри, однако стоило креслу хоть чуть-чуть подвинуться, как все вокруг начинало вертеться, а к горлу подступала рвота. Я начал потихоньку напрягать мускулы рук и ног, чтобы силой воли вдохнуть в них немного жизни.

– Он… он и деда своего… убил?..

Генри, кажется, искренне возмутился:

– Что за чушь! Да он прямо-таки молился на старика! Нет-нет, то была естественная причина. Сердце, я полагаю. Однако со смертью Джорджа рядом с Томом не оказалось никого, кто заставлял бы его пить лекарства. Как врач, я вообще уже несколько лет перестал его наблюдать. Хочешь верь, хочешь нет, но бесконечные издевательства над животными начинают в конце концов приедаться. Я заботился, чтобы у Джорджа имелся достаточный запас таблеток, ну а в остальном… боюсь, я просто потерял всякий интерес. Пока одним вечером он не заявил мне с порога, что запер Салли Палмер в старой мастерской отца. – Тут Генри даже издал смешок. – Оказывается, он к ней неровно дышал с тех пор, как она разок наняла их с дедом, где-то с год назад. Ну, может, два. Ничего особенного, конечно, пока он сидел на своих транквилизаторах. Ну а потом – увы… Опять поехала крыша, начал следить за Салли… Наверное, он и сам не знал, чего хочет. Как-то вечерком собака Салли его заметила, подняла шум, он ей перерезал глотку, саданул хозяйке по темечку, чтоб не орала, а потом взял и утащил к себе.

Он чуть ли не в восхищении покачал головой. Трудно поверить, что вот этого человека я знал несколько лет, считал своим другом. Какая непреодолимая пропасть между тем, в кого я верил, и этим полоумным созданием, что сидело сейчас напротив…

– Побойся же Бога, Генри!

– А что ты на меня так уставился?! Да и поделом ей, поделом! Корова надутая! Вся из себя: «Ой-ой, я такая знаменитая»! А сама то с местной деревенщиной якшается, то закатит в Лондон или куда еще – и шляется там! Сука наглая! Аааа, черт, на нее только взглянешь и думаешь: «Вылитая Диана»!

При чем тут его покойная жена?!

Генри, конечно, заметил мое недоумение.

– Да нет, я же не про внешность, – пояснил он раздраженно. – У Дианы куда больше класса; что правда, то правда. Зато в остальном… Два сапога пара, ей-богу! Нахальные такие, думают, что лучше всех… Думали, точнее… Типичные самки… Да все бабы одинаковы! Насосутся твоей кровушки – и ржут прямо в лицо!

– Ты же любил Диану…

– Шлюха она! – рявкнул Генри. – Шлюха, шлюха, шлюха!

Лицо его перекосилось до неузнаваемости. Как вышло, что я столько лет не замечал в нем всей этой горечи? Дженис не раз намекала: дескать, их брак счастливым не назовешь. Я, впрочем, списывал ее слова на ревность.

Ох, как же я ошибался…

– А ведь я-то все бросил ради нее! – Генри сплюнул на пол. – Хочешь знать, почему я стал участковым врачом вместо психолога? Пожалуйста: она забеременела, и мне пришлось искать работу. А хочешь, скажу самое смешное? Я так торопился, что на все махнул рукой и даже бросил институт.