Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Саймон Бекетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 137 страниц)

Глава 27

Тем летом, когда Дженни исполнилось десять, родители взяли ее в поездку на полуостров Корнуолл. Они остановились в кемпинге неподалеку от городка Пензанс, а в самый последний день отец отвез всю семью в небольшую бухточку на побережье. Если у этого места и было какое-то название, Дженни его так и не узнала. Она помнила лишь, что под ногами шуршал мелкий белый песок и что на скалах за спиной гнездилось множество птиц. День выдался жарким, и море влекло восхитительной прохладой. Сначала девочка поиграла на мелководье, затем на пляже, а потом легла загорать и принялась за купленную ей книжку. Называлась она «Хроники Нарнии», имя автора – К.С. Льюис, и Дженни чувствовала себя совсем взрослой, читая столь солидное произведение в школьные каникулы.

Они провели там целый день. На пляже отдыхали и другие семьи, однако в конечном итоге все потихоньку разъехались и в бухте осталась только Дженни со своими родителями. Солнце медленно садилось в воду, а тени становились длиннее и длиннее. Девочке не хотелось, чтобы такой замечательный день кончился, и она с тоской ждала, что вот-вот один из родителей лениво потянется, встанет и объявит: пора, дескать, возвращаться. Этого так и не случилось. Уже давно опустился вечер, но родители, кажется, не больше своей дочери желали положить конец выходным.

Когда похолодало, они надели свитеры, посмеиваясь над гусиной кожей, которой мать семейства покрылась после своей последней вылазки в море. Бухточка выходила на запад, и взгляду открывалась великолепная панорама гигантского золото-багряного мазка на небе. Все трое примолкли и просто смотрели, как закат темнеет, уходя в ночь. Лишь когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, отец шевельнулся и сказал:

– Пора ехать.

И они пошли назад по пляжу, сквозь густеющий сумрак, оставляя за собой томительное воспоминание о самом чудесном дне ее детства.

Сейчас она думала только об этом, пытаясь вновь почувствовать солнце на коже и услышать торопливый шелест песка, убегающего сквозь пальцы. Она уже начинала ощущать кокосовый запах маминого лосьона, терпко-соленый вкус моря на губах… Бухточка никуда не делась, и Дженни почти верила в то, что где-то во Вселенной по-прежнему живет ее юное, детское «я», навечно оставшееся в ладони того нескончаемого дня.

Боль от отрубленного пальца слилась с болью от других ран и, словно волной, накрыла несчастную девушку, распростертую на полу темницы. Но сейчас даже эти мучения казались отдаленными, будто она смотрела на себя со стороны. Дженни поминутно теряла сознание, все с большим и большим трудом проводя грань между бредом и жестокой реальностью. На одном уровне сознания она понимала, что дело плохо, что такие признаки говорят о начинающейся коме. Впрочем, не лучше ли действительно впасть в кому, чем пережить то, что уготовил ей ее похититель? «Смотри-ка, нет худа без добра!» Как бы то ни было, она знала, что умрет здесь.

О, если бы только это случилось до его прихода!

Затем ее память переключилась на родителей. Как они переживут страшную новость? Ей стало грустно при мысли об отце и матери, хотя и это чувство пришло как бы издалека. Воспоминания о Дэвиде расстроили гораздо глубже. Да только и здесь она ничего не может поделать. Даже страх и тот начал растворяться, расплываться, словно утопая в толще воды. Единственным ярким, лихорадочно пылающим чувством оставался гнев. Гнев на человека, готового лишить ее жизни походя, мимоходом, будто сбивая пылинку с рукава.

В одну из минут просветления Дженни попыталась хоть что-то сделать с узлом на щиколотке. Увы, силы уже покинули ее, а начавшийся вскоре озноб окончательно лишил всяких шансов на спасение. Вконец измученная, она осела на пол и опять погрузилась в полуобморочное состояние. Ей стало казаться, что в руках ее оказался нож. Тот самый нож, каким пользовался ее тюремщик. Этим огромным, сверкающим как меч клинком она запросто рассекла веревку и легчайшим перышком понеслась ввысь, к свободе и солнцу.

Затем сон оставил ее, и Дженни вновь очутилась на вонючем полу, забрызганная кровью и грязью.

Скрежет она поначалу приняла за продолжение бреда. Даже пролившийся в подвал свет плавно растекся синим небом, травой и деревьями. Лишь когда от хлесткого удара лопнула запекшаяся рана на щеке, пронзив лицо ледяным осколком, она вновь поняла, где находится. Ухватив за плечи, кто-то поднял ее с пола и грубо потряс.

– Дэвид?.. – спросила девушка, пытаясь рассмотреть неясную фигуру склонившегося над ней человека. А может, она просто хотела так сказать, потому что с губ сорвался только немощный, сухой стон. От нового удара по лицу голова безвольно дернулась в сторону.

– Давай! Просыпайся, ну!

Маячащая перед глазами физиономия медленно вплыла в фокус. «О, это не Дэвид…» Черты лица искажены злобой и разочарованием. Захотелось плакать. Получается, не удалось вовремя умереть. Какая же все-таки несправедливость… Впрочем, сознание вновь поплыло, и Дженни едва почувствовала боль, когда мужчина разжал пальцы и ее голова ударилась о твердый грунт.

От нахлынувшего вдруг холода она пришла в себя. Кажется, на секунду остановилось сердце. Дыхание перехватило, диафрагма в судорожном спазме превратилась в камень. Гортань будто когтями драло, но ей удалось протолкнуть в себя один вдох, затем еще один и еще… Смаргивая с глаз воду, она силилась разглядеть стоявшего над ней мужчину. В руке он держал ведро.

– Не смей! Рано тебе еще дохнуть!

Он отшвырнул ведро и, грубо схватив ее за голень, несколькими быстрыми движениями развязал узел. Вздернув хрипевшую девушку на ноги, мужчина то ли понес, то ли поволок ее к дальнему концу погреба. Здесь, возле кирпичной перегородки, он бросил Дженни на жесткий пол. В глазах все плыло, однако ей удалось заметить ржавый водопроводный кран, торчавший из стены. И тут она увидела нечто такое, что пробилось даже сквозь туман инсулинового голода. В полу, рядом с ней, был устроен круглый чугунный сток, и Дженни вдруг поняла, что именно прольется в эту трубу.

Пленницу принесли на забой.

Мужчина появился вновь, на сей раз с мешком в руке. Развязав горловину, он вытряхнул охапку перьев возле головы Дженни. Хотя нет, не перьев. Приглядевшись, девушка поняла, что желтыми обезумевшими глазами на нее смотрит сова.

Сейчас маньяк улыбался:

– Символ мудрости. В самый раз для учительницы.

Вынув нож, он нагнулся и ухватил несчастную тварь за связанные ноги. Та панически забила крыльями, и на какую-то секунду Дженни решила, что сова как бы присосалась к его руке. Тут по бетону забряцал нож, и мужчина с размаху ударил трепыхавшейся птицей об стену. Глухой взрыв, и в облаке перьев на пол упал комок. Мужчина безмолвно смотрел на кровоточащую ладонь, из которой птичий клюв выдрал кусок мяса. «Здорово!» – вскрикнул в Дженни чей-то голос, и картина подвала опять начала расплываться. Но тут ее глаза встретились со взглядом убийцы, лизавшего свежую рану. «Нет! Еще рано! Еще чуть-чуть, и мне будет наплевать, что ты сделаешь», – подумала она, заметив, как в его зрачках зреет решимость.

Увы, он уже двигался к ней.

– Ты ведь тоже немножко сова, да? Бедный, несчастный совенок…

Убийца некоторое время задумчиво постоял над Дженни. Затем, как бы прислушиваясь, склонил голову к плечу. И тут, через застилавший глаза туман, она увидела, как по его лицу расплывается тупое изумление. Секундой спустя, словно просочившись сквозь серую вату, звук донесся и до нее. Тяжелый грохот, идущий откуда-то сверху.

Кто-то пожаловал с визитом.

Глава 28

Лет сто пятьдесят назад старая мельница была гордостью Манхэма. Вообще-то она служила вовсе не для помола муки, а для осушения болот. Такие ветряные насосы сотнями усеивали территорию Большой Заводи. Сейчас мельница выглядела ветхой коробкой, не имевшей ничего общего с былой славой. Все, что осталось от ее внушительных крыльев, – это зияющий пролом в полуобрушившейся стене, сквозь которую некогда проходил мельничный вал. Окружающей местностью вновь завладела природа, и за минувшие десятилетия насыщенная влагой почва до такой степени заросла кустарником, что само здание практически полностью исчезло из виду.

Хотя, как выясняется, и продолжало выполнять определенную роль.

По рассказам Маккензи мне удалось реконструировать события того дня. План предусматривал три одновременных налета: на мельницу, дом Карла и коттедж, где проживал Дейл Бреннер. Идея состояла в том, чтобы захватить обоих мужчин врасплох, не позволив родственникам их предупредить. И пусть при этом на подготовку уйдет больше времени, полиция сочла, что таким образом повысятся шансы застать Дженни в живых. Разумеется, если все пойдет точно по плану.

Я мог бы им возразить, что такого не бывает.

Маккензи отправился вместе с группой захвата на мельницу. День уже клонился к закату, когда машины с полицейскими в бронежилетах приблизились к цели. В состав автоколонны входили фургон вооруженного спецподразделения, несколько санитарных машин и бригад «скорой помощи», готовых умчать Дженни и любых иных пострадавших в больницу. Поскольку единственный доступ к мельнице проходил по узкой и заросшей тропинке, было решено оставить автомобили на границе леса, а дальше двигаться самостоятельно.

Подойдя ближе, основные силы сосредоточились вдоль опушки, выслав вперед прикрытие для контроля за дверьми и окнами с тыльной стороны. Ожидая, когда бойцы займут свои места, Маккензи изучал руины здания. Впечатление полной заброшенности. Потемневшие кирпичи словно всасывают в себя мрак наступающей ночи. Зашипело радио, и чей-то голос доложил, что все готово. Маккензи бросил взгляд на командира тактической группы. Короткий кивок в ответ.

– Вперед.

* * *

Вышеописанные события протекали без моего участия, и единственное, что заботило меня в ту минуту, – это борьба с муками ожидания при полнейшем бездействии. Я знал, что Маккензи прав. Мне уже доводилось видеть сорванные полицейские операции, поэтому я понимал важность их планирования. К сожалению, на душе легче от этого не становилось.

Очевидно, что в полицейский трейлер мне дорога заказана, даже если бы я и хотел остаться. С другой стороны, нет никаких сил сидеть, пытаясь угадать ход событий по угрюмым, замкнутым лицам. Лучше вернуться к «лендроверу» и позвонить жаждавшему новостей Бену. Руки тряслись, пока я набирал его номер.

– Слушай, почему бы тебе не приехать и не подождать здесь? – предложил он. – Заодно помог бы прикончить виски. Тебе так и так лучше не оставаться пока одному.

Я оценил его заботу, но от приглашения отказался. Меньше всего мне нужен сейчас алкоголь. Или чья-то компания, если на то пошло. Я нажал кнопку отбоя и бездумно уставился на мир сквозь ветровое стекло. Небо над Манхэмом потускнело до цвета жженой меди, а с востока накатывали темные облака. Воздух пропитался предвкушением дождя. Все мое существо говорило, что волне необычного летнего зноя приходит, по счастью, конец. Как и многим прочим вещам.

Я резко выскочил из машины, твердо решив вновь воззвать к Маккензи и попробовать добиться разрешения приехать. На полдороге, впрочем, пришлось остановиться. Я заранее знал, каким будет ответ, да и вмешательство в ход событий на этом этапе ничем бы не помогло Дженни.

И тут внезапно пришло решение. Может, они и не взяли меня с собой, но что, если я тихонько приеду и стану поджидать в сторонке? На это никакого разрешения от Маккензи не нужно. Заодно захвачу с собой инсулин и окажусь наготове, когда они найдут мою девушку. Не самый безупречный план, конечно, да все равно куда лучше, чем ждать у моря погоды. Я и так потерял Кару с Алисой. Нет сил тупо сидеть, когда решается судьба Дженни.

Хотя в моем медицинском саквояже инсулина нет и никогда не было, я знал, где его можно найти: в нашем амбулаторном холодильнике. Прыгнув обратно в машину, я добрался до «Банк-хауса» и, не выключая двигателя, нырнул в дом. Хотя вечерний прием закончился, Дженис все еще сидела на месте и, когда я ворвался в дверь, изумленно округлила глаза:

– Доктор Хантер? Я вас даже не… А разве вы ничего не слышали?

Я просто помотал на ходу головой, вбежал в кабинет Генри и рывком распахнул холодильник. За спиной заскрипела коляска, но я даже не обернулся.

– Дэвид?! Что вы затеяли?

– Инсулин ищу, – буркнул я, роясь в склянках и картонных коробках. – Ах, чтоб тебя! Да где же он?!

– Дэвид, успокойтесь и расскажите, что случилось!

– Там этот… Карл Бреннер со своим кузеном. Они держат Дженни на старой мельнице. Сейчас туда полиция нагрянет.

– Карл Бреннер? – Генри умолк, переваривая новость. – А инсулин-то зачем?

– Я туда еду.

Инсулин нашелся сразу. Я схватил всю пачку и открыл металлический шкаф, чтобы достать шприц.

– А у них что, нет с собой врачей?

Я не ответил, упрямо разглядывая полки в поисках одноразовых шприцев.

– Дэвид, остановитесь на секунду и подумайте. С ними – отлично оснащенные медбригады, с инсулином и всем прочим. Ну примчитесь вы туда, и что толку?

Лихорадка, охватившая меня с головы до ног, словно напоролась на этот вопрос. Вытекла вся та неистовая энергия, что доселе двигала моими помыслами. Как дурак стоял я с инсулином в одной руке и шприцами в другой.

– Не знаю… – ответил я охрипшим голосом.

Генри вздохнул.

– Верните-ка все на место, Дэвид, – мягко предложил он.

Я потянул еще пару секунд, затем подчинился.

Он взял меня под руку.

– Давайте мы лучше присядем. Вы так ужасно выглядите…

Не сопротивляясь, я позволил ему подвести меня к креслу, хотя садиться не стал.

– Да не могу я сидеть. Мне надо что-то делать…

Генри сочувственно смотрел мне в лицо.

– Я понимаю, вам трудно. Но иногда, как бы страстно нам этого ни хотелось, никто ничего не может поделать.

В горле стоял комок. Из глаз, кажется, вот-вот брызнут слезы.

– Я хочу туда. Хочу быть там, когда они ее найдут.

Генри промолчал, а затем вновь заговорил.

– Дэвид… – осторожно, как бы нехотя начал он. – Я понимаю, вам не хочется этого слышать, но… знаете, может быть, вам следует как-то подготовить себя?..

Эти слова – словно удар под ложечку. Дыхание перехватило.

– Я знаю, как вы любите ее, и все же…

– Молчите!

Он устало кивнул:

– Ладно. Слушайте, давайте я вам налью…

– Не хочу я пить! – взвился я, хотя тут же взял себя в руки. – Не могу я просто сидеть и ждать. Не могу – и все!

Генри выглядел беспомощным.

– Даже не знаю, что сказать… Мне очень жаль…

– Поручите мне что-нибудь сделать. Что угодно…

– Да ведь у нас нет ничего. Из домашних визитов записан только один человек, и к тому же…

– Кто?

– Айрин Вильямс, и это не срочно. Вам лучше здесь поси…

Не дослушав, я вышел на улицу, даже не захватив с собой амбулаторную карту и едва заметив, каким встревоженным взглядом проводила меня Дженис. Надо двигаться, надо как-то отвлечься от мысли, что жизнь Дженни находится в чужих руках. По дороге к небольшому коттеджу на окраине поселка, где жила Айрин Вильямс, я попытался заполнить голову, припоминая, кем была эта пациентка. Довольно болтливая старушка, давно за семьдесят, со стоическим юмором поджидающая трансплантации артрического бедренного сустава. Обычно мне нравилось ее навещать, хотя нынешним вечером на светские беседы уже не осталось сил.

– Вы какой-то тихий. Язык проглотили? – спросила она, пока я выписывал рецепт.

– Просто устал, – ответил я и тут увидел, что вместо болеутоляющих пилюль назначил ей инсулин.

Миссис Вильямс хмыкнула:

– Можно подумать, я не знаю, что вас гложет.

Я вытаращил глаза на старушку. Та улыбнулась, показывая фальшивые зубы – единственную моложавую особенность своей физиономии.

– Нашли бы вы себе хорошую девушку. Вот тогда и настроение поднимется…

Я еле выполз на улицу и, забившись в «лендровер», уронил голову на руль. Посидев так некоторое время, скосил глаза на часы. Словно издеваясь, стрелки едва тащились по циферблату. Для новостей слишком рано. По опыту работы с полицией я знал, что они, наверное, все еще что-то обсуждают, раздают задания тактическим группам, завершают планирование…

Впрочем, мобильник проверить не мешает. Антенный индикатор вяло мерцал, хотя сигнала должно хватить для приема звонков или сообщений. Увы, пока что нет ни того ни другого. Я поднял лицо и сквозь ветровое стекло уставился на панораму поселка. Поразительно, до какой степени я стал ненавидеть Манхэм. Ненавидеть его кремнистые дома, безрадостный, пропитанный водой пейзаж. Ненавидеть подозрительность и злобу, прямо-таки сочившуюся из «туземцев». Ненавидеть убийцу-извращенца, сумевшего незаметно жить здесь эти годы, взращивая свой психоз, пока он не проявился во всей омерзительной силе. Но больше всего я ненавидел поселок за то, что он, подарив мне Дженни, вновь забрал ее назад. «Видишь? Нет, ты видишь? Вот какой могла бы стать ваша с ней жизнь».

Ненависть, судорогой охватившая все мое существо, исчезла столь же внезапно, как и появилась, оставив за собой тошноту и лихорадку. Черные тучи синяком растекались по темнеющему небу. Я завел мотор. Делать нечего, кроме как вернуться назад и с тоской ждать страшного звонка. Дайте же воздуха…

И тут я вспомнил нечто совершенно постороннее. Тем утром, когда у нас с пастором был разговор в церковном саду, Том Мейсон упомянул, что его деда опять скрутило. Что-то такое со спиной. Старик постоянно жаловался на поясницу: цена, которую приходится платить, десятилетиями простояв в согбенном виде над чужими клумбами. Может, проведать его? Это займет десяток минут, а заодно и отвлечет от горьких мыслей в ожидании звонка Маккензи. С облегчением, смешанным с отчаянием, я развернул машину и поехал к Мейсонам.

Старик Джордж проживал со своим внуком неподалеку от озера, на лесной опушке. В свое время этот домик специально отвели садовнику, приписанному к местной ратуше. Семья обитала здесь уже несколько поколений, и в молодости Джорджу самому доводилось работать в ратуше, пока ее не снесли после войны. Все, что осталось от той эпохи, – это домик да несколько опрятных и прекрасно возделанных акров земли посреди наступающей дикости.

Оставив в стороне озеро, поблескивавшее серо-стальным отливом сквозь деревья, я припарковался во дворике и направился ко входной двери. Под костяшками пальцев задребезжала, завибрировала массивная стеклянная панель. Не дождавшись ответа, я постучал вновь. Небо откликнулось дальним раскатом грома. Я взглянул вверх и с удивлением отметил, как быстро тускнеет свет. Грозовые облака, катившиеся над головой, ставили точку этому дню. Вскорости совсем стемнеет.

Вслед за этой мыслью появилась другая, хоть и запоздалая. В доме нет ни огонька. Получается, Мейсоны куда-то ушли? Их же всего двое, потому что Том еще ребенком потерял родителей… Надо думать, старик Джордж поправился и смог выйти на работу. Я пошел было к «лендроверу», но через пару шагов остановился. Что-то царапало подсознание, что-то я пропустил… Сам воздух будто затаился, замер в сверхъестественном предштормовом молчании. Я огляделся, охваченный предчувствием близкой беды. Вот-вот случится нечто жуткое, хотя кругом все вроде нормально.

Что-то ударило меня по руке, и я подскочил от неожиданности. А, капля дождя! Крупная, тяжелая. Мгновение спустя небо развернулось ослепительной простыней. На миг все вокруг выцвело под бешеным сиянием молний. В последовавшей за этим тишине я скорее почувствовал, нежели услышал новый звук. Секундой позже его стер громовой удар, но я знал, что не ошибся. Слабый-слабый, чуть ли не из подсознания идущий гул, и так хорошо мне знакомый.

Мухи.

В тот самый миг, когда на меня снизошло прозрение, в нескольких милях отсюда, посреди клеток с перепуганными птицами и зверьками, стоял Маккензи и угрюмо выслушивал доклад запыхавшегося сержанта, подтвердившего все прежние опасения.

– Мы проверяли везде, где можно, – сказал полицейский. – Здесь никого нет.

Глава 29

Очень трудно было понять, из какого конкретного места доносится жужжание. Ясно одно: мухи – в доме. Подсказкой не поделились и слепые, затемненные окна, что безразлично взирали свысока. Я подошел к ближайшему и заглянул внутрь. Едва различимые очертания кухни, а больше – ничего. Так, что в следующем окне? Ага, гостиная. Мертвый экран телевизора напротив пары потертых кресел.

Я вернулся к двери, но, подняв было руку, передумал. Если есть кому ответить на мой стук, то мне уже давно бы открыли. Стоя на крыльце, я принялся размышлять, что делать. Итак, есть полная уверенность в том, кто виновник этого звука. Стало быть, игнорировать его нельзя. Ладонь сама потянулась к дверной ручке. Если дом заперт, значит, решение будет принято за меня.

Ручка повернулась без возражений. Дверь открыта.

Я потоптался в нерешительность, зная, что такие вещи нельзя делать даже невзначай. И тут изнутри повеяло запахом. Точнее говоря, слишком хорошо знакомой мне гниловатой вонью со сладковатым привкусом.

Толчком я распахнул дверь настежь, и глазам открылся темный коридор. Сейчас в нос ударило так, что ошибиться невозможно. Во рту пересохло, и я полез за мобильником звонить в полицию. Все, вышло время для игр в кошки-мышки. Что-то… Нет, кто-то здесь умер. Я уже вовсю давил на кнопки, когда сообразил, что сигнала-то нет. Мейсоновский домик оказался в мертвой зоне. Тьфу! Кстати, а сколько времени я уже отрезан от мира? Что, если звонил Маккензи?

Ну хорошо, теперь у меня есть еще одна причина зайти внутрь. Впрочем, даже если бы мне не был нужен обычный телефон, выбора не оставалось. Как ни мучайся, а назад дороги нет.

Вонь усилилась. Я стоял в прихожей, пытаясь понять, что к чему в этом доме. На первый взгляд кругом чинно и опрятно, хотя… Да, так и есть: на всех вещах лежит толстый слой пыли.

– Алё-о! – позвал я.

Никакой реакции. Справа – дверь. Открыв ее, я очутился в той самой кухне, которую видел через окно. В раковине гора грязной посуды, заляпанной остатками подсохшей или гниющей еды. С полдесятка толстых, ленивых мух пробудились к жизни, однако их жужжание даже близко не напоминало того гула, что я слышал со двора.

Гостиная оказалась столь же неприбранной. Уже виденные мной кресла по-прежнему пялились на мертвый телевизор. И ни намека на телефон. Я вышел и направился к лестнице. Старая, до дыр протертая ковровая дорожка вела наверх, скрываясь в полумраке. Встав у нижней ступеньки, я опасливо положил руку на перила.

Не хочется подниматься. Да, но нельзя же просто так возвращаться, раз я зашел столь далеко! На стене – выключатель. Я им щелкнул и чуть не упал, когда в ответ хлопнула перегоревшая лампочка. Осторожно поднимаясь по ступенькам, я чувствовал, как плотнее и назойливее становится вонь. А теперь к ней подмешивался еще какой-то запах, что-то терпко-смолянистое, ерошащее мое подсознание. Впрочем, на размышления времени нет. Лестница закончилась новым коридором. В полутьме удалось различить пустую грязную ванную комнату. И еще есть пара дверей. Я подошел к ближайшей, открыл ее. Внутри – смятая односпальная кровать, некрашеные половицы. Возле второй двери смолистый запах стал гуще. Повернув ручку, я попробовал войти, однако раму, видно, перекосило, и на секунду я даже подумал, будто комната на замке. Я поднажал, что-то вдруг поддалось, и дверь распахнулась.

В лицо ударило черное облако. Отбиваясь от мух, я едва сдержал рвоту, когда навстречу потекла теплая вонь. Я-то думал, что уже привык к ней, однако здесь на меня навалилось нечто запредельное. Мухи потихоньку вышли из истеричного состояния и принялись усаживаться обратно, на какую-то фигуру в постели. Прикрыв обеими руками рот и короткими, судорожными глотками вдыхая воздух, я приблизился.

Первое чувство – облегчение. Труп изрядно разложился, и хотя навскидку невозможно сказать, мужчина это или женщина, ясно одно – он пролежал здесь приличное время. Куда дольше двух суток. «Слава тебе Господи…» – мелькнула слабая искорка мысли.

Я придвинулся еще ближе, и мухи раздраженно зашевелились. Вообще-то для активной деятельности насекомых становилось слишком темно. Доведись мне оказаться тут на час позже или кабы не та молния, что их разбудила, ни за что бы не услышал характерного жужжания. Теперь же я видел, что окно оставлено слегка приоткрытым. Для проветривания комнаты щель чересчур мала, зато вполне достаточна, чтобы запах разложения привлек сюда мух, откладывающих яйца.

Выпростав безвольные руки из-под одеяла, труп полусидел, подпертый подушками. Рядом с кроватью – старая тумбочка с пустым стаканом и остановившимся будильником. Возле них – мужские наручные часы и аптекарская баночка с пилюлями. Название прочитать не получилось, очень уж темно. Тут очередная молния осветила комнату, фотовспышкой выхватив из мрака выцветшие обои в цветочек, обрамленную картину над кроватью и надпись на лекарстве. Копроксамол. Болеутоляющее, выписанное на имя Джорджа Мейсона.

Вполне возможно, что старый садовник действительно мучился спиной, но причина его отсутствия в поселке совсем иная. Мне припомнилось, что ответил Том Мейсон, когда я поинтересовался, куда подевался его дед: «Еще в постели». Кстати, а как давно умер старик Джордж? И что этот факт говорит о Манхэме, не заметившем его исчезновения?

Поворачиваясь к выходу, я постарался ничего не задеть. И пусть здесь скорее имела место семейная трагедия, а не преступление, мне не хотелось оставлять лишних следов. Ведь кому-то придется устанавливать причину смерти Джорджа и выяснять, из каких таких соображений его внук никому ничего не сказал. Конечно, такое поведение вряд ли вяжется со здравым рассудком, но ведь скорбь – вещь довольно странная. Том далеко не первый из тех, кто предпочел не мириться с реальностью.

Когда я вышел в коридор, в нос опять ударил смолистый запах. А сейчас, при открытой двери, мне хватило света разглядеть густые черные мазки вдоль всего косяка. Смятая газета, обмазанная этим же веществом, до сих пор висела на нижней филенке. В памяти всплыло, как туго открывалась дверь поначалу. После легкого прикосновения к потекам на пальцах остались липкие пятна.

Деготь.

Вот что пытался я выудить из своего подсознания, начиная с позапрошлого дня! К запаху кладбищенских цветов и скошенной травы примешивалось еще кое-что. Я был слишком озабочен тогда и не сумел догадаться, но теперь все ясно. Деготь, прилипший к ботинкам Мейсона или к его инструментам, когда он пытался законопатить спальню деда.

То же самое вещество, что я обнаружил в трещине позвонка Салли Палмер.

Надо успокоиться и все обдумать. Том Мейсон – убийца?! Непостижимо. Он всегда выглядел слишком безмятежным, слишком простодушным, чтобы суметь спланировать зверства, не говоря уже о том, чтобы их осуществить на деле.

Однако мы с самого начала знали, что убийца прячется у всех на глазах. С этой задачей Мейсон справился отлично, терпеливо работая в церковном саду или на центральной лужайке, сливаясь с фоном поселка так умело, что по-настоящему его никто не замечал. Вечно в тени собственного деда, тихий и сладкоречивый человек, не оставляющий после себя никакого впечатления.

Если не считать текущей минуты.

Я сказал себе, что делаю слишком поспешные выводы. Ведь и часа не прошло с тех пор, как я был убежден, что убийца – Карл Бреннер. С другой стороны, Мейсон столь же хорошо вписывается в психологический портрет. Причем Бреннер не держит разлагающийся труп родного деда у себя в доме. И не пытается замаскировать запах тем же веществом, что мы нашли в шейном позвонке мертвой женщины.

Руки ходили ходуном, пока я вытаскивал мобильник, чтобы звонить Маккензи. Ах ты, черт! Я совсем забыл, что нет сигнала. Выругавшись, я помчался вниз по лестнице. Да, но какой бы важной ни выглядела находка, я не могу уехать, не убедившись, что здесь нет Дженни. Вихрем пронесся я по всему дому, чуть ли не срывая двери с петель. Увы, ни в одной комнате не обнаружилось признаков жизни или хотя бы телефона.

Выскочив наружу, я на бегу проверил, не появился ли сигнал по какой-нибудь атмосферной прихоти. Нет, мобильник по-прежнему не работал. На звук запущенного мотора над головой бухнул громовой раскат. Уже совсем стемнело, и на лобовом стекле начали взрываться дождевые капли. Размеры дворика не позволяли развернуть «лендровер» с ходу, и мне пришлось подать назад. Фары мазнули светом по деревьям напротив, и в ответ блеснула встречная вспышка.

Если бы не автоматическая коробка, автомобиль бы заглох, когда я выжал тормоз до отказа. Несколько секунд я вглядывался в лес, где заметил вспышку. Хм-м, ничего не видно. От какого же предмета отразился свет? С пересохшим ртом я медленно подал вперед, одновременно поворачивая руль. И тут где-то в глубине, за деревьями, под лучами фар что-то опять сверкнуло.

Ярко-желтый прямоугольник номерного знака – вот что это такое!

Теперь видно, что подъездная дорога не заканчивалась двориком, а уходила в лес. Причем она не выглядит заброшенной, хотя и сильно заросла. С другой стороны, припаркованная там машина находится слишком далеко, и кабы не то секундное отражение, я бы в жизни не догадался, будто там что-то есть.

Надо, надо было связаться с Маккензи, но лес как магнитом тянул к себе. Владение-то частное, расположено в милях от тех мест, где обнаружены трупы. Поиски здесь явно не велись. А тот автомобиль? Не зря же его так запрятали. Я заколебался, как человек, оказавшийся перед нелегким выбором. Хотя нет, на самом-то деле выбирать не из чего. Врубив передачу, я направил «лендровер» в лес.

Почти сразу пришлось сбросить скорость из-за мешавших веток. Затем, не желая привлекать к себе внимания, я выключил фары. Увы, без них вообще ничего не видно. Заново вспыхнувший свет выхватил кусок скрывавшейся в темноте дороги. Дождь уже вовсю барабанил по кабине, и я, трясясь на рытвинах, с трудом различал колею сквозь размазанную щетками воду. Подобно путеводной звезде в лучах фар вновь мелькнуло яркое пятно номерного знака. А секундой позже проявилась и сама машина. Микроавтобус.

Припаркован возле низкого, укрывшегося среди деревьев здания.

Я затормозил и выключил передний свет. Снаружи все сразу исчезло. Пришлось порыться в перчаточном ящике, молясь, чтобы у фонарика оказались еще не севшие батарейки. Щелчок – и появился дрожащий желтый луч. В висках стучала кровь, когда я открыл дверцу и быстрым взмахом кисти обшарил ближайшие заросли. Нет, на свет фонарика никто не выскочил. Одни деревья кругом. В глубине плотным черным пятном проглядывало озеро. Ничего не слыша за шумом дождя, я покинул кабину и успел промокнуть насквозь, пока отыскивал в кузовном инструментальном ящике мой любимый гаечный ключ. Немножко взбодрившись от увесистой тяжести в руке, я направился к зданию.