Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 43 страниц)

Малена отняла браслет и сказала, что на ее памяти с Альваро такое творится уже раз в десятый, а потому хватит распускать сопли, завтра все это пройдет. Он ответил:

– Вот и нет, сей раз – особенный! В прошлые разы я лишь называл себя бездарем, а теперь, наконец, понял, насколько это правда.

Малена рассмеялась:

– Это ты говорил уже раз пять!

– Я не могу сосредоточиться. Любая малость отвлекает меня от книги.

– Ерунда. Просто ленишься.

– Сейчас я докажу. Прямо сейчас пытаюсь думать о сюжете – добрый доктор, у которого нет врагов, странная смерть на белой земле… Теперь смотрю на тебя – и гляди, что происходит.

Альваро поцеловал ее. Малена ответила. Он сказал: “Видишь, уже никаких мыслей о книге…” – и принялся ее раздевать. Прерывисто дыша от удовольствия, Малена мурлыкала:

– Наверное, нам не нужно… Так давно не виделись… Это безрассудство…

Зачем-то он услышал ее, отстранился и серьезно сказал:

– Ты права, что не хочешь меня. Я жалок и бездарен.

Малена растерялась:

– Э?..

– Все верно, я не стою твоей любви. Я – посредственность.

Он поцеловал пальцы ее ноги, кое-как оделся и пошел прочь. С трудом восстановив дар речи, Малена назвала его истеричкой и швырнула вдогонку браслет маэстро…

Наутро он проснулся с головной болью, еще более несчастный, чем прежде. Выпил холодного вчерашнего кофе, сел за рабочий стол и со злорадством убедился: вновь ничего не выходит. Тогда он написал Малене:

“Ты ошибалась, говоря, что завтра все пройдет. Сегодня – уже завтра, и ничего не изменилось, я все так же безнадежен. Моя карьера окончена, моя слава в прошлом. Благодари Древних за то, что не дали соединиться нашим судьбам”.

Затем он открыл кошелек и убедился, что монеток хватит на отправку лишь одного письма. Почта, в отличие от трактирщиков, не принимала расписки Альваро. Он задумался: нет ли более важного адресата, коему стоит написать? Попрощаться с Маленой, в конце концов, можно и лично…

И тут, впервые за дни тоски, его озарила разумная мысль. Кому написать? Да ясно кому! Великому человеку, который на него надеется! Альваро не просто может, а обязан по долгу чести уведомить дона Филиппе.

Тщательно выбирая слова, он написал:

“Многоуважаемый дон Филиппе ди Берро!

С великим прискорбием я должен уведомить вас об открытии, которое совершил относительно себя.

При работе над книгой – которая, как вы и ожидали, обещала стать весьма интересной, – я столкнулся с преградой. В мой адрес поступило послание неприятного свойства. Конкретный его смысл вряд ли будет вам интересен. Однако послание побудило меня задуматься о себе и своих талантах. Эти размышления привели меня к выводу столь же печальному, сколь несомненному: я слабый литератор. Вряд ли я смогу написать ту книгу, которой достойны вы и славные герои Солантийской экспедиции. Снова и снова представляю себе ужасную гримасу разочарования, какая исказит ваше лицо, случись вам прочесть ничтожный плод моего пера. Нет, я не могу этого допустить. Лучше сразу, одним ударом пресечь надежды. Дон Филиппе-аллен, прошу: не рассчитывайте на меня.

С глубочайшими извинениями,

Альваро Флорес да Силва”

Он сходил на почту и отправил послание. Затем долго слонялся по кабакам в поисках выпивки в кредит. Послушал тоскливые селезские романсы и проникся до слез. Встретил Золотого Дуката – квартирмейстера Карлоса эль Ниньи. Попросил передать дону: если ему в экипаж понадобится стрелок – пускай вспомнит Альваро да Силву. Пират сказал, что капитан ужасно ждет книгу, и если писатель помрет, не окончив ее, то капитан договорится с Древними, вытащит Альваро из бездны и пристрелит собственной рукой. Да Силва ответил, что в этом случае капитану лучше сразу готовить пулю…

Он вернулся домой ближе к ночи, кренясь на левый борт под тяжестью принятого в трюмы вина. Из-под двери его дома лилась полоска света.

Альваро распахнул дверь и крикнул с порога:

– Пришел меня убить? Сделай же это скорее! Избавь мир от убожества!

На диване его ожидал Фернан Герейра.

– Ситуация ясна: ты снова впал в жалость к себе.

Захлопнув дверь, Альваро уселся на стол. Там лежала какая-то груда конвертов, пришлось смахнуть их на пол.

– Вы что, сговорились с Маленой? Жалеешь себя, жалеешь себя… Нет, я лишь трезво оцениваю факты!

– Не наблюдаю в тебе ничего трезвого, в особенности – трезвой оценки. Ну-ка, выпей кофенадо и очисти разум. Есть тема для беседы.

Альваро послушно взял чашку с напитком.

– Говори же, о Фернан: что привело тебя в дом бездаря?

– Почему ты не пришел на нашу встречу? Мор очень хотела тебя видеть.

– Увы, я сам себя видеть не хотел. Темный подвал моего дома – место, где не замечать себя легче всего.

– Не желаю подкармливать твою жалость к себе, не то назвал бы идиотом. Встреча была очень важной! Мы подаем в суд на фабрикантов за применение пушек. Конечно, змеи Фатимы снова выступят на их стороне, и мы снова проиграем. Но у нас возник один план...

– Прости, это меня не заботит. У вас появилась надежда – но у меня-то надежды нет.

Фернан сгреб с пола конверты.

– Я нашел их в почтовом ящике. Ты что, даже не заглядывал туда?

– К чему?..

– Да к тому, длинноухий осел, что там может быть важное! Вот, например, письмо от меня и Люсиль. Мы прислали тебе справочник ядов.

– О, спасибо! Выберу себе подходящий…

– Не себе, а доктору Хаунесу! Ты же хотел знать, чем его отравили!

– Больше не хочу. У меня нет сил хотеть.

– Вот пишет дон Фармига с факультета словесности. Срочно требует твой план будущих лекций.

– И ты спрашиваешь, почему я не читаю почту?..

– А это от Малены. Даже знать не хочу, что там.

– Тогда зачем вскрыл конверт?

– Гм… Видимо, случайно… А вот уведомление с почты: зайди туда – получишь коробку генеральских дневников.

– В моем-то состоянии читать летопись чужого успеха – ни что иное, как пытка.

– А вот, гляди: самое главное! – Фернан сунул письмо под самый нос другу. – Читай: дон Кристобаль Мадуро зовет тебя на беседу! Знакомое имя, а?

– Да не особенно…

– О, Древние! Я таки назову тебя идиотом! Фабрикант Мадуро, паразит и кровопийца, враг честных обреро и герой нашей книги. Он зовет тебя в гости!

– Сколько восторга от будущей встречи с паразитом… Нет, Фернан, я не пойду.

Герейра выпучил глаза:

– Это в каком же смысле?

– Прости, я выразился туманно. Не пойду пешком, не поеду верхом либо в паровом экипаже, не полечу самолетом и не поплыву кораблем, если вдруг туда имеется судоходный маршрут. Никаким способом не перемещу себя в имение дона Мадуро. Теперь ясно?

– Надеешься, что он придет к тебе?

– Ни в коем случае! Зачем он мне здесь? Я не хочу его видеть.

– Сказать по чести, я тоже: это редкостная сволочь. Но нам необходимо опросить его.

– Почему – необходимо?

– Да ради книги же! Протрезвей, наконец!

Кофенадо оказал действие, и Альваро понял, в чем причина непонимания.

– Ах, Фернан, ты же не знаешь, я еще не сказал… Я бросил книгу.

– Куда?

– В зловонную бездну забвения, куда попадают все неоконченные книги. Я передумал ее писать.

Фернан повысил голос:

– Кончай себя жалеть, приди уже в чувства! Встреча с Мадуро – завтра вечером. Сейчас подготовим список вопросов, утром на свежую голову выучишь наизусть.

Альваро отстранился и покачал головой.

– Дружище, я не понимаю твоего подхода к диалогу. Я произношу реплики в расчете быть услышанным. Но ты никак не реагируешь и только твердишь свое. Скажу в третий раз: я бросил книгу о солантийских героях!

– Ты о каждой своей книге говорил такое.

– Возможно, но на сей раз имеется письменное подтверждение. Я отправил отказ дону Филиппе.

– Отправил – что?..

– Отказ.

– Кому?..

– Прим-аллену Искусства, моему заказчику.

– Давно?!

– Этим утром.

Вот теперь друг осознал ситуацию. Осознание проявилось сполна, когда Фернан прижал да Силву к стене, схватил за грудки и стал трясти, приговаривая:

– Чертов кретин! Что ты наделал?! На что ты жить будешь, а? Эринезский осел!

– Ну хватит, уймись... – пытался вырваться Альваро.

– Семь тысяч эскудо – в помойную яму! Вторые семь тысяч за один месяц! Совсем взбесился с жиру?

– Да нет же, послушай…

– Не хочу я тебя слушать, богач несчастный! Ты хуже паразитов, они хотя бы ценят деньги! Я вот живу на сотню в месяц… А ты – четырнадцать тысяч – псу под хвост!

Герейра отскочил от него и схватил кучу конвертов со стола.

– Когда снова захочешь выкинуть гору денег – просто позови меня! Скажи: “Фернан, я ненавижу деньги! Забери эту мерзость!” И швырни в меня всей пачкой, вот так!

Фернан подбросил в воздух пачку бумаги, листы посыпались ему на голову, как праздничное конфетти.

Альваро вздохнул и опустился на диван.

– Возможно, я слегка погорячился…

– Слегка?!

– Ну, я попробую написать какой-нибудь роман… Наверное, издательство примет его по старой памяти. Через годик будет гонорар…

– А этот год ты как проживешь?

– Продамся в рабство, наверное... Благо, есть покупатели: Беатрис жаждет моих знаний, Малена – всего остального… А, кстати, еще лекции! Выжму из академии пару монет…

Фернан погрозил ему кулаком.

– Нет уж, ты напишешь дону Филиппе, извинишься и пообещаешь книгу.

– И не подумаю.

– Подумаешь!

– Это же позор.

– Ты хотел жалеть себя – получай повод.

– Теперь дон Филиппе не поверит, что я справлюсь. Видел бы ты мое ему письмо…

– О, Владыки бездны!.. Тогда вот как поступим. Завтра опросим дона Мадуро, ты напишешь о нем блестящую главу и отправишь дону Филиппе. Он оценит и простит твою глупость!

– Не оценит и не прочтет, и я не пойду к дону Мадуро.

– А я сказал – пойдешь!

– А кто ты такой, чтобы повторять мне, что ты сказал?!

Они еще долго препирались. Фернан был свеж, полон гнева и вскормлен отменными домашними харчами от Люсиль Герейра. Да Силва – измучен тоской и трехдневным пьянством. Он не имел шансов в этой битве и, обессиленный, признал поражение:

– Ладно, я пойду к Мадуро и попробую сделать главу. Если ничего не выйдет – виноват будешь ты…

Приняв эти условия, Фернан отправил друга спать. А сам не пошел домой, но улегся тут же, на диване.

– Я присмотрю, чтобы ты не наделал глупостей.

– Все мое существование – глупость…

Уже засыпая, Альваро пробормотал:

– Да, я не сказал тебе про палец…

– Какой палец?

– Женский... Ерунда, забудь.

* * *

Эсфера Производства занимает восточную окраину Лаэрты – равно удаленную от изящества морского побережья и восихитиельных видов на горы. Нельзя войти в фабричный район и не заметить этого. Разительная перемена бросается в глаза, едва переступаешь границу: все здания вокруг становятся огромными, квадратными и бурыми, как грязный кирпич. Чтобы скрасить тоскливый вид, на стенах здесь малюют пестрые гротескные рисунки. Бык пляшет в обнимку с тореадором, грузная баба гоняет хилого мужичка, мирны напиваются в хлам, Винсенья дрыхнет, голая по пояс… На белых стенах приморских вилл это смотрелось бы забавно, а здесь – лишь усиливает тоску.

Богатые дома фабрикантов располагаются на холме, откуда можно обозреть весь район. Любой дон промышленности, подойдя к окну, легко найдет взглядом свои цеха и оценит старательность их работы – по густоте черного дыма над трубами. Холм защищает фабрикантов от грязи: тяжелая сажа оседает обратно в низину, имения донов остаются чисты. Вдобавок, холм огражден белыми столбами, а жилища обреро стоят на серой земле. Пожалуй, многое в этой картине подтверждает бунтарские мысли Люсиль и Фернана…

Особняк дона Мадуро был обнесен каменной стеной с железными пиками по гребню. Вооруженный часовой потребовал показать документы через оконце в воротах. Альваро показал приглашение, часовой позвал начальника вахты, и лишь с его позволения ворота открылись. Альваро был один, Фернана нынче отвлекли какие-то реформистские дела.

По двору прохаживались несколько часовых с ружьями за плечами, слышался собачий лай и звяканье цепей. Особняк, выстроенный в светлом стиле неоклассики, уродовали хмурые решетки на окнах. И все это – в белом-то районе! Сквозь пелену апатии Альваро ощутил удивление. Дон Мадуро боялся, хотя бояться ему – здесь! – было нечего.

– Вижу, ваш хозяин любит безопасность? – спросил Альваро у охранника.

– А вы против?

– Мы же в белой земле...

Охранник не ответил. Да Силву провели не в главный, а в боковой вход особняка, впустили в помещение, напоминавшее не то караулку, не то комнату для допросов. За столом, надвинув шляпу на глаза, сидел какой-то тип, мало похожий на фабриканта. Писатель удивился:

– Где же дон Мадуро?

Двое охранников заперли дверь на засов и встали по сторонам. Мрачный тип за столом скинул шляпу и велел да Силве:

– Садитесь, сеньор бунтарь. Поговорим.

Внеазпный поворот сюжета, – пронеслось в голове у Альваро. Нос у этого типа был сломан. Посреди угрюмой щетинистой рожи торчала белая припарка.

Да Силва молча сел через стол от противника. Что-то же должно разделять врагов. Тогда были рельсы, теперь столешница...

– Итак, чего ты хочешь от дона Мадуро?

Да Силва хотел напиться, упасть в ноги Малене и пожаловаться на жизнь. От чертова фабриканта он не хотел ничего. Он пришел сюда лишь под давлением друга.

Лучший ответ, который удалось измыслить, был таков:

– Написать книгу…

– Ясный хрен. А зачем тебе книга про него? Как она поможет твоим дружкам? Думаешь оклеветать дона?

– Нет...

– Вы, стадо баранов, остановили поезд! Кинулись на нас с молотками! А теперь ты просто пишешь книгу? Не смеши мои кулаки!

Альваро сказал абсолютно честно:

– Сеньор, я в тоске и плевать хотел на все, а особенно – на то, верите вы мне или нет.

Громила оперся на стол и наклонился над ним:

– Еще слово в таком духе – и я тебя научу вежливости!

– Не научите, мы в белой земле… Кстати, с кем я, собственно, говорю?

– Сальвадор, – процедил стражник сквозь зубы, будто с презрением к своему имени.

– Давеча, Сальвадор, вы дрались на стороне дона Бальбоа. Надо полагать, вы его человек. А я пришел к дону Мадуро.

– Мадуро и Бальбоа заключили союз, чтобы держать в узде твоих голозадых дружков. А ты нацепил браслетик маэстро – и думаешь, до тебя не доберемся?

Альваро пожал плечами:

– На это мне, в сущности, тоже плевать. Если доберетесь – будет лишний повод пожаловаться, и только.

Сальвадор протяжно всосал воздух сломанным носом.

– Повторяю вопрос: что тебе нужно?

– Пишу книгу о героях Солантийской экспедиции.

– Бычье дерьмо! Ты якшаешься с ублюдками, которые хотят развалить фабрику.

– Не хотят.

– Не хотят! – со злобой повторил Сальвадор. – Ты себя крутым считаешь? Цедишь вот это по два слова: не хотят, не научишь, мне плевать. Тебе просто повезло, кретин чертов! Элига тебе улыбнулась, без нее хрена лысого ты б меня поломал!

Альваро хмыкнул:

– Да я не претендую. Желаете быть круче – пожалуйста. Мне…

Сальвадор грохнул по столу:

– Тебе плевать, да?!

– Простите, так и есть…

Громила схватил его за грудки:

– Зачем ты с этими ублюдками? Чего вы добиваетесь? Отвечай!

– Мы звали донов поговорить. Пришел бы – узнали бы ответ.

– “Просто поговорить” – конечно! Твои дружки ненавидят машины. Заливают уголь водой, чтоб не горел. Снимают с ног башмаки и кидают в шестерни. А тут, значит, собрались три тысячи баранов и загородили дорогу, чтобы “просто поговорить”!

– Да, – ответил Альваро. – Так и было.

– Ну, тогда говори. Чего тебе нужно?

– Написать книгу.

– Заладил! Ты пишешь ради дружков из трущоб. А чего хотят они?

– Справедливости.

– И в чем она? Взять эту кучу недоносков обратно на работу? После того, что они творили?! Да скорее море высохнет!

Альваро промолчал, начиная злиться. Нападки громилы пробили толщу его тоски и достали-таки до нервов.

– Разрушить паровые машины? – допытывался Сальвадор. – Вернуть все, как было? Ты сам понимаешь, что это бред. Время назад не развернешь. Давай еще развалим дома и будем жить в шалашах! Вместо стейков жрать сырое мясо! Бред же!

Альваро не отвечал, и Сальвадор хряснул кулаком по столу:

– Не молчи, ну! Ты ж у нас умный писатель, ты за справедливость! Вот и ответь: как будет справедливо? Чего вы добиваетесь?!

Вот сейчас да Силва пожалел, что так и не удосужился выяснить цели реформистов. Лекции Фернана он слушал без лишнего внимания, увы. А так бы славно было сейчас сказать что-нибудь этакое и припечатать этого хама! Прицепился к человеку в тоске!..

– Что, все мысли растерял? – ухмыльнулся Сальвадор. – Орать в толпе проще, чем самому связать три слова?

Альваро встряхнул головой – и принял вызов. Он, конечно, не знал планов желтых лент, зато имел прекрасную, отточенную годами фантазию.

– Я скажу, слушай внимательно. Мой дед – дон Рикардо Флорес – вписал свое имя на Свиток. Его роман “Змея в камыше” – жемчужина мировой литературы. Дон Рикардо почил в лучах славы и богатства. Но мой папа – его сын – потерялся в блеске отца. Боялся не оправдать, не дотянуться, посрамить – так и прозябал всю жизнь заштатным драматургом при мелком театришке. О титуле дона он и не мечтал; даже браслет маэстро надел на закате лет, за год до того, как спился. Что же получил в наследство я? Знания – и кучу долгов, ничего больше. Тем не менее, мой труд и талант принесли мне славу и деньги, и серебрянный браслет. Придет время – я стану доном, но буду продолжать писать. А значит, беды и радости всех писателей останутся близки мне, как рубашка к телу.

– И что, черт возьми… – начал Сальвадор, но Альваро не дал себя перебить.

– Умение – ключ, открывающий двери успеха. Доном становится не сын прежнего дона, а тот, кто талантлив и трудолюбив. Карлос эль Нинья, пиратский барон, начинал простым стрелком. Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства, до сих пор вытупает на сцене, как в молодые годы. Даже Фатима-аллен, этот демон во плоти, эта безжалостная шпага Иоланты, в юности трудилась простым адвокатом. Умение – ключ к вершинам! Именно это правило отличает Каталию от империи камней и Муарийских эмиратов, и всех прочих государств. Именно это сделало нас самой передовой страной в целом мире – страной паровых машин и нарезных стволов, блистательных опер и гениальных книг!

– Однако во всем этом блеске, – продолжил Альваро, – есть одна червоточина. Она зовется эсферой Производства, или же Ремесла. В любой другой профессии талантливый мастер может стать доном – но не у вас. Дон ремесла – это человек, владеющий фабрикой, а она переходит по наследству. Простой обреро никогда не сможет ее купить, как бы хорошо ни трудился. С другой стороны, ни один фабрикант ни дня в жизни не стоял за станком. Фабрикантов с детства учат считать деньги и помыкать людьми, а не нарезать резьбу или снимать фаску. Ваши доны – выходцы совершенно иной среды, нежели обреро. Потому им наплевать на беды последних. Что хуже всего: именно доны – равнодушные к жизни большинства – становятся алленами. За Высоким Столом интересы рабочих представляют люди, не имеющие понятия о том, каково быть рабочим! И вот теперь, сеньор, мы подошли к сути. Вы спрашивали, чего я хочу. Я хочу, чтобы из трех алленов Ремесла лишь один был фабрикантом, а двое других выбирались из обреро и мастеров. Дон Кристобаль Мадуро рвется за Высокий Стол? Пусть он добровольно уступит свое кресло лидеру желтых лент! Вот о чем я с радостью напишу в своей книге!

Повисла тишина. Сальвадор утратил дар речи. Двое часовых у дверей заслушались так, что раскрыли рты. Один из них спросил:

– Вы, значит, требуете отставки дона?..

Альваро поднял браслет своей эсферы.

– Я – человек искусства, а не ремесла. Я не в праве чего-либо требовать от ваших донов. Но вы же слышали пословицу: “Писатель – совесть общества”? Я делаю лишь то, что положено совести: не даю виновным покоя.

С триумфальным видом он направился к двери. Сальвадор спохватился:

– Стой! Мы еще не закончили!

– Я закончил, – ответил писатель. – Если дон Мадуро захочет побеседовать, пусть напишет лично и сам придет на встречу. А вами я сыт по горло, сеньор.

– Задержите его!

Альваро уронил руку на револьвер:

– Попробуйте.

Один из часовых буркнул:

– Не дури. Мы на белой земле.

А второй побледнел, сообразив, что к чему.

– Вы держите меня против воли, – сказал Альваро. – Похищение человека – страшное преступление. Это вы нарушаете белую землю. Я буду защищаться.

– Не выпускайте! – рявкнул Сальвадор.

Но охранники разошлись в стороны, один из них отпер дверь перед Альваро. Писатель отсалютовал, коснувшись двумя пальцами шляпы, и вышел прочь.

Покупное чудо

Мари фон Дорт имела повадки, свойственные бережливым людям. По воскресеньям она клала в кошелек ровно столько денег, сколько могла себе позволить истратить за неделю, и до следующего воскресенья не добавляла ни пфенинга. Потому она пока еще не заглядывала в тайник. Поступок мужа оставался не замеченным.

В день рыбалки Дитрих собрался так, будто шел, как обычно, искать место. Надел выстиранный и наутюженный мундир, рубашку с крохмальным воротником, хорошенько начистил сапоги. Жена похвалила:

– Такого орла нельзя не принять на службу!

Он вздохнул, зная о том, как бледно будет выглядеть в доме баронессы. Мундир боевого офицера давал некое оправдание его убожеству: дескать, достоинство ветерана – важнее столичного лоска. На деле, он просто не имел денег на новый наряд.

Прийти пешком к баронессе тоже было недопустимо, хотя времени имелось с большим запасом. Дитрих послонялся по улицам, зашел помолиться в собор, а потом нанял коляску, запряженную двумя мужиками. То был самый непритязательный транспорт в Хофштадте: пара камней всяко дешевле коня. Но и тут имелось оправдание: лошадь может нагадить во дворе у баронессы, мужики этого не сделают. Считай, не сэкономил, а позаботился о чистоте.

Баронесса Эльза фон Вальбрехт владела участком на берегу Вунды в северной части Хофштадта. Трехэтажный особняк с гранитными колоннами стоял прямо между доками и железнодорожным мостом. Архитектор сделал все, чтобы удачно вписать дом в это не слишком эстетичное окружение. Колонны формой напоминали пароходные трубы, окна здания были стилизованы под пассажирские каюты, а справа от главного входа имелся пруд, в который погружалось декоративное гребное колесо. Казалось, кто-то из баронов фон Вальбрехт настолько обожал машинерию, что поселился в промышленном районе и заказал дворец в виде парохода. На деле, дом возник здесь только потому, что именно тут находился шёнбрун. Прекрасный Колодец был центром и главной ценностью участка, а дворец – лишь красивым придатком.

Шёнбрун имел свое собственное жилище – павильон на заднем дворе. Для защиты Прекрасного Колодца построили круглый белый павильон, украшенный витражами и похожий на роскошную теплицу. Вокруг него разбили густой парк, чтобы не притягивать к шёнбруну лишних взглядов. По саду расхаживали стражники в ливреях, с двуствольными ружьями за плечами. На въезде вместе с охраной дежурила приятного вида девушка в очках.

– Доброго дня, господин. Позвольте узнать ваше имя.

Дитрих протянул подготовленный заранее билет.

– Ах, этого не требуется! Достаточно сказать…

– Поручик Дитрих фон Дорт.

– Хозяйка будет рада вам, герр поручик. Пожалуйста, проезжайте к павильону.

Он толкнул ездовых. Пока они катили коляску через парк, Дитрих думал: будет рада – ага, конечно. Даже собственная жена мне не рада. Лишние двести марок – вот радость баронессы.

На площадке для экипажей Дитрих сошел и расплатился с ездовыми. Они спросили, ждать ли господина. Получив отрицательный ответ, попили воды из поилки и укатили прочь. К Дитриху подошла другая девушка в очках, еще миловиднее первой:

– Позвольте узнать имя господина?

Он назвался и был проведен в павильон. Вошел – и оторопел. Внутри павильона находился целый театр. Маленькая сцена пряталась за шторой. Дугообразными рядами стояли бархатные кресла, многие из которых уже занимали зрители. Изысканный цвет столицы: атлас и парча, веера и шпаги, брильянты и изумруды. Дитрих в ношеном полевом мундире смотрелся вороньим пугалом. Но даже не это вызвало оторопь, а взгляд на потолок помещения. По всему потолку, вплотную друг к другу, располагались зеркала. Они висели не горизонтально, а под разными углами, хаотически расшвыривая отражения. Драгоценности зрителей множились в десятки раз, и весь театр наполнялся звездным блеском.

Дитрих захлопнул рот и поискал взглядом свое место. Оказалось, ни в приглашении, ни на креслах нет номеров. Тогда он подозвал служанку:

– Милейшая, простите, куда мне…

– Не волнуйтесь, господин: ее милость сама укажет место.

Он не знал в лицо баронессу фон Вальбрехт. Он никого тут не знал, для этого общества Дитрих был мельче мыши. Как вдруг из равнодушного блеска выделилась женщина: значительно старше его, но внешностью – такая, что захватило дух. Подошла к нему, приветственно взмахнула веером:

– Доброго дня, герр фон Дорт. Да будет крепкой ваша рука.

– Доброго здравия, ваша милость… – пролепетал он.

– О, прошу! В этом зале формальности излишни. Просто фрау Эльза, или сударыня.

Он попытался назвать ее просто фрау Эльзой и не достиг успеха. Начал комплимент, смутился, не докрутил. Начисто игнорируя неловкость, баронесса за руку подвела его к месту:

– Здесь вам будет удобно. Располагайтесь, выпейте вина, после рыбалки жду за праздничным столом.

Она ушла встречать нового гостя. Дитрих поерзал в кресле – оно было очень мягким, но удобная поза почему-то не находилась. Посмотрел по сторонам – взгляд утыкался то в огромные брильянты, то в полуобнаженные женские груди. Дитрих стал глядеть вверх и сделал открытие: для каждого кресла отводилось свое зеркало на потолке. Через отражение каждый зритель мог взглянуть на сцену сверху, из-под крыши. Правда, сейчас обзору мешал занавес.

Слуги прошли между кресел, предлагая напитки:

– Что угодно господину? Белое, красное, игристое, шнапс?..

– Чистой воды, – попросил Дитрих.

– Виноват, воду нельзя по правилам рыбалки.

– Тогда самое легкое вино.

Наконец, утихла болтовня и звон бокалов. Баронесса вышла к сцене и изысканными словами поприветствовала всех. Зал ответил аплодисментами.

– Я буду счастлива видеть всех вас на праздничном приеме. Однако мы начнем день не застольем, а рыбалкой. Нынешняя рыбалка обещает избавление от сердечной боли – в любых ее смыслах. А поможет нам в этом…

Она поклонилась в сторону сцены, и как раз в этот миг занавес начал раздвигаться.

– …великий мастер Фритьоф Йориксен!

Аплодисменты грянули залпом. Все взгляды прилипли к человеку, способному повелевать шенбруном.

Мастер-рыбак первого ранга Фритьоф Йориксен сидел на стуле посреди сцены, одетый в белый плащ и белую треуголку с золотой каймой. Край плаща он держал так высоко, что закрывал и шею, и нижнюю половину лица. Только глаза, полные ума и тайны, виднелись над краем ткани. Мастер обвел взглядом всех зрителей, ряд за рядом, – будто каждого связал с собой невидимою нитью. Затем резко поднялся с места и уронил плащ на пол. Под плащом оказался иностранный морской мундир, похожий на форму офицеров муарийского флота. Каждый из многих карманов мундира топорщился, набитый загадочным содержимым.

– Высохли слезы Сеятеля, господа. Нынче мы радуемся.

Его низкий, твердый голос зачаровывал. Не хотелось отвечать – хотелось молча ловить каждое слово.

– Дамы и господа, сегодня мы совершим рыбалку. Попросим избавления от сердечной боли, и да будет нам даровано. Прошу подняться и поклоном приветствовать частицу великой воды, опоясанную священным камнем: Прекрасный Колодец!

Такова была харизма этого человека, что до данной секунды никто не сводил с него глаз. А между тем, все время рядом с ним находилось подлинное чудо. Лишь теперь, по указке мастера, взгляды обратились к шёнбруну.

Он мало чем отличался от тысяч простых собратьев: круглое горло диаметром в полтора аршина, грубые камни, от сырости подернутые мхом. Не было ни лебедки, ни «журавля» – только деревянная крышка.

За шёнбруном, скрестив руки на груди, стоял помощник мастера: здоровенный мужик с густыми бакенбардами. Безрукавка оставляла открытыми его плечи, на правом синела наколка в виде якоря.

Мастер и помощник поклонились Прекрасному Колодцу. Вельможные зрители поднялись с мест и покорно согнули шеи. Минуту длилось почтительное молчание. Затем мастер сказал:

– Мы попросим частицу великой воды спасти нас от сердечной боли. Таковая имеет разные смыслы. Каждый из вас укажет на листке то значение боли, от которого желает избавиться. С болью любви следует быть особенно осторожным: случайно не устраните ту, которую хотите сохранить.

Кто-то в зале засмеялся, мастер припечатал его суровым взглядом, и смех угас. Помощник в безрукавке обошел ряды, выдав каждому зрителю листок с карандашом. Люди заскрипели по бумажкам, и вдруг Дитрих понял, что не знает, о чем просить.“Хочу, чтобы жена любила меня, как прежде?” Теперь он не был уверен, любила ли Мари когда-либо. “Хочу, чтобы у нас все наладилось?” А что это значит? Работать мелким чиновником в какой-нибудь управе, кланяться в ноги “его благородию”, жалование сдавать жене и слушать жалобы, что денег мало?.. “Хочу понять, как рыбачить в шёнбруне”. Да, имелась у Дитриха и такая цель. Возможно – главная среди его целей. Но с сердечной болью тут никакой связи…

Он что-то сообразил и нацарапал впопыхах. Глупое желание, но ничего лучше не пришло в голову.

Зрители оканчивали писать, когда мастер заговорил:

– Прежде, чем начать, необходимо проверить. Виглаф, дата?

Помощник отчеканил ответ.

– Время?

Помощник вынул карманные часы и сообщил время на морской манер:

– Вторые склянки третьей вахты.

– Погода?

– Сухо, безоблачно, западный ветер в пять-семь узлов.

– Число людей на борту?

Помощник сосчитал зрителей и слуг:

– Тридцать и шесть.

– Один лишний, – сказал мастер Йориксен.

Выйдя к первому ряду, он сам пересчитал зрителей. Дитрих сделал то же самое: все верно, тридцать шесть человек.

– Фрау Эльза, я просил тридцать пять. При нынешних условиях тридцать шесть – никак нельзя.

Она ахнула:

– Но как же…

Мастер провел по людям безжалостным взглядом. Стало ясно: на ком взгляд остановится – тот выйдет вон. Кто-то возмутился:

– Но позвольте, ведь уплачено!..

– Деньги – пыль, – бросил мастер, продолжая искать жертву.

– Мы уладим! – захлопотала баронесса.

Холодный взгляд Йориксена уперся в Дитриха фон Дорта. Мастер молчал, но все было понятно. В груди поручика вспыхнула боль обиды. Он выбрал меня потому, что я бедней остальных. Какая несправедливость! Любой из них легко купит новый билет – но не я!

Все смотрели. Дитрих скрипнул зубами и поднялся с места.

Баронесса всплеснула руками:

– Нет, мастер Йориксен, я не могу этого допустить! Герр Дитрих, прошу вас, сядьте!

Он ощутил жгучую благодарность: и за помощь, и просто за то, что она не забыла его имя.

– Тридцать шестой – лишний, фрау Эльза.

– Если кто-то лишний – уйду я.

– Нелепица, – выронил мастер.