Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 43 страниц)

Бум-бум-бум. Чей-то кулак крепко грюкнул о двери. Грета подскочила, схватилась за голову, заметалась туда и сюда. Рэду все стало ясно: его время вышло, явился клиент. Стук повторился. Грета схватила его за руки в полном смятении. Куда его девать? Как выпроводить, не обидев?

Рэд сказал:

– Успокойся и не стыдись. У тебя хорошее ремесло, не хуже моего. Я ухожу без обиды.

Вместе они вышли в сени. Рэд надел валенки и шапку, и отпер дверь. Если б на крыльце стоял кто-нибудь – почти кто угодно – Рэд извинился бы, что отнял часть законного времени. Но там оказался не кто-нибудь, а – бригадир. При виде каталийца его сытая рожа вытянулась, как кусок теста.

– Вас?.. Ш-шшайзе!..

Рэд не удержался. Притянул к себе Грету и крепко, страстно поцеловал в губы. Сказал:

– До скорого свиданья, милая.

Подвинул бригадира плечом и зашагал прочь. Ярдов через тридцать оглянулся, чтобы увидеть: Грета звала бригадира в дом, но тот до сих пор стоял на крыльце, свирепо глядя вослед Рэду. Желание овладеть призом было много слабее, чем ненависть и зависть к каталийцу.

* * *

Спустя пару дней случилось нечто неслыханное: Якка принес подарок. Под вечер – пора было выходить на работу – охотник спустился к Рэду в землянку с холщовым свертком в руке. Каталиец заканчивал ужин и пригласил охотника к столу.

– Я совершил открытие. Сплав меди и олова – это бронза; а сплав овсяной крупы с рыбой – то, что в котелке. Надо придумать название.

Но Якка отказался испытывать на себе новый элемент. С торжественным видом встал посреди землянки и развернул холстину. Там оказалась деревянная фигурка, вырезанная его рукой. Рэда сперва потянуло на смех: надо же, чудо – парень с фигурками притащил фигурку! Потом осознал: это не просто так, а – в подарок. Якка подал ему статуэтку двумя руками, как нечто очень дорогое, и показал жестом: от своего сердца – к сердцу Рэда.

Каталиец принял подарок. Фигурка изображала необычную девушку: огромные глаза и крохотный носик, короткие мальчишеские волосы, бесстыдная юбчонка, тонкие босые ножки, опутанные стеблями цветов.

– Каталиеца, – сказал Якка, тронув ее пальцем.

Девушка совсем не походила на лаэртянку – и не удивительно, ведь Якка в жизни не встречал каталийских сеньорит. Но передать странную, заморскую, невиданную здесь красоту ему удалось.

Рэд поставил фигурку на почетное место – на полочку с огарком сальной свечи, – и крепко пожал охотнику руку.

Тою ночью, под стук лопаты и тихий треск костра, Рэд понял всю глубину замысла фишмайстера. Йориксен хотел, чтобы шёнбрун вырыл каталиец. Сначала думал: достаточно просто купить черноглазого раба с татуировкой Элиги, дать ему лопату – и выйдет шёнбрун. Конечно, то была глупая попытка. Будь все так легко, целая Каталия уже плескалась бы в волшебных Колодцах. Но Йориксен осознал и исправил ошибку. Нужен не просто каталиец с лопатой, он и копать должен как каталиец! «Что такое Каталия? В чем суть?» – допытывался фишмайстер. Рэд назвал суть, и Йориксен все утроил по его словам.

В Каталии тепло и солнце – потому сделан костер.

В Каталии песни и танцы – потому Рэд должен петь за работой.

Он принадлежит к эсфере Тени – значит, его любимое время – ночь.

Он чужеземец, не такой, как дангарцы – и вот он живет один, в стороне от других камней.

Даже рабское клеймо Рэду не поставили – поскольку на руке его уже стоит печать Элиги.

И, наконец, в память о прекрасных каталийских дамах, ему подарили ночь с красоткой, а затем – статуэтку удивительной девушки.

Когда Рэд охватил умом весь масштаб и всю детальность замысла, он перестал копать. Так и замер, уставившись на свои руки на черенке лопаты. То есть, это все – не шутка? Йориксен правда ждет, что я вот этими ручищами с вот-такенными мозолями выкопаю… шёнбрун?!

Тьфу, крабья моча! – одернул себя Рэд. Многие уже пытались, да и сам я тоже. И что вышло?

Потом подумал: нет, пытался – да неправильно. Это как жарить рыбу. Кажется, чего уж проще: зажги огонь, кинь карася на сковороду, облей маслом – и жди. Ан нет, так оно не делается. Если заранее не разогреешь сковородку с маслицем, не очистишь рыбину от чешуи и внутренностей, не обваляешь ее в сухарной крошке, если забудешь переворачивать, пока жарится, – ничего путного не выйдет. Так и здесь: фишмайстер сперва готовил шёнбрун как попало, но теперь нашел рецепт!

Отныне за работой Рэда не покидала мысль: получится?..

Ерунда. Крабья чушь. Детям на смех!

Ну, а вдруг?

Философия ужаса

Галерея Элисте славится потрясающей коллекцией полотен, собранной в течение трех веков. Здесь выцветшие иконы прошлого тысячелетия, похожие на детские рисунки с пятнами позолоты. Здесь батальные панорамы феодальной эпохи, величественные как по духу, так и по размеру: “Битва при Ламертине”, “Завоевание Бреги”, “Смерть короля Августа Бледного”. Здесь портреты кисти гениального Веланьеса: застывшие позы, формальные костюмы, но живейшие характеры, видимые в каждой черточке лица. Здесь и шедевры мастеров Реставрации, и мрачные гравюры Эмиля Фларэ, и саркастичный Мартенс со своими “Похождениями Лида”. Есть даже зал работ великого безумца Винсенте Карродо, где целую стену занимает великолепное по исполнению и чудовищное по смыслу “Жертвоприношение”.

Меж тем, за три века основная коллекция успела примелькаться коренным лаэртянам. За галереей установилась сомнительная слава “музея для студентов и чужеземцев”. Чтобы исправить положение, попечители галереи выделили целый этаж под временные выставки. Причем предпочтение в выборе сюжетов стали отдавать двусмысленным, провокационным и скандальным картинам. Например, тут прошла выставка работ Кантусеньо. Тогдашний прим-аллен искусства назначил приз в тысячу эскудо тому, кто сможет понять, что на них изображено. Наведались сюда полотна Джона Армитаджа, где люди изображались в виде механизмов, а машины – в виде людей. Побывали тут и сюжеты Сильвии Аморес: совершенно целомудренные на первый взгляд, но так насыщенные скрытой похотью, что посетителей бросало в жар. Ну, а нынче громадная вывеска над входом гласила: “Философия ужаса. Авторский взгляд на мифы о Древних”.

Стоял полдень рабочего дня. Малое число посетителей обещало возможность спокойно рассмотреть картины, а также – побеседовать. Дон Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства пригласил да Силву полюбоваться живописью. Так значилось в приглашении: “Полюбуйтесь живописью вместе со мною. Надеюсь, она навеет нам мысли, достойные обсуждения”. Сжимая в руке записку, писатель отнюдь не без тревоги вошел в зал.

Первым делом взгляд упал на картину – и по спине Альваро пробежал холодок. Сюжет был таков: две полуголые девушки спорят об искусстве, стоя перед мольбертом. Одна размахивает кистью и оживленно говорит, вторая скептически качает головой. А вот в чем особенность: обе девушки – мертвы. Художница – на той стадии разложения, когда фрагменты кожи сползают, обнажив кости. Чудом уцелели глаза и груди, но кости рук и ребра, и нижняя челюсть уже выступили из-под разрушенной плоти. Вторая девушка – критик – после смерти немало пробыла в воде. Ее тело посинело и настолько распухло, что остатки платья лопаются и сползают с трупа.

– Владыки бездны, – обронил Альваро, и лишь тогда увидел дона Филиппе.

Прим-аллен в сопровождении муара рассматривал это же полотно.

– Весьма талантливо, маэстро, не так ли?

– Скорее, тошнотворно, – возразил Альваро. – Но признаю: трупы изображены мастерски, во всех деталях.

– Вы не узнали их? Меж тем, одна из них – наша повелительница. Стоило бы поцеловать ей руку.

Альваро заметил перо в волосах одной девушки и театральную маску на лице другой.

– О, Древние! Это Иоланта с Алессиной?..

– Кто же еще? Классический сюжет: Иоланта убеждает Алессину, что лучше нее разбирается в живописи. Когда Алессина сдалась, Иоланту признали гениальной спорщицей и сделали мирной Права… Нельзя не восхититься: художник реалистично передал сюжет.

– Реалистично?!

Дон Филиппе усмехнулся:

– Мирнами становятся люди после смерти. Причем не сразу – сперва ждут суда.

– Да, конечно, я упустил из виду…

В последнюю очередь Альваро думал про мирн. Он присматривался к более важному объекту: дону Филиппе ди Берро. Как настроен прим-аллен? Есть ли шанс поладить?..

Дон выглядел вполне благодушно, и Альваро решился заговорить о главном:

– Филиппе-аллен, я уповаю на то, что мое письмо не разгневало вас. Понимаю, вы разочарованы, но согласитесь: мне лучше сразу отказаться от работы, чем взяться за нее, потратить ваше время – и не справиться.

– Да-да, я так и понял вашу мысль…

Прим-аллен перешел к следующей картине. На ней Дарреджо – мирн инженерии – разрезал собственный живот и устанавливал внутрь миниатюрную паровую машинку. Изъятые из тела кишки валялись в стороне, над ними кружились мухи. Подпись к полотну гласила: “Высшая власть – это власть над собой”.

– Мудрые слова, – произнес дон ди Берро. – Задумайтесь над ними.

– Филиппе-аллен, могу ли я рассчитывать, что вы поняли мой поступок и не держите зла?

– Высшая власть – это власть над собой. Согласны ли вы, маэстро?

– Я считаю иначе. Высшая власть – умение превращать мертвую материю бумаги, чернил и красок в живые шедевры искусства.

– Но вы не сумеете этого, не обладая властью первого рода. Сперва следует оживить себя, а уж потом – чернила и бумагу.

Дон Филиппе двинулся дальше, не дожидаясь ответа. Альваро поспешил за ним.

– Хотите, чтобы я взял себя в руки и все-таки написал книгу?

Прим-аллен отмахнулся:

– Нет-нет… Скажите, что думаете об этом полотне?

На картине под названием “Сила духа” мертвый Христофор, сгнивший до состояния скелета с бородой, понукал ослика Топпо тащить камни. Ишак, в отличие от хозяина, был жив и напрягаться не хотел: упирался и норовил скинуть поклажу.

– Отчасти я понимаю Топпо. Трудно работать, когда тебя стегают и тащат за шею.

– А я считаю, этой работе недостает глубины. Эстетическое качество достойно восхищения, но смысл – поверхностен.

Не задержавшись возле осла, дон Филиппе двинулся дальше. На следующей картине грозно высился Ихтродан – Крушитель Кораблей. Исполинских размеров змей, свернувшись в колесо, катился по морской глади и давил фрегаты, словно спичечные коробки. Ихтродан изображался почти так, как в мифах, с одним лишь отличием: его тело состояло из корпусов кораблей. Брюхо змея вместо чешуи покрывали днища пароходов, бородавками торчали гребные винты.

– Филиппе-аллен, прошу вас понять. Как всякому человеку искусства, мне свойственны перепады. Временами вдохновение уходит, оставляя меня в тоске и апатии. То письмо было отправлено вам в период кризиса, и он еще не окончился. Могу ли я обещать, что напишу достойную книгу? Увы, я не чувствую уверенности…

– А здесь наоборот, – сказал ди Берро, не отводя глаз от картины. – Смысл недурен: Крушитель Кораблей – это колесо прогресса; парусники гибнут под нажимом пароходов. Но автор слишком увлекся содержанием и забыл об изяществе формы. Видите, как грубо прорисовано туловище змея?

– О том и говорю! Вам нужна книга с изяществом и смыслом, но вряд ли я смогу создать ее!

Дон Филиппе пропустил слова мимо ушей.

Новая картина предстала взглядам. Трое картежников режутся на деньги: блестят глаза, сверкает горка монет, багровый туз летит на зеленое сукно. А сбоку от них сидит на игровом столе Элига, мирна удачи, с пулевым отверстием в виске. К картежникам обращена правая половина ее лица: женственная и озорная. Левую половину игроки не видят, и замирают от страха перед нею. Но посетитель галереи видит Элигу целиком. Вопреки легендам, у мирны нет человечьего и змеиного лика: обычное женское лицо, только наполовину скрытое в тени.

Певец и писатель долгую минуту глядели на картину. Альваро выдохнул:

– Это очень глубоко.

– Согласен, – кивнул дон Филиппе. – Но буду рад вашим комментариям.

– Идею столь же легко высказать, сколь сложно осознать. Нет темной половины. Лики Элиги не отличаются ничем. Успех и неудача – одно и то же. Вдохновение и апатия – неразрывны меж собою.

– И снова я согласен, – произнес аллен. – Но малое отличие все же имеется: в правом виске есть дырка от пули.

Альваро ощутил сухость в горле.

– Кхм-кхм… Филиппе-аллен, я должен вам рассказать. Доктор Хуанес умер при странных обстоятельствах. Ему угрожали – я нашел анонимное письмо. Там говорилось: “Знаю, что вы сделали. Вам не уйти от расплаты”. Видимых причин смерти нет – сердце доктора просто остановилось. Я думаю: это яд. Да, Хуанес умер в белом районе. Но убийца, видимо, сумел обойти табу! Быть может, он – одержимый безумец. Или чужак из далеких земель, чуждый наших порядков…

– Я вижу триптих, – сообщил аллен, глядя на другую стену зала. – Давайте осмотрим его.

Альваро не двинулся с места.

– Выслушайте, дон Филиппе. Хуанес получил угрозу, а потом был убит. На днях угрозу получил я. В своем ящике стола я нашел отрезанный женский палец с запиской: “Прекрати это”. Записка лежала на черновике книги. Убийца не хочет, чтобы я писал!

– Да, маэстро, я тоже получил одно послание. Соглашусь с вами: не все письма приятно читать…

Аллен щелкнул пальцами, подзывая слугу-муара. Тот вложил в руку господина газету.

– Ознакомьтесь, маэстро, – сказал дон Филиппе и отдал газету писателю.

Брови Альваро поползли на лоб. То была “Воскресная Лаэрта” – вдумчивое еженедельное издание, посвященное политике, праву и светской жизни. Однако донельзя странного вида: все статьи написаны от руки на клочках бумаги и выклеены на одном большом белом листе. Не газета, а – черновик газеты.

Красной линией была обведена статья, Альваро глянул туда – и сразу прочел свое имя. Он проглотил текст.

“Известный писатель Альваро Флорес да Силва отличился в драке. Как помнит читатель, недавно на вокзале состоялось столкновение безработных хулиганов с фабричной охраной. Агрессивная толпа безработных ворвалась на вокзал, чтобы уничтожить товарный поезд, перевозящий паровые станки. Охрана попыталась помешать порче имущества, и безработные вступили в драку с нею. По словам очевидцев, в первых рядах драчунов оказался Альваро да Силва. Не помня себя от ярости, он избивал охранников рукоятью револьвера, без жалости наносил удары по лицам и головам. С большим трудом его удалось угомонить и вытащить из центра побоища. Сложно сказать, что стало причиной таких перемен в утонченном деятеле искусства, но ясно одно: слава не пошла ему на пользу”.

Альваро покраснел и выдавил вопрос:

– Это еще не издано, да?..

– “Воскресная Лаэрта” принадлежит эсфере Знаний, но если статья касается творческих людей, мне присылают ее на утверждение. Я могу изъять статью из номера – либо оставить.

– Филиппе-аллен, это все – чистое совпадение! Мы с друзьями просто пришли посмотреть, но поезд подошел с другой стороны, и мы случайно оказались в первом ряду. Кто-то толкнул Фернана в спину, он вышел вперед, а охранники озлились и стали его бить. Не я начал драку, дон Филиппе! Я вмешался, чтобы защитить друга!

– Взглянем на триптих, – предложил аллен и зашагал через зал.

Триптих звался “Мать-и-Отец”. В полном согласии с названием изображен был Мать-и-Отец – Древнейший из Древних, единственный родитель всех Владык Бездны.

На левой картине, озаглавленной “Мать”, красовалась голая полная дама. Она сидела, бесстыдно разведя ноги. Лоно ей заменял моллюск – крупная устрица. Из раскрыва устрицы текла струйка пугающей темной крови.

На правой картине – “Отец” – стоял, подбоченясь, богато одетый сеньор. В тело сеньора тоже был встроен моллюск: он заменял собой рот и челюсти. Пасть моллюска была разинута, из нее противно капала слюна.

А на центральном полотне – табличка “И” – находился, собственно, Древнейший из Древних. Как и описано в мифах, он имел вид спиральной морской раковины. Инутри нее исходил дивный лазурный свет. Проделав долгий путь по изгибам спирали, из раковины выкатилась драгоценная жемчужина, внутри которой сидел крошечный новорожденный бог. Таким образом, полотно “И” изображало рождение Древнего в точном согласии с легендами.

– Зачем понадобилось рисовать две остальные картины? – спросил Филиппе-аллен. – Нельзя ли было ограничиться только центральной?

Альваро думал совсем не об этом, однако быстро нашел ответ:

– Мы познаем красоту, сравнивая ее с уродством.

– Верно. А что есть уродство?

– Сочетание того, что не должно соединяться. Древнейший родитель сочетает в себе и Мать, и Отца. Сумма гармоничных сущностей порождает красоту. На остальных картинах люди сочетаются с моллюсками… либо с богами, если моллюск символизирует бога. Но так или иначе, это сущности, чуждые друг другу. Их сумма мерзка и бесплодна.

Ди Берро прекрасно владел голосом – да чего и ждать от оперного певца. Не меняясь в лице, он вдруг заговорил на октаву ниже. Слова зазвучали не в ушах да Силвы, а будто прямо в мозгу.

– А вы, маэстро,– сумма каких сущностей? Вы трус? Вы бездарь? Тупой драчун? Бунтарь? Плаксивая баба? Гениальный творец? За час беседы вы показали все это. А в сумме – бесплодное уродство.

Альваро скрипнул зубами, непроизвольно сжав кулаки.

– Дон Филиппе, титул не дает вам права! Сначала вы угрожали, теперь оскорбляете!

– Кто вы?! – хлестнул ди Берро.

– Я – человек искусства!

– Так напишите чертову книгу!

Альваро отчеканил:

– Я – человек искусства, а не станок! Если нужен тот, кто штампует странички, – вы ошиблись адресом. Я творю шедевры. Отсюда страх и сомнения, и перепады.

Он хлопнул рукой по новорожденной жемчужине на картине:

– Я делаю вот это – создаю Красоту! Могу ли я быть уверен в результате?!

Дон Филиппе позволил себе легкую улыбку и снова изменил тон: слова стали мягче, но горячее – капли воска со свечи на голое тело.

– Юноша, вы не забыли, с кем говорите? Уж не мне ли вы хотите рассказать, что такое искусство?.. Я знаю страх и сомнения, зависть и ревность, безнадегу и тоску, и еще массу ядовитого творческого гноя, до которого вы не доросли.

– Простите, аллен…

– Но все это неважно! Всем плевать, сколько истерик ты закатил, сколько ночей не спал и сколько крови выжал из самого себя. Важно одно: взял ноту – или нет? Только это ценно! Остальное – дерьмо на лопате. Написал книгу – или нет? Вот весь выбор, маэстро.

– Я… постараюсь.

– Вы напишете. И все будет прекрасно: ни угроз, ни нищеты, ни дрянных статей в газетах, никаких сильных врагов, никакой разрушенной карьеры. Сотворите шедевр – и восстанете из пепла!

После паузы дон Филиппе тихо добавил:

– Либо не сотворите.

Альваро кивнул:

– Я напишу.

Аллен усмехнулся:

– Рад это слышать.

И тут же двинулся к следующей картине:

– Кажется, это Ай-Хинар. Да, он самый, только в образе безумца. К слову о безумцах, маэстро: вы знаете историю этих картин? Художник вдохновлялся творчеством Лиесса ван Хальма – философа и писателя. “Философия ужаса” – его последняя и лучшая книга – осталась недописана. Знаете, почему? При работе над нею ван Хальм сошел с ума.

* * *

Среди многих библиотек, книжных лавок, читательских клубов и прочих литературных заведений Лаэрты Альваро да Силва выделял два: кафе Малены и магазин Хосе Фларбо. В кафе Малены его влекло желание повидать хозяйку и загладить впечатление, оставленное при последней встрече. Зато подвальчик Фларбо находился около академии Искусств, куда держал путь Альваро. Кроме того, заведение Малены – всего лишь кафе, пусть и книжное, а магазин Фларбо славится богатым ассортиментом. Странная недописанная книжонка иностранного философа скорей найдется у Фларбо.

За полчаса до лекции об антагонисте Альваро да Силва спустился в уютный подвальчик, звякнул дверным колокольцем и с порога заявил:

– Доброго дня, сеньор Хосе! Пришел ваш главный источник дохода!

Пожилой и весьма улыбчивый очкарик Фларбо вышел ему навстречу.

– Маэстро, если ваша рука тянется к флагу первенства книжных продаж, то я вынужден стукнуть ее линейкой. Вы – третий, Альваро. Два автора обошли вас с изрядным отрывом.

– Кто посмел?! – возмутился да Силва. – Каких выскочек я должен поставить на место?

– О, вы можете обогнать их, но способ вряд ли вам понравится: нужно свихнуться либо умереть. Лидируют в продажах мемуары полковника эль Камеды, трагически погибшего на дуэли. Второе место занимает “Философия ужаса” Лиесса ван Хальма, потерявшего рассудок. Ну, а вы, маэстро, лежите у их ног.

Фларбо показал стеллаж нашумевших новинок: он выглядел в строгом согласии с описанием. Стеллаж украшала фигура любознательной девушки в очках. На уровне глаз она держала полку с опусом мертвого солдафона; левою рукой прижимала к груди труды чокнутого иностранца; а блестящие романы гениального Флореса да Силвы лежали стопочкой на чемодане у ее коленей.

– Гм… Сеньор Хосе, не знаете ли вы способа разместить мои книги еще более унизительно? Может быть, установить полку в уборной?..

Фларбо расплылся в улыбке:

– Она там есть! Правда, не для продаж, а для чтения в минуты тягот и облегчений. И, кстати, вчера кто-то из читателей занес туда ваш первый роман. Лично я счел бы это за комплимент.

– Я поговорю с издательством, чтобы оно призвало вас к порядку.

– Ха-ха, маэстро, ничего не выйдет! Я уже исполнил требования издательства. Мне было сказано – цитирую: “Поставьте эль Камеду на уровне глаз, а да Силву – так, чтоб на него натыкались”. Признайте: сложно не наткнуться на чемодан, стоящий под ногами!

Альваро понял бесполезность спора и махнул рукой.

– Ладно, старый ворчун…

– Ха-ха! Скорее, старый смешун. С вашего позволения, собака-улыбака.

Фларбо был весьма заразителен, да Силва не смог не улыбнуться.

– Будь по вашему. Расскажите мне про этого ван Хальма. Кто он и чем знаменит?

– Имеете в виду: чем он лучше вас, и как его обогнать?

– Нет, мне правда интересна его книга. Вчера я был на выставке картин…

– Хах, галерея Элисте… Знаю-знаю, блестящая экспозиция. Она передает и атмосферу книги, и главные мысли. Художник будто заглянул в голову ван Хальму.

Альваро взял с полки “Философию ужаса”. Строгое оформление без иллюстраций, на первой странице – предупреждение о том, что книга издается неоконченной.

– Что в ней, сеньор Хосе?

– А что вы хотите найти?

Таков был фирменный вопрос Фларбо: он никогда не продавал книгу, не выяснив заранее, чего хочет читатель. Если книга не отвечала желанию, Фларбо отказывал в продаже, даже если читатель настаивал. Так что вопрос был своего рода тестом, и да Силве следовало подумать.

– Вчера на выставке я беседовал с умным человеком. Очень успешным и знаменитым, предметом моего восхищения. Мы немного повздорили, он сказал мне ряд неприятных вещей… хотя, пожалуй, правдивых. А потом, чтобы сгладить конфликт, поведал о книге ван Хальма. Возможно, он сказал просто так, лишь бы сменить тему. Но мне показалось, он вложил смысл: дескать, прочти “Философию ужаса” – узнаешь нечто важное. Вот потому я пришел.

– Два эскудо, маэстро. Купите – и узнаете важное. В книге оно есть.

– Но что конкретно?

– Помните, как я называю того, кто рассказывает сюжет наперед?

– Палач удовольствия.

– Вот именно!

– Тогда расскажите про самого иностранца. Что с ним приключилось? Почему книга не окончена?

Фларбо снял и протер очки. Он всегда так делал, готовясь к серьезной теме.

– Садитесь, маэстро.

Альваро устроился в кресле между насыпью любовных романов и хмурой стеной жизнеописаний. Хозяин уселся на лесенку для работы с верхними полками.

– Прежде всего, маэстро, вы ошибочно зовете ван Хальма чужеземцем. Конечно, он родился в Мергане – фамилия говорит сама за себя. Но целых двадцать лет назад Лиесс ван Хальм получил приглашение от нашей академии Наук, и с тех пор живет и работает в Каталии. Он настолько овладел языком, что излагает мысли не хуже первого спорщика Палаты Слова. Также он приобрел поместье в Селезии, где жил и трудился. В Селезии, маэстро! В этом унылом краю руин и рисовых полей! Какой иностранец поселился бы там? Лишь тот, кто постиг каталийскую душу до самых глубин и убедился, что каталийская душа живет в Селезии!

– Я бы поспорил с этим, да не хочу отвлекать.

– Вот и не отвлекайте. Итак, ван Хальм жил в селезском поместье и размышлял о запредельном. Что такое ужас, маэстро? Ужас – это выход за край. Есть структурированный, известный нам мир порядка. За его пределами царит Хаос. Настоящий кошмар увидит тот, кто выглянет туда.

– Это ясно и без ван Хальма.

– Конечно. А вот его вклад: развитие – это тоже шаг за край! Покорение новых земель и новых знаний всегда требует расширения границ. Нужно шагнуть туда, где доселе правил только хаос, исследовать кусочек и сказать: “Теперь эта территория – моя!” Ужас и развитие идут рука об руку. Одно невозможно без другого, словно лики Элиги. Можно сказать даже больше: ужас указывает путь к развитию! Дорога, которая нас пугает, – именно та, которую нужно пройти.

– И куда же привела ван Хальма эта дорога?

Хосе Фларбо вновь протер очки.

– Увы, прямо в бездну. Однажды он разогнал всех слуг, заперся в поместье и перестал отвечать на письма. Один влиятельный человек обеспокоился и приехал к нему в гости, но не смог войти. Осмотрев поместье снаружи, он ощутил тревогу и пригласил доктора. Вместе они выломали дверь, обыскали здание и нашли Лиесса ван Хальма. Философ сидел в своем кабинете, напоминая скелет. Он весил вдвое меньше взрослого мужчины, одежда висела на нем, как на кресте. В углу комнаты гнили кучи испражнений… Ван Хальм два месяца не выходил из кабинета! Ел только то, что смог найти внутри: шторы, корешки книг, подметки с туфель…

Голос Фларбо зловеще притих, оттеняя ужас безумия. И тем более нелепо прозвенел колокольчик на двери. Альваро выругался:

– Тьфу! Кого принесли черти?

– Любителя книг, маэстро. Кого же еще!

Фларбо отправился встречать покупателя, а Альваро так и сидел с книгой в руках. Рассказ его впечатлил. Страшно вышло с философом, даже расхотелось завидовать его успеху. Сам себя заморил голодом – поверить сложно!..

Тем временем из прихожей звучали голоса:

– Ха-ха, сеньора, идите прямо – на них и наткнетесь!

– Прямо-таки наткнусь?.. – Звук шагов, стук удара. – Ой…

– Я же говорил. Да Силва размещен так, что невозможно пройти мимо.

Альваро навострил уши. Эта дама пришла за его книгой?..

– Чего угодно вашей душе? – Фларбо задал традиционный вопрос.

Дама ответила быстро, но вдумчиво:

– Моя подруга обожает романы да Силвы. Я спросила: “За что?” – и получила ответ: “Это коллекция женских подвигов и гениальных мужчин”. Я усомнилась в ее словах. Редкий литератор способен описать мужчину умнее себя, а тем более – подвиг, совершенный женщиной.

– Но подруга убедила вас?

– Нет, она обиделась так, будто я посягнула на святое. И вот я здесь, чтобы развенчать подвиги, совершенные героинями Флореса, и уличить в глупости всех его мужских персонажей.

– Ха-ха. Сеньора любит споры?

– Ужасно устала от них. Избегаю, как только могу. Но если уж спор мне навязан, выиграть – дело чести.

Тут Альваро ощутил симпатию к этой даме, а точнее – к ее голосу. Он был мягким, грудным, бархатистым – весьма женственным, надо признать. И этим вот чарующим голосом произносились логичные, полные иронии реплики. Дама была не только женственна, а и умна.

Альваро вышел из укрытия и сказал:

– Сеньора, простите мое вмешательство. Хочу только пожелать вам победы в споре.

Пару секунд, пока дама приглядывалась к нему, Альваро употребил, чтобы рассмотреть ее.

Дама была несколько старше его лет. Одета строго – серое платье в пол, черный шарф, черная же шляпка. Однако лицо… Ее черты, не столь уж правильные, носили тень загадочных далеких берегов и отблеск солнца, заходящего над океаном. Ее губы были худы, но чутки, готовы отразить тончайшую иронию. Ее карие глаза таили в глубинах и печаль, и острый ум, и страсть.

– Доброго дня, маэстро, – сказала дама. – Вы хорошо знакомы с работами коллеги?

Альваро оценил цепкость ее взгляда. За две секунды наблюдения выяснила и его ранг, и профессию – стало быть, заметила не только браслет, а и мозоль от пера на среднем пальце. Впрочем, главного она не поняла, да и не могла понять: ведь дама не знала да Силву в лицо.

– Я читал их, сеньора, и нашел дешевыми книжонками.

Она повела бровью:

– Отчего же так?

– В книгах да Силвы мужчины умны, а женщины храбры лишь благодаря содействию автора. Например, одна сеньорита попадает в плен к врагу и ничего не боится. Она говорит: “Делайте что угодно, хоть убейте – я не предам свою семью!” Враги ее не убивают, поскольку на то есть политический расчет. Но девица-то не могла знать, каковы расчеты врагов! Выходит так, будто автор лично заглянул к ней в клетку и сказал: “Не бойся, тебя не тронут”.

– А может, она действительно бесстрашна? Или вы, маэстро, не верите в женскую отвагу?

– Сеньора, смелые женщины – столь же прекрасное творение богов, как умные мужчины. Только в книгах да Силвы они описаны скверно. Вот вам другой пример. Персонаж по прозвищу Коршун – он сыщик – осматривает тело жертвы и говорит: “Убийц было двое, приехали с юга в темной карете, запряженной парой лошадей, задушили жертву удавкой и забрали черновик газеты”. Читатель не может вычислить ничего подобного из описания трупа. Он делает вывод: Коршун так умен! Но нет, автор просто впоследствии подстроил портреты убийц под выводы сыщика.

Дама улыбнулась:

– Я не столь проницательна, как Коршун. Буду рада пояснениям.

По тонкости ее усмешки Альваро догадался: все она поняла. Просто заметила, как ему нравится говорить, и дает повод насладиться. Он распушил хвост:

– Чтобы было яснее, возьму за пример нас с вами. Положим, я сейчас заявлю: “Сеньора, ваши изящные черные брови говорят мне, что вы рождены на Соланте, а подвижность ваших губ выдает богатый опыт выступления в суде”. И еще скажу: “Вы прячете семейный браслет под рукавом, но из того, как он проступает сквозь ткань, я заключаю: ровно десять лет вы в разводе с мужем-тираном”. Это же полная глупость! Мои выводы не имеют реальных оснований! Но если потом волею автора окажется, что все так и есть, – читатель воскликнет: “О, этот герой просто гениален!”

Дама ответила, явно наслаждаясь беседой:

– Я сделаю вывод, не освященный автором: Альваро да Силва – ловкий трюкач, и вы ему завидуете. Пока вы идете тернистым путем правды, он хитрит и добивается успеха.

– Как всякий честный персонаж, лишенный подсказок автора, вы попали впросак. Да Силва не только пишет дрянные книги – он к тому же одинок и лишен женского общества. Вероятно, это он завидует мне, отнюдь не наоборот.

Хосе Фларбо откашлялся:

– По правилам моего магазина, флиртовать позволено только тем, кто уже приобрел товар.

Пара покупателей пришла в замешательство. Дама, конечно, ожидала, что маэстро первым оплатит право на флирт. Она даже выказала нетерпение легким движением брови, однако Альваро не имел денег на покупку! К счастью, он нашел выход: