Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 43 страниц)

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогие сеньоры!

В дверях кабинета появилась вдова. Сложно сказать, было ли это вызвано ее новым статусом или давно вошло в привычку: сия пожилая дама отчаянно молодилась. Одежда и украшения силились отнять лет десять-пятнадцать, но морщины на шее неумолимо возвращали отнятое. Бросались в глаза ее волосы: они вились так безудержно, что напоминали не то облако, не то копну овечьей шерсти.

– Доброго дня, сеньора Хуанес. Наши соболезнования.

Вдова отрезала:

– Нельзя, я запрещаю! Гарсиа жил светло, и теперь ушел в синеву. Я радуюсь за него, и вы должны.

– О, да. На древе синхо – только синие ленты. Никогда прежде мы не видели такого. Ваш муж был прекрасным человеком.

– Это правда, достойная Свитка! …Но позвольте, отчего вы не пьете чай? Эмиль, ты не подал чаю?!

Дворецкий без лишней поспешности поднялся с кушетки:

– Сеньоры желали ответов, а не питья.

– Бесстыдная невежливость! Ступайте и принесите чай!

Она гневно встряхнула головой, приведя кудри в колебательное движение. Эмиль процедил:

– Сию минуту, госпожа, – и пошаркал на кухню.

Друзья отрекомендовали себя. Альваро уступил сеньоре свое кресло. Вдова наградила его комплиментом, села и спросила:

– Скажите же, молодые люди, от каких болезней исцелил вас мой муж?

– Мы не…

– Постойте, я сама догадаюсь. Вы, сеньор Герейра, явно склонны к малокровию. Супруга откармливала вас говядиной с красным вином, но это не помогало, пока Гарсиа не прописал укрепляющий бальзам. А вы, сеньор да Силва… дайте-ка подумать… ну, конечно! Ваши губы и глаза выдают поэтический нрав. А коль так, ваше сердце уязвимо к житейским коллизиям. Гарсиа часто имел дело с такими случаями!

– Сеньора, я писатель, а не пациент. Мы пришли, чтобы написать книгу о докторе Хуанесе.

– Как это прекрасно! Вы окрепли настолько, что нашли силы для творчества!

Альваро оставил попытки разубедить вдову.

– Я очень благодарен вашему супругу, но, к сожалению, знал его мало. Вас не затруднит…

Сеньора перебила:

– Что он успел наговорить?

– Доктор Хуанес?..

– Эмиль! Явно уже проболтал вам все уши. Выкиньте из головы и послушайте меня!..

Прежде всего – и это главное – доктор Гарсиа Хуанес был правдивым человеком. Когда завел любовницу, сразу сказал об этом супруге, даже назвал точный срок: роман продлится три месяца. Спустя девяносто один день он вернулся домой. Когда сын Гарсии, молодой Хуан Хуанес, начал ассистировать отцу, Гарсиа сказал: «Ты выйдешь никудышным врачом». Так и случилось! Хуан даже не нашел себе места в Лаэрте, пришлось ему уехать в какой-то городишко близ Ольгамбры… Но важнее всего – Гарсиа всегда был честен с пациентами. Иные врачи напускают туману, Гарсиа же шел напрямик. Если дело худо – так и говорил; если пора сажать сухое дерево – говорил и это. Не стеснялся ни чинов, ни титулов, любому выкладывал как есть. Не далее, как в прошлом месяце, приезжала прим-аллен права собственной персоной. Побывала в кабинете – вылетела черной тучей, хлопнула дверью…

Альваро вмешался:

– Простите, сеньора, не понимаю. Выходит, доктор Хуанес был груб с пациентами? Но Эмиль сказал обратное…

– Кто сказал, что Гарсиа груб? Эмиль?! Говорю же, не слушайте его! Вычеркните все, что записали за Эмилем. Да, муж говорил правду при самом худшем диагнозе. Но тем больше счастья было, когда он исцелял болезнь! Вы бы видели, сеньоры: пациенты плакали от радости в этом самом кабинете! «Симптомов больше не наблюдается», – вот любимые слова Гарсии.

– Но прим-аллен права получила плохой диагноз и не вернулась за лечением. Отчего так?..

– Ч-чай, сеньоры, – с оттяжкой сказал дворецкий, ставя поднос.

– Благодарю, ступай, – сказала вдова. – Я сама поухаживаю.

– Сеньоры желают услышать о дне смерти?

– Я сама расскажу!

Альваро изъял чайник у вдовы и заботливо наполнил ее чашку.

– Сеньора, вам будет тяжело описывать горестный день. Мы не смеем терзать вас. Лучше пускай расскажет Эмиль.

Вдова не нашла, что возразить. Дворецкий заговорил с оттенком торжества:

– Целый тот день я провел с сеньором. Ассистент приболел и не явился, я вел записи вместо него. Вот как все происходило…

Доктор Хуанес был немолод, однако мог похвастать здоровьем. Только повышенное давление досаждало ему, но доктор купировал болезнь с помощью капель. В последний день он в отличном самочувствии принимал пациентов (коих Эмиль заносил в журнал). Большинство из них были постоянными клиентами, пришедшими на регулярный осмотр. Доктор Хуанес изучил их состояние и прописал очередное лекарство – словом, не случилось ничего необычного.

А вот после обеда зашел один любопытный пациент: важный офицер от артиллерии. Доктор осмотрел его вроде бы впервые, но говорил с ним, как со старым знакомцем. Эмиль занес в журнал результаты осмотра: офицеру было выписано и сразу же выдано снадобье от гипотонии. Затем Хуанес велел принести чаю. Эмиль вышел, а когда вернулся, офицер рассказывал доктору о Дангаре. Войска кайзера сокрушили олландских князей, из-за чего будут некие скверные военные последствия. Этого не следовало заносить в журнал, потому Эмиль слушал невнимательно. А вот доктор Хуанес излишне увлекся беседой. Эмиль предупредил его: «Осторожно, сеньор: чай горячий». Но доктор не обратил внимания и хлебнул слишком быстро. Обжег рот, вскрикнул, разбил чашку. Стал остужать язык водой из стакана…

– Эмиль, зачем это рассказывать?! – возмутилась вдова. – Хочешь показать Гарсию растяпой?

– Нет, сеньора. Он был разносторонним человеком: интересовался и медициной, и политикой, и войною. Так переживал о судьбе Олландии, что не заметил кипятка.

– Это любопытный эпизод, – подтвердил Альваро. – Продолжайте, Эмиль.

Дворецкий продолжил, но, к сожалению, других интересных пациентов в тот день не случилось. Доктор довел до конца прием, и ощутил недомогание. Пошел в спальню, лег, принял свой бальзам для понижения давления. Поужинал в постели, поговорил с женой, почитал газету. Попробовал уснуть, но не смог, стал жаловаться на духоту и боли в сердце. Принял дополнительную дозу бальзама и решил подняться на крышу, в садик, чтобы глотнуть свежего воздуха. На верхнем лестничном пролете он упал замертво. Другие доктора, осмотрев тело, пришли к выводу: разрыв сердечной мышцы.

Фернан резво скрипел пером, фиксируя каждое слово. А Альваро вскочил на ноги от возбуждения. Вот она, восхитительная завязка сюжета!

Доктор не имеет врагов, один синие ленты на древе. Выслушивает болтовню пациентов, они ему доверяют. Говорят обо всем, в том числе о политике и войне… И вдруг он внезапно умирает! Без видимых причин, просто так!

– Все это очень интересно. Позвольте задать ряд вопросов. Прочие пациенты тоже говорили с Хуанесом о политике?

– Тем днем – нет. А в другие – пожалуй, бывало. Он пользовался большим доверием.

– Успел ли он выпить чай?

– Нет, сразу обжегся и выронил чашку.

– А когда вы подали новую?

– Он уже не хотел чаю, выпил холодной воды из стакана.

Альваро увидел на столике графин и стакан.

– Но воду-то он пил? А рядом сидел тот самый офицер? Быть может, офицер и налил ему?

Эмиль нахмурился:

– Сеньор, вы задаете странные вопросы. Есть ли разница, кто наливал воду?

Альваро продолжил:

– Сам военный пил из этого стакана?

– Он налил для себя, но сеньор выхватил у него стакан, когда обжегся. Какое значение…

– А скажите, Эмиль, офицер говорил с доктором дружелюбно? Или, может быть, враждебно, угрожающе?

Лишь теперь дворецкий осознал скрытый смысл вопросов. Воззрился на гостей с сильнейшим удивлением, потом повернулся к хозяйке:

– Они думают… сеньора убили!

Вдова похлопала глазами, неспособная принять такую глупость.

– Нет же! Это полная чушь! Сеньор да Силва, скажите, что вы не имели этого в виду!

Однако Альваро думал именно об этом, его лицо выражало охотничий азарт. Дворецкий и вдова скривили губы, не зная, как быть с подобным идиотом.

Фернан ткнул Альваро локтем под ребра:

– Мы в белом районе, осел. Извинись.

Дворецкий произнес сухо и высокопарно:

– Маэстро да Силва, вы находитесь на белой земле. Мысль об убийстве абсурдна и глупа.

Нет, Альваро да Силва не был слепцом. Он видел белые столбы на каждом перекрестке по дороге сюда. Как любой истинный каталиец, он впитывал исходящее от них чувство безопасности. Белые столбы – значит, белая земля. Можно не следить за кошельком и разрядить револьвер; можно играть в карты, не боясь шулеров; можно оставить на лавке золотые часы, а через час вернуться и найти их на том же месте. В белой земле не случается преступлений. Любых преступлений, не то что убийств! Худшее, что может тебе грозить, – пощечина от девушки.

– Простите, господа, – после паузы сказал Альваро. – Конечно же, мы в белой земле. Я просто не заметил…

– Нельзя не заметить белую землю, – наставительно сказал дворецкий.

Правда была на его стороне. Столбы – самая мелкая из отличительных черт. В белой земле нет решеток на окнах и замков на дверях. Здесь не встретишь альгвасилов и стражей – им попросту нечего тут делать. Зато сплошь и рядом встретишь детей, играющих без присмотра, и девушек в вызывающе коротких платьях, и торговцев с товаром в открытых витринах. Нельзя не ощутить абсолютное отсутствие страха!

Альваро оправдался:

– Поймите, господа, я сам живу в белом районе и так привык к нему, что даже не замечаю. А мыслями часто переношусь в сюжеты, где дело происходит в самых опасных местах. Вот я и ощутил себя героем книги, спутал вымысел с реальностью.

Дворецкий сказал мягче:

– Будьте осторожны, маэстро. Излишние фантазии иногда сводят с ума творческих людей. У моего сеньора бывали в практике такие случаи.

Вдова наставительно подняла палец:

– Не думайте, маэстро, что дело только в белой земле. Гарсиа ездил и в серые, и в черные земли, и никогда не пользовался охраной. Никто не желал ему зла. Когда он ушел, никто не сказал злого слова. Вы же видели ленты на его дереве!

Фернан сказал:

– Будьте снисходительны, сеньора. В моем друге говорит ни что иное, как зависть. Любимое дело Альваро – бесить окружающих. Вот он и не может поверить, что есть на свете люди, добрые ко всем.

– О, придется поверить, – дворецкий открыл стеклянный шкаф.

На верхней полке стояли в ряд пузырьки с лекарствами от давления. А за ними, в качестве фона, располагались бутылки дорогого спиртного. Завидная коллекция, одна марка краше другой.

– Их все подарили пациенты! Вот как любили доктора Хуанеса. Вот, кстати, подарок того офицера, коим вы интересовались: альмагарский бонк десятилетний выдержки, редчайший напиток.

Крайним в ряду стоял роскошный сосуд, оплетенный виноградной лозой.

– А письма! – вскричала вдова. – Хотите узнать, как пациенты благодарили Гарсию?

Она выбежала из кабинета. Альваро продолжал смотреть на бутылку бонка.

– Как я вижу, она откупорена… Подарил тот самый офицер… Уж не перед смертью ли доктор Хуанес выпил из бутылки?

– Опять вы за свое, – сказал Эмиль с укоризной.

– Простите: я писатель. Не могу не обдумать все варианты сюжета. Что, если доктор должен был поехать к пациенту в черный район и умереть от яда уже там? Может, он сказал военному нечто в духе: «Этим вечером я отправлюсь в Старый порт», – и офицер тогда: «А не выпить ли вам бонка на дорожку?»

Эмиль покачал головой:

– Маэстро, это невозможно по множеству причин. Во-первых, любой суд легко установит, что офицер подарил бутылку здесь, в белой земле. Убийцу будет ждать… страшно даже сказать, что. Во-вторых, доктор никак не мог выпить бонка: болезнь сердца не допускала крепких напитков. Он принимал подарки, чтобы не обижать пациентов, но никогда не пил. И последнее – главное: в бутылке нет яда. Видите ли, это я опробовал бонк.

– Вы?..

Эмиль покрутил пуговку на лацкане, впервые за беседу выдав свое чувство.

– В день похорон меня одолела грусть. Стало стыдно: ведь люди не горюют о том, кто ушел в синеву. Он теперь гораздо счастливее нас… Словом, от стыда и грусти я приложился к бутылке. Доложу вам, сеньоры: отличное пойло. Желаете попробовать?

Альваро пригубил. Ого! Даже Фламберто, мирн удовольствия, не отказался бы от такого нектара!

– Премного благодарю! А позвольте еще просьбу: хочу заглянуть в журнал посетителей.

Эмиль раскрыл его на последней странице. Альваро пробежал глазами по именам пациентов и поднял брови, заметив одно…

Как тут вернулась сеньора Хуанес. С видом торжества она бросила да Силве пачку вскрытых писем.

– Сеньор циник, взгляните-ка! Не стесняйтесь, прочтите внимательно, попробуйте найти хоть одно злое слово!

Альваро поколебался, но вдова, похоже, не шутила. Дав писателю время на чтение, она стала непринужденно беседовать с Фернаном:

– Молодой человек, вы женаты? На ком же, если не секрет?

– Люсиль Герейра – девушка с добрейшею душой и лучезарными глазами. А также – непревзойденная воспитательница детей.

– О, я не сомневаюсь, что вы сделали прекрасный выбор! Как и где вы познакомились?..

Альваро взялся за письма. Наискось прочел одно, второе, третье. «Не могу передать своей благодарности…» «Милейший доктор, шлю в подарок…» «Позвольте справиться о вашем благополучии…» «Надеюсь, вы так же, как и я, будете рады узнать…»

Лесть, вежливость, благодарность, расшаркивание. Обычные светские нежности, бесполезные для книги. Как вдруг, в одном из конвертов…

– Мертвец, – говорит Альваро Флорес да Силва с высоты кафедры. – Все черты хорошей завязки содержатся в нем одном. Есть знакомство: мы просто обязаны узнать, кем он был, от этого нельзя удержаться. Есть любовь: он ведь любил кого-то, а кто-то, может быть, и теперь любит его. Есть экспозиция, сеньорита: вся предыдущая жизнь покойника является ею. А главное – есть большая, чертовски подкупающая загадка: как и почему он умер?

– Его убили?! – жадно спрашивает кто-то.

– Это можно сказать наверняка, если в груди трупа дырка от шпаги. Но можно сделать интереснее: он просто умер, без видимых причин. Ночью встал из постели жены, схватился за сердце – и рухнул, как подкошенный. А несколькими часами раньше к нему приезжал офицер – поговорить о политике и войне. Вместе они пили чай, поданный дворецким, и наш покойный выронил чашку. И вот загадки уже сыплются, как спелые апельсины, – успевай подхватывать и подавать читателю. Почему он уронил чашку – от того, что обжегся горячим чаем, или ощутил резкий вкус яда? Кто отравил – офицер, разделивший чаепитие? Или дворецкий, подавший на стол? Или чай вовсе не причем, а яд уже перед сном подсыпали нежные пальцы жены? «Любимый, выпей молока, чтоб крепче спалось…»

– Жена! Точно жена! – кричат из заднего ряда.

– И почему его убили? Жена мечтала о наследстве? Офицер выболтал военную тайну, а потом спохватился и убрал свидетеля? А может быть, дворецкий имел причины для мести? На деревце синхо покойного не было ни одной черной ленты. Но хотя бы одна обязана быть – не существует человека совсем без врагов! Значит, враг нарочно не вешал черную ленту – дабы не выдать себя. Никто не должен знать, что он – враг покойного. Его должны считать старым другом… или любящей женою… или верным слугой.

– Шпион! – подсказывает кто-то. – Иноземный шпион прикинулся дворецким! Он хотел отравить офицера, но тот был осторожен и поменял местами чашки.

– Браво, – хлопает да Силва. – Ваши мысли двинулись в верном направлении: к развитию интриги. Загадка не может раскрыться сразу, как лопнувший каштан. Она должна вырасти, созреть, наполниться соком тайны. Следуя зову любопытства, герой должен прийти к диковинным открытиям, какие прежде и не подозревались. Дангарские рабы-шпионы. Проницательные офицеры, которые всегда настороже. Многоходовый поединок между кайзером и Высоким Столом… Или, что по-прежнему возможно, коварная жена, желающая сцапать наследство и выскочить замуж за молодого красавчика…

– Точно жена! – повторяют с задних мест.

– Ко всему этому мы вернемся на следующем занятии, когда займемся развитием сюжета. А сейчас добавлю вот что. Мертвец, увы, не может говорить. А нам в завязке очень желательно услышать его голос: без этого знакомство не будет полным. Мы должны увидеть в нем человека, а не только имя да деревце с лентами. И поможет в этом – письмо.

– Письмо мертвеца?

– Либо – письмо мертвецу. Что последнее прочел покойный перед смертью? Что вызвало его трепет, от каких слов одышка сдавила грудь? Что не давало уснуть роковой ночью?

Альваро опускает руку в карман и нащупывает листок бумаги, украденный из дома доктора Хуанеса. Словами, вырезанными из газеты, склеено анонимное послание:

«Я знаю все. Вам не уйти от расплаты».

* * *

Золотое Перо настигла его в коридоре.

– Маэстро, прошу, уделите немного внимания.

– Слушаю, сеньорита.

– Я поняла свою ошибку: в моем сюжете было слишком мало загадки. Теперь добавила, взгляните же!

Она показала несколько листов.

– Зачем? – осведомился Альваро.

– Хочу узнать ваше мнение.

– Едва ли. Вы слишком мало сомневаетесь в себе. Желаете не получить совет, а доказать мне свой талант. Увольте, сеньорита, я проживу и без доказательства.

Студентка покраснела, но не отступила:

– Отчасти вы правы: я думаю, что написала хорошо, и хочу показать. Но почему вы не даете мне шанса? Разве наставнику не радостно найти талант в ученице?

Альваро покачал головой:

– Ваш талант меркнет в слепящих лучах самомнения. Вы слишком дерзки и наглы. Это губит вас и как писателя, и как человека.

Она выпалила:

– Да ведь вы сам такой же!

Альваро молвил с улыбкой:

– Почувствуйте разницу, сеньорита. Я уверен лишь в одном: что я хорош. Но в творчестве, в сюжете книги – каждую черточку ставлю под сомнение. Например, я вовсе не уверен, что доктор убит. Если яд был, то, очевидно, медленный. Он действовал в теле несколько часов, пока не привел к гибели. И как же врач с многолетним опытом не заметил, что отравлен?..

– Речь о докторе Хуанесе? – спросила Золотое Перо.

Альваро опешил:

– Откуда вы знаете?

– Читала в газете про его смерть и сопоставила с вашими словами. Вы упустили очевидный факт: Гарсиа Хуанес умер в белом квартале. Это не могло быть убийством.

Да Силва поморщился.

– Здесь ваша правда, сеньорита. Ни один каталиец не поступил бы так… Но если хоть на минуту допустить, что это возможно… Согласитесь, смерть доктора полна странности! Умри он на черной земле, я твердо решил бы, что дело в яде.

Студентка пожала плечами:

– По моим сведениям, Гарсиа Хуанес был не таким уж хорошим врачом. Он мог просто перепутать лекарства и погибнуть от несчастного случая.

– Вот видите, сеньорита: у вас есть мнение даже о медицине. Скажите же на милость, чему я могу вас научить?

Награда за подвиг

На центральной площади города Лацень играл духовой оркестр. Стояла середина дня, танцевальная площадка пустовала. Медным звукам оркестра внимала горстка посетителей летнего ресторана, пара часовых у ратуши да несколько кобыл у коновязи. На зло судьбе, не пославшей слушателей, музыканты с двойным усердием надували щеки. Пуще прочих старался тромбонист: закатив глаза, покачивался из стороны в сторону, будто в трансе. Его «фа-фа-фа» насквозь пропитывала грусть.

Поручик Дитрих фон Дорт пил чай в летнем ресторане и ожидал своего часа. Он был вызван для беседы в армейское отделение когтей кайзера к двум часам, оставалось минут пятьдесят. На душе было исключительно скверно.

Нет, предстоящая беседа его не волновала, поскольку являлась формальностью. За блестящую победу в бою у станции фон Дорта представили к повышению. А все производства в чинах заверяются когтями кайзера, потому-то его и вызвали на разговор. Майор когтей в приглашении напрямик называл Дитриха героем и обещал, что встреча займет не больше получаса.

Груз, лежавший на душе, имел иную причину. Эйфория победы, хмельная, как огненный шнапс, ушла на следующий день. А осталась – мучительная память о том, что он сделал. Эту память было не погасить привычными рассуждениями о воле господа. По меньшей мере трижды в тот день Дитрих поступил по своей личной воле, отнюдь не божьей. Он не спас Зейдвиста, не оттолкнул с пути пули, хотя имел на это время. Он принял командование на себя, хотя по уставу командовать должен был поручик Шпеер. И наконец, то, последнее, что Дитрих совершил уже после боя… Этот поступок больно было даже обозначить ясным словом. Ощущался он так, будто в душу Дитриха забили ржавый гвоздь.

Поверх чашки чаю поручик смотрел на площадь и думал: что здесь переменилось к лучшему? Лацень захватили три месяца назад. Что хорошего принесла городу власть кайзера? Что-то же принесла, верно?

Ну, по меньшей мере, стало чисто. Тогда, после отступления олландцев, площадь стояла истоптанная сапогами и заваленная конским дерьмом. А теперь – каждый булыжник блестит. Затем, играет оркестр. Правда, как-то грустно: фа-фа, фа-фа-фа-фа… Но играет же, никто не запрещает. Прохожие дангарские офицеры бросают монеты в коробку… Что еще есть на площади? Фонтан, он же – источник воды для горожан. К фонтану стоит очередь женщин с ведрами. Только женщины, ни одного мужика. Совесть Дитриха болезненно заныла, но он возразил ей: это просто совпадение! Не все олландские мужчины ушли на войну, даже четверть не ушла! Воюют здесь, в основном, дворяне, а простой люд пашет, как и в мирное время. Почему одни женщины у фонтана? Может, здесь так принято – чтобы по воду бабы ходили...

Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.

– Ай!.. – воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.

Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:

– Ай!

Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:

– Прошу, сударыня.

Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.

Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются – будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.

Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…

– Вы говорите по-дангарски?.. – спросил он со слабой надеждой.

– Кто вий сказать? Я не понимайт, – пролепетала барышня.

– Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.

Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.

– Очень неловко, – повторил он, чувствуя, что краснеет.

И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:

– У вас тревожное лицо, господин оккупант.

Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:

– Так вы все-таки говорите?..

– Я пошутила над вами. Это в моем стиле.

Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.

– Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.

– Орел… – сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. – А я Ольха.

Дитрих в жизни не слышал такого имени.

– Снова шутите, да?

– Хельга по-вашему.

– Ой, простите… Приятно познакомиться.

– Так что же вас встревожило, господин захватчик?

Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:

– Я сделал нечто очень плохое.

– О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!

Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля...” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:

– У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…

– Вам по душе Олландия?

– Да.

– Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!

– Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.

– Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!

Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.

– Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.

– Вы – подневольный человек? Об этом речь?

– Я заложник долга чести.

Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:

– Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?

– Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!

– А убивать – не стыдно?

Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”

Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.

– Сударыня, простите…

– За ваши грехи?

– Простите, у вас рукав намок.

Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.

– Ай! Ну, я как всегда…

Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.

Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.

– Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!

– О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…

– Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.

– Тогда зачем все время говорить о нем?

Он поискал другую тему:

– Вы живете здесь, в Лацени?

– А почему вы спрашиваете?

– Здесь красиво… И девушки ходят по воду…

Она издала нервный смех:

– О, только не я! Вообразите меня с ведром воды!.. И живу я за городом, у Митной Дубравы.

Знакомое место. Митной Дубравой звался тот самый лес, из которого эскадрон ринулся в атаку на батарею. Возможно, брат или отец Ольхи был среди тех гусар, которых разнесли в клочья пушки фон Дорта. Но жажда искупления временно утихла, теперь говорило любопытство.

– Ольха, вы не слыхали: есть ли около Митной Дубравы колодец?

– Сколько угодно. Как же им не быть?

– Я имею в виду – Прекрасный Колодец.

Он произнес особое дангарское слово. Ольха поняла.

– Вот вы о чем… Нет, такого добра у нас не водится.

– А если бы был, вы бы знали?

– Уж надеюсь, кто-то бы сказал. Хоть что-нибудь занятное. У нас такая скука…

Она даже зевнула от одного воспоминания. В голове Дитриха возник сразу ворох мыслей. Пригласить бы ее в театр! Ей скучно – чем не повод?.. Нет, отставить, я женат! Но и зову не в постель, а просто в театр, это же не измена. Да только она не пойдет со мной – постыдится. Под ручку с вражеским офицером… Но ведь можно надеть не мундир, а статское! Да и тогда не пойдет. Она такая обаятельная, а я – ни лицом, ни ростом. Женат к тому же…

Он так и не смог решиться, а Ольха спросила:

– Скажите, почему вы, дангарцы, так любите Прекрасные Колодцы?

Он улыбнулся:

– Прекрасные же.

– Это только название. А люди говорят: посмотришь в Колодец – увидишь чудовищ. Вы не знаете, это правда?

– Прежде всего увидишь туман. Но да, за туманом живут уродливые чудища.

– Тогда почему они вам так по душе?

На этот вопрос имелось много ответов. Редкие богачи, которым посчастливилось владеть Прекрасными Колодцами, любили их по одной причине; несчастные камни – по иной; таинственная гильдия Рыбаков – по третьей. А сам поручик питал к Прекрасным Колодцам особое чувство, больше похожее на страх, чем на любовь… Но чужеземка Ольха вряд ли осилила бы такие глубины. Дитрих дал самый простой ответ – тот, что содержится в Писании.

– Чтобы создать человечество, Сеятель выбрал одно дикое поле. Стал он пахать, но земля была слишком каменистой. Сеятель попросил: «Помогите мне, добрые души!» – тогда камни ожили и отошли с дороги, открыв чистую землю. Потом он стал полоть, но бурьян рос очень густо. Сеятель снова позвал: «Помогите мне, добрые души!». Прибежали зайцы и лапками вырыли весь бурьян. Потом он стал засевать, но мелкие грызуны сразу поедали зерна. И снова Сеятель воззвал: «Помогите мне, добрые души!» Слетели с неба орлы и истребили грызунов, а зерна упали в плодородную землю. Так и возникло человечество. Все добрые души, что пришли на помощь Сеятелю, стали разными сословиями людей. Зернами же были святые слова, из которых выросли колосья добра и порядка.

– Весьма познавательно, но я спрашивала о Прекрасных Колодцах.

– А я еще и не окончил. Пшеница из зерен росла очень вяло, и понял Сеятель: не хватает воды. Тогда он вырыл колодец, в котором плескалась вера в чудо. Зачерпнул Сеятель веры и оросил поле – вот тогда заколосилась пшеница, и все помощники наелись досыта. С тех поризвестно: даже лучшие слова не дадут полноценных плодов, пока нет веры в чудо. И вера эта живет в Прекрасных Колодцах.

Ольха спросила:

– Значит, вы любите чудеса?

– По правде, мы их очень редко видим. Как правило, жизнь – несладкая штука. Но если откуда-нибудь ждать чуда, то только из Колодца.

Она улыбнулась:

– А у меня свой способ. Когда хочу чуда – просто загадываю, и оно случается.