Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 43 страниц)

Сам того не замечая, Рэд уподобился Якке: говорил и говорил, не заботясь о том, понимает ли слушатель. И странное дело: Грета, как будто, что-то понимала. Чутким своим сердцем улавливала каждое чувство в рассказе Рэда, и сама тоже переживала его.

– Так вот, милая, я сумел. Четыре года потел, хватал знания где только мог, ловил каждое ценное слово, укладывал в голову, как сокровище – монета к монетке... И справился, да! Пришел в Палату Слова, сказал: “Теперь я все знаю! Дайте новый браслет!” Мне устроили испытание – и я прошел его лучше всех в том году! Получил браслет – серебрянный со звездами, видела бы ты, какой красивый! Тем днем я по-настоящему поверил в себя. Прежде думал так: верю в свои кулаки и мирну Элигу. А тогда понял: верю в ум, кулаки и мирну – именно в таком порядке!

Грета слушала не ушами, а сердцем. Ее глаза блестели, отражая огонь в его глазах. Рэд поцеловал ее в губы, она прильнула к нему, не боясь намокнуть. Потом отпрянула – капли стекали по белой шейке, сорочка становилась прозрачной от влаги. Попросила жадно: “Расскажи еще!” Она жаждала чувств – пусть не романтических, любых, лишь бы ярких! Как Рэд изголодался по дому и теплу, так и она – по чувствам. В этом отмороженном краю выживали только две эмоции: гнев и страх...

Рэд сказал:

– Прости, славная моя, дальше все было плохо. Полгода я красовался с новым браслетом, но потом...

И он выложил, как все это случилось. Как втравился в безумную авантюру, чтобы сорвать звезду с неба. Как подлая сука забрала его славу, а тот, кого он считал другом, суку поддержал. Как Рэд узнал, что умирает, и насколько мало ему осталось. Как пришел момент выбирать, и выбрали его, и он не возражал – ведь знал уже, что сдохнет. Требовалась жертва – отдали его, и это было по-своему честно. Как сидел в камере с парнем по имени Нивендей, и этот парень говорил и говорил, и все время про одно, и Рэд прикончил бы его, если б не пришлось потом неделями нюхать гниющий труп... И как потом их вывели на казнь, и вместо петли Рэд вдруг получил рабство. Корабль, поезд, землянку, лопату, кайна цуштанда...

– Меня должны были повесить, – Рэд обернул косу Греты вокруг своей шеи. – А вместо этого послали сюда.

Он поцеловал ее крепче и жарче, чем в первый раз. Потом прошептал:

– Знаешь, что странно? Я не злюсь на них. Меня разозлить – легче, чем поджечь порох. Однажды я выбил парню зуб за то, что он плохо пел. Но я не виню тех, кто послал меня сюда. Я уже мертвец, а значит, это был правильный выбор.

Теперь уж Грета поцеловала его. Так жадно и ненасытно, будто хотела из него напиться. А прервавшись на вдох, спросила жестами: ты – моя грудь – сердце?

Рэд улыбнулся:

– Я люблю твои груди? О да, они хороши. Я люблю тебя? А не рановато ли?

Грета мотнула головой:

– Найн, найн!

Показала грудь и бедра – мол, не я лично, а женщина вообще. Показала куда-то далеко на восток: там, в Каталии...

– Люблю ли я другую женщину? Красавица, зачем тебе это знать?

Вместо ответа он стянул с нее сорочку.

* * *

Утром за Рэдом пришел Якка. Лишь утром, и то не спозаранку. Рэд и Грета успели проснуться, снова отдаться друг другу, позавтракать вместе, непонятно болтая каждый о своем, и Грета смеялась над тем, какой забавный каталийский язык... А Рэду было не до смеха, поскольку он, вобщем-то, все уже понял. Грета хороша собой, пусть и рабыня. Причем – не на час, а на целую ночь. Еще и пироги, и баня, мыло, куча дров... Все это – роскошь для здешних мест. Фишмайстер Йориксен не дал бы столько в довесок к свободе. Одна свобода – уже драгоценность.

Якка топтался на пороге, пока Рэд одевался и целовал Грету на прощанье. Потом вышли и зашагали к поселку: охотник впереди, с ружьем за плечами, а Рэд – позади на два шага.

– Куда мы идем? – спросил каталиец, хотя, вобщем-то, уже знал ответ.

Якка сказал много, Рэд понял лишь одно слово, но хватило и его: “цуштанд”. Не будет никакой свободы. Фишмайстер позволил ему трахнуть шлюху – все равно, что псу бросил кость.

Миновали храмовую поляну и снова углубились в лес. Было рабочее время, камни трудились, тропа пустовала. На развилке Рэд окликнул Якку:

– Обернись!

Тот повернулся с улыбкой на лице. Такой наивный – не ждал атаки.

Рэд вложился в прямой удар в живот. Якка был силен и жилист. Наверное, смог бы защититься – если б успел. Боль скрутила и согнула охотника. Рэд сбил с него шапку и приложил двумя кулаками по вискам. Закатив зрачки, Якка рухнул наземь.

Рэд оттащил тело с тропы, за сосны. Проверил шею: Якка еще дышал – ну, и славно. Обыскал. Забрал ружье, пороховницу, пули. Забрал огниво и теплые перчатки. Снял с пояса охотника нож, приложил к яремной вене.

– Якка, мне проще зарезать тебя и зарыть в снег. Никто не хватится до вечера, я получу целый день форы. Вспомни когда-нибудь, что я этого не сделал.

Рэд убрал нож, закинул двустволку на плечо, надел рукавицы и зашагал прочь.

Свойства творческой натуры

– Сегодня мы завершаем большой раздел: портрет главного героя. В завершение я хочу сказать… напоследок у нас будет тема…

Так и не окончив предложения, Альваро Флорес да Силва берет мел и пишет на доске: “Недостатки героя”. При этих словах студенты оживляются.

– Маэстро, зачем это нужно? – спрашивает кто-то. – Чем круче герой – тем лучше!

– Игрок и ловелас! – звучит другой голос.

– Задира! Любит дуэли! – выкрикивает третий.

Это обычное правило на лекциях да Силвы: студенты могут говорить, пока преподаватель молчит – например, пока пишет на доске. Но стоит наставнику взять слово – все прочие звуки должны затихнуть. Альваро раскрывает рот, и воцаряется тишина.

– Зачем это нужно?.. – повторяет Альваро вопрос студента. – Зачем же это нужно?..

Он плохо подготовился к лекции. Еще хуже, чем обычно – стало быть, совсем никак. Студенты смотрят с нетерпением, вынуждая его сочинять на ходу.

– Чем круче герой, тем лучше… По правде говоря, возможна и такая точка зрения. Все мы знаем и любим Сида Алеадора и Красного Торреро. Они – герои без страха и упрека, харизматичные и непобедимые. У них буквально нет изъянов – казалось бы, это хорошо...

Голос Альваро звучит слабо и уныло. Студенты думают: это риторический прием, хитрый наставник вялостью тона намекает на ошибочность тезиса. Однако дело совсем в другом.

– Здесь нет большой ошибки. Идеальные герои по-своему хороши – для сюжетов определенного толка… Если читатель не хочет утруждать свой мозг мыслями, и душу – чувствами, а хочет просто развлечься, глядя как герой задает перцу злодеям – вот тогда идеальный герой подходит идеально… Простите за тавтологию. За две тавтологии… Уже за три.

Он делает паузу. Кто-то из студентов смеется:

– Читатели всегда такие!

Золотое Перо говорит поучительно:

– Идеальных людей не существует.

Паренек с желтой лентой – реформист по прозвищу Оса – смотрит на Альваро с явным обожанием. Кажется, считает наставника тем самым идеальным героем, которых нет на свете.

Да Силва продолжает:

– Скажите, если бы вы были идеальны – разве вам бы не было тесно? Эта обязанность – всегда быть добрым и отважным, поступать только по чести, без устали совершать подвиги – разве это не тяжкое бремя? Такой герой – как паровоз: он, конечно, тянет сюжет в нужную сторону… но есть нюансы.

Студенты хохочут, да Силва сбивается с мысли. Трет рукой глаза, делает большой глоток черного кофе. Дело не в том, что Альваро провел бессонную ночь. Напротив: несмотря на вчерашнюю находку, спал он довольно крепко. Однако сон не прибавил сил, Альваро поднялся с постели таким же усталым, каким лег.

– Да, о чем я?.. Идеальный герой – не просто предсказуем. В известном смысле, он – мертв. Живой человек может проявить слабость, может быть усталым и злым, разочарованным в себе, испуганным, тревожным. Его чувства и поступки – спонтанны. Сегодня сделал так, а завтра – иначе. Как раз это и называется жизнью. Когда мы не знаем, чего ждать от персонажа, – мы чувствуем к нему интерес. Изъяны в герое оживляют его!

При этих словах немного оживляется и сам Альваро. Голос обретает подобие твердости.

– Какой же изъян придать герою? Вы предлагали: ловелас, игрок, дуэлянт. Хорошие варианты. Любой из этих парней имеет выбор: либо сражаться с антагонистом, развивая сюжет, либо поддаться своей слабости – увлечься дамочкой, сыграть в картишки. То есть, такие персонажи способны поступить спонтанно. Но названные недостатки все же имеют свой недостаток… простите, снова тавтология… Ладно, смотрите о чем я. Ловелас, игрок и дуэлянт наверняка гордятся собою. Один покоряет барышень, другой прекрасно фехтует, третий – мастер в блефе. Их слабости не досаждают им, а приносят удовольствие. Называть такие штуки изъянами – это… это…

Он забыл слово и бессильно посмотрел на слушателей.

– Вранье?.. – подсказал Оса.

– Кокетство, – вспомнил да Силва, остановив взгляд на Беатрис.

– Маэстро, почему вы на меня смотрите?..

– Помолчите, сеньорита. Настоящий, качественный изъян – тот, что неприятен самому герою. Он мешает жить, он портит настроение, срывает планы, мешает общению с другими людьми.Качественный изъян – это внутренний враг, живущий в душе героя и способный внезапно нанести удар! ...Допустим для примера, что наш герой – творческая личность. Он талантлив, опытен, умен. Мог бы только и делать, что создавать шедевры, – если б не одна черта: настроение героя постоянно меняется. Тут он увлечен работой, полон вдохновения, готов творить с утра до ночи. Он весел, обаятелен, полностью уверен в себе. Явись ему сама Алессина – он сказал бы ей: “Ну-ка, гляди, как я умею!”

Альваро делает паузу и говорит совсем иным голосом:

– А потом случается что-то. Совершенно неважно, что именно. Событие может быть мелким: плохой отзыв читателя, стакан кислого вина, или, скажем, письмо неприятного свойства... Событие само по себе – ерунда, но оно портит герою настроение. И тут словно щелкает ключ в замке: было открыто, а теперь – заперто. Все вдохновение угасает, радость испаряется, уверенность тает, как снег. С омерзительной ясностью герой видит себя. Вот он я, перехваленный бездарь. Мои, с позволения сказать, таланты – в подметки не годятся великим мастерам. Моя слава – мимолетна, не пройдет и года, как обо мне забудут. Лучшая моя книга уже написана (если к этой пачкотня применимо слово “лучшая”), никакого нового шедевра мне точно не создать. И, что хуже всего: я – жалкий трус. Одно дрянное письмецо от безвестного негодяя способно отбить мне все мысли об искусстве…

Он умолкает. Студенты смотрят, пораскрывав рты.

В тишине да Силва делает глоток кофе и спрашивает:

– Ну, каков портрет?

– Браво! – выкрикивает Оса.

Другие начинают аплодировать.

– Будет, будет… – прерывает Альваро. – Это всего лишь экспромт. Образ вышел слабо продуманный и не слишком убедительный... Но хотя бы сгодится на иллюстрацию: изъяны оживляют персонажа. Как только начинается внутренняя борьба, возникает интерес: кто победит – вдохновение или тоска? Любовь к искусству – или страх?

Остаток занятия Альваро посвятил разбору примеров из литературы и ответам на вопросы. При звуке курантов он испытал удивление: надо же, лекция прошла, а я не так уж сильно опозорился! Впрочем, радости это не принесло.

Он пообещал студентам в следующий раз взяться за портрет антагониста, если будет жив. Направился к выходу и, по недоброй традиции, наткнулся на двойную преграду. Оса и Золотое Перо встали на пути. Оба сгорали от нетерпения поговорить с маэстро, но начали уступать друг другу:

– Беатрис, давай ты.

– Нет, лучше ты первый.

Альваро вздохнул:

– Говорите уже…

Беатрис спросила:

– Маэстро, у вас все в порядке? Мы волнуемся.

– Только не я! – возразил Оса. – Лекция вышла прекрасной! Теперь есть о чем подумать.

– Хорошо, я одна волнуюсь. За все занятие вы ни разу не пошутили.

– Герой как паровоз, – напомнил Оса.

– Всего разок... Вы плохо выглядите, маэстро. Что случилось? – Беатрис понизила голос: – Снова зеленая машина?

– Оставьте меня в покое, – попросил Альваро. – Просто оставьте.

Беатрис отступила на шаг, но не ушла. Да Силва повернулся к парню с желтой лентой:

– А у вас что?

Приняв заговорщицкий вид, Оса молвил:

– Мор передает вам привет.

– Кто такой Мор? – немедленно встряла Беатрис.

Оса не удостоил ее ответа. Альваро вспомнил Мора – гиганта с механической рукой.

– Взаимный привет ему...

– Нынче состоится общая встреча. В том месте, которое вы знаете.

– Не знаю.

– Ну, в месте имени рогатых, числом больше двух. – Оса покосился на Беатрис. – Не всем нужно знать, но вы поняли, маэстро. Мор приглашает вас.

– Зачем?

Оса вновь попытался отогнать Беатрис силою взгляда. Она скрестила руки на груди и прикинулась мраморной статуей, неспособной к передвижению. Тогда паренек шепнул на ухо да Силве:

– Вы – наша надежда. Все очень плохо, но есть один план. Мор надеется, что вы поможете.

В иное время Альваро загорелся бы любопытством: почему вдруг на него надеется мужик с железной рукой? Но сегодня было все равно.

– Я постараюсь… – вяло молвил Альваро.

– Маэстро, мы ждем!

– Всего доброго.

Да Силва двинулся к выходу, и Беатрис поймала его за рукав:

– Вам плохо? Хотите, подвезу вас до дому?

– Сеньорита, вы передали письмо отцу?

– Ой… Я долго была на занятиях, а потом он задержался в суде, а потом я творила и не услышала, как он пришел…

Последние слова расстроили Альваро. Она вот может забыться и писать, никто ее не трогает. Мне бы так!..

– Сеньорита, без ответа от судьи больше ко мне не приближайтесь.

* * *

Два вида людей охраняют порядок в Каталии: стражи и альгвасилы.

Стражи носят густые бороды и сбривают усы – чтобы нижняя челюсть выглядела по-бульдожьи тяжелой. Шляп не надевают, а волосы повязывают красным платком на пиратский манер. Вооружаются дубинками или дагами, ружьями или пистолями – словом, не стесняют себя каким-либо стандартом. Стражи вмешиваются в события, когда факт преступления не вызывает сомнений: например, случилась драка там, где дракам не место, или наглец грубо овладел женщиной, не носящей браслет путаны, или дерзкий мастер Тени превысил свои цеховые полномочия.

Альгвасилы – люди иного толка. Они берутся за дело, когда нужно разобраться: в какой мере нарушена буква Свитка, и кто виновен в преступлении, если оно вообще имело место? Альгвасилы вооружены по последнему слову техники: карабинами и револьверами, – но главным своим оружием без лишней скромности называют ум. Альгвасилы носят острые бородки и усики, придающие лицу надменно лукавый вид. Шляпы они украшают белым пером – одним из символов мирны Иоланты. Альгвасилы, конечно, принадлежат к эсфере Права. Стражи, столь же естественно, – к эсфере Тени.

В крохотном участке на белой улице Фуко дежурили два человека: один страж, один альгвасил. Нынешним утром, перед лекцией, Альваро Флорес да Силва пришел в участок и изложил свое дело.

– Сеньоры, некий злоумышленник запугивает меня, чтобы я отказался писать книгу.

Двое выслушали его, изображая внимание. Страж чистил ногти острием кинжала, альгвасил поглаживал бородку. Когда рассказ окончился, альгвасил уточнил:

– Значит, маэстро, кто-то очень боится вашей книги?

– Может, и не боится, но хочет, чтобы я бросил писать.

– И кому же мог так помешать ваш новый роман? Завистникам? Конкурентам?

Альваро уже говорил об этом, теперь повторил с ехидцей:

– Как вы, несомненно, услышали, моя новая книга – документальна. Я пишу о четырех живых людях и, как вы заметили, одном покойнике. Видимо, его смерть связана с некой тайной, которую кое-кто хочет скрыть.

– Хм-хм. Полагаете, доктора Хуанеса убили? В белом-то районе?

– Я полагаю лишь то, что здесь есть загадка: он был здоров, но вдруг взял и умер. Расследовать такие случаи – ваше дело, а не мое.

Альгвасил повел бровью:

– О, да, маэстро, вот здесь вы правы.

А страж спросил:

– Вы принесли… гм... угрозу?

– Я к ней не прикасался.

– Побоялись?

– Решил не портить картину преступления. Идемте, и сами все увидите.

Защитники порядка переглянулись, без слов решая, кому из них переться в другой конец улицы Фуко, а кому – прохлаждаться в участке. Альгвасил пожал плечами и взял шляпу, страж вернулся к чистке ногтей.

Любимец Алессины и слуга Иоланты вместе вышли на улицу. В дороге альгвасил принялся рассказывать о себе. Его звали Диего Ингрес, и он очень любил свою работу. Служить альгвасилом здесь, на белой земле, в районе Искусств – означает работать головой, и ничем иным. Глупый сыщик здесь попросту погибнет, ведь простых преступлений тут не бывает никогда. Ни убийств, ни грабежей, ни краж – ничего подобного. Зато творческие люди, при их-то фантазии, регулярно чудят такое! Поди разберись: преступление ли это вообще, а если да, то куда его отнести?

Вот, например, композитор A зашел в гости к композитору N, стащил у него нотную запись новой кантаты и сжег. N подал иск за воровство. А возразил: “Нельзя украсть то, что человеку не принадлежит. Та нотная запись была плагиатом, N подслушал основную тему и вставил в свое произведение.” N ответил: “Подлая клевета, кантата – моя!” На что А сказал: “Если твоя – восстановишь по памяти. Ни один композитор свое творение не забудет”. N восстановить не смог. И что же тут делать стражу порядка? Было ли преступление? Если да, то кто злодей?

Или другой случай. В одном доме жила певица, в соседнем – поэт. Он писал веселые частушки для уличных представлений, она исполняла трагические арии. И вот, дама повадилась репетировать у себя на крыше, да так горестно пела, что сосед-поэт помирал от тоски. Все его творчество застопорилось: какие частушки, когда тянет повеситься! Неделю мучился, потом пошел на переговоры к певице: пусть она поет где-нибудь в подвале, или хотя бы чередует – то грустную арию, то веселую. Слово по слову, они разговорились, увлеклись творческой темой – ну, и провели ночь. Им понравилось, повторили. Завязался роман. Поэт оказался мастером в этих делах, певица аж расцвела! От счастья буквально порхала в небесах; самая трагичная ария у нее теперь звучала медом. Тоска пропала из их жизни, у поэта наладилось творчество – все чудесно. Спросите: кто же подал иск? Певица, разумеется. Ее же выгнали из театра. Поет за умирающую – а сама довольна, как кот в сметане. Кому такое нужно?

Альваро очень устал от его болтовни.

– Сеньор, зачем все эти рассказы? Хотите выставить людей искусства идиотами?

– Никоим образом! Просто описываю, как люблю свою работу. Чтобы у вас, маэстро, сложилось обо мне правильное мнение.

– Простите?..

– Если соберетесь упомянуть меня в своей книге, то не хочу быть безликим типом. Одним из тех, о ком сказана лишь профессия, и только. Хочу, чтобы мой персонаж имел характер и привычки. Вот вам, кстати, пара моих привычек: когда мне что-то интересно, я говорю: “хм-хм”, а когда слышу чушь – склоняю голову влево.

– Ценнейшая информация, запомню… Мы пришли.

Альваро впустил сыщика в дом. Тот осмотрелся, обратил внимание на дверь.

– Я вижу, у вас нет механического замка.

– В белом районе он не нужен.

– Хм-хм.

Ингрес оглядел первый этаж и, не найдя ничего интересного, поднялся в кабинет.

В выдвинутом ящике стола находилось то, что вчера обнаружил Альваро да Силва. На его блокноте для заметок лежала записка с надписью: “Прекрати это!” А поверх записки – отрезанный палец.

Диего Ингрес внимательно изучил его.

– Хм-хм… Женский. Похоже, безымянный. Кожа грубая, под ногтем грязь. Его обладательника зарабатывает на жизнь не легким трудом…

– Сочувствую ей, – выронил Альваро.

– В записке сказано: “Прекрати это”. Как вы считаете: что именно нужно прекратить?

– Работу над книгой, конечно.

– Откуда вы знаете? Этого не указано.

– Я больше ничего особенного не делаю.

– Не палите из револьвера у себя на заднем дворе?

– Разве это кому-нибудь мешает?..

– Не критикуете других писателей? Не имеете завистников среди коллег?

– Обычное дело среди людей искусства…

– Не водитесь с замужними дамочками?

– Уже месяц, как нет.

– Не участвуете в уличных драках?

– Это была случайность, она к делу не относится...

– У вас насыщенная жизнь, маэстро. Подумайте хорошенько: в книге ли проблема?

Альваро откашлялся.

– Послушайте, сеньор. Все, что вы перечислили, случалось со мной и раньше, но угрозы прежде не поступали. Новое я делаю лишь одно: пишу книгу о реальных людях. Первый из них погиб очень странной смертью. Потому я знаю, что угроза – из-за книги.

– Хм-хм… Зайдем с другой стороны: чего вы ждете от меня?

– Очень странно, что вы спрашиваете. Найдите преступника, сеньор!

– А какой закон, по-вашему, он преступил?

– Смеетесь надо мной?

– И в мыслях не имею. Видите ли, маэстро, закон не преследует людей за действия, которые просто кому-либо не нравятся. Человек может быть наказан лишь за тот поступок, в котором есть состав преступления. Здесь я его не наблюдаю.

Да Силва поперхнулся:

– Вы шутите!

– Отчего же? Этот человек не причинил вам никакого измеримого вреда: не напал на вас, не нанес ущерба имуществу, не подверг шантажу или вымогательству. Он зашел в ваш дом – но вы позволяете это всем желающим. Также он оставил на вашем столе палец. Боюсь, маэстро, не существует закона, запрещающего приносить в чужой дом отрезанные пальцы.

– Но это явная угроза!

– Хм-хм… Позвольте мне отступление от темя, маэстро. Уверен, вы знаете, почему каталийцев зовут людьми слова.

– Конечно, знаю.

– Однако я все же скажу: важнейшим правом человека в нашей стране является свобода слова. Каждый может сказать что угодно, не боясь преследования со стороны закона. Что угодно, маэстро! Например: “Я ненавижу Альваро да Силву”. Или: “Этот мерзавец соблазнил мою жену”. Или даже: “Я тебя прикончу, чертов писака!” Понимаете, маэстро? Угроза словом – это часть той самой свободы слова, которую все мы любим и ценим. Вы, как частное лицо, можете ответить автору записки любым способом, вплоть до вызова на дуэль. Но я, представитель закона, не имею права наказать человека за слова. За любые слова. В частности – за: “прекрати это”.

Альваро осознавал данный нюанс. Но кроме слов оставался палец.

– Дело не только в записке, сеньор Ингрес. Этот негодяй изувечил женщину!

Сыщик склонил голову набок:

– Позволю себе напоминание: в Каталии любая добровольная сделка – законна. Я знал художника, который проткнул шпагой свою модель. Девушка месяц пролежала в больнице и чудом выжила, однако не подала иска. Между нею и художником был договор: он заплатил ей именно за то, чтоб написать портрет девушки, истекающей кровью.

– Вы всерьез думаете, что хозяйка пальца отдала его по своей воле?

– Я думаю, что лишь хозяйка пальца может подать жалобу на его отсутствие. Никто, кроме нее, не пострадал, и, следовательно, не имеет права для иска.

– Но что же мне тогда делать? Ждать, пока он меня убьет?!

– Уверен, такого не случится. Тем более – на белой земле.

Тогда Альваро выкрикнул то, что на самом деле его волновало:

– Но я же не смогу писать!

– Почему? – искренне удивился Ингрес.

– Да из-за этого! Из-за всего!

– Хотите, заберу палец?

– Вы не понимаете… Я все равно буду думать об этом. А чтобы писать, нужно полностью сосредоточиться!

– Хм-хм… Попробуйте выпить кофе.

На том они распрощались. Диего Ингрес вернулся в участок, прихватив с собой улику, а да Силва поплелся в академию Искусств.

* * *

После лекций он вернулся домой, сел за стол и долго, тупо глядел в стену. Мысль была одна: какого черта эти гады не дают мне творить?! Я же хочу немного: просто сесть и писать! А они, все они, все эти гады будто сговорились...

Сначала Беатрис. Задергала, замучила со своей главой. “Прочтите, маэстро, ну прочтите, ну похвалите меня...” Пустой болтовней все мои мысли распугала!

Потом реформисты. Паровые машины им мешают. Увольняют их, видите ли… Это ваша беда, сеньоры, а не моя. Нечего меня впутывать! Еще и надеетесь на меня – выдумали глупость!Да я сам на себя не надеюсь…

Ну, а потом еще и этот… “Прекрати писать”. Почему я должен прекращать? Может, я только этого и хочу – написать книгу. Я создан для творчества! А вы, мерзавцы, сволочи, мне мешаете!

Ехидный голосок в голове Альваро отвечал: ну, так твори. Прямо сейчас. Вот же сидишь за столом – возьми перо, пиши!

Он попытался так и поступить. Вынул из ящика стола свои заметки… Сразу вспомнился отрубленный палец, лежавший в этом же ящике, на этом блокноте. Альваро оторвал и выбросил испорченные листы. Взял новый блокнот. Пересел на другое место. Мысли продолжали крутиться вокруг пальца. Причем без какого-либо развития, просто монотонным повторением: “прекрати писать” – вот гады! – “прекрати писать” – проклятые сволочи! Ничего больше. Ни единой идеи по поводу книги.

– Да сожрет вас бездна!

Он выругался, сгреб в охапку листы, сбежал вниз, сел на диван. Забыл перо и чернила, сбегал за ними, уселся. На диване было неудобно – некуда положить листы. Пересел за кухонный стол. Табуретка оказалась твердой, он принялся ерзать задницей по дереву. Если б было удобно, и никто не мешал, и не было проклятого пальца – я б написал такое!.. Уже сегодня к вечеру окончил бы первую главу – про таинственную смерть доктора! Убийство на белой земле – это же уму непостижимо!

Голосок возражал: да ты бездарность. Что бы ты написал, а? Придумай хотя бы одну достойную фразу.

Альваро брал перо и начинал думать, и в голову лезло прежнее. “Прекрати!” Палец. “Мор на вас надеется”. “Приходите вечером”. “Маэстро, прочтите мою главу”. Палец. “Маэстро, у вас все в порядке?”

– Чертовы твари! Отстаньте от меня!

Захотелось есть. Дома осталась засохшая лепешка и несколько бутылок вина. Пить нельзя – тогда точно ничего не напишу. Сухая лепешка не лезла в горло. Сходить бы в трактир, но денег нет… Можно попросить в долг, мне дадут. Можно пойти к Малене – она будет рада угостить. Но, наверное, начнет расспрашивать… Точно начнет, это же Малена. Заболтает, собьет с мысли. Только я настроился на творчество, как снова… Стоп, а разве я настроился? Вот сейчас – о творчестве думаю?

Он обозлился на себя. Влепил себе пощечину. Запретил думать о жратве. Пересел на другое место. Подумал: доктор. Таинственная смерть в белой земле. Нужно сосредоточиться. Яд в чае. Думай о яде… Яд бывает быстрым и медленным. Если б он был быстрым, то доктор… Доктор бы тогда… Что – тогда?.. Наверное, умер бы быстро. А от медленного яда – медленно…

Проклятая бездна! Ничего не выходит. Безнадега.

Палец и записка то и дело всплывали в его мозгу. В какой-то момент Альваро допустил постыдную мысль: что, если вправду бросить книгу? Все равно же не выходит! А еще этот тип с угрозами. Взял вот так запросто и отрезал чей-то палец. Он явно не шутит, какие тут шутки. А писать-то все равно не выходит! Очень глупо – злить убийцу ради книги, которая и так не получается.

Стыд и злость накрыли Альваро с головой. Нет уж, не бывать этому. Я – не курица, а человек слова! Никакие угрозы не заставят меня замолчать. Если от страха брошу книгу – стану грязью, да и только. Любой сможет плюнуть мне в лицо, и будет прав. Потому – нет, не брошу!

А что не пишется – это временно, я с этим справлюсь. Надо только сосредоточиться на чем-то интересном. Значит, так. Убийство в белой земле. Чай с ядом… В животе бурчит. Выпить бы чаю. Не с ядом, с печеньем… Или с бутербродом. А лучше – сначала паэлью, потом чай с печеньем. Можно сходить к Малене и по дороге обдумать сюжет. На ходу хорошо думается. Я буду идти и думать о… стоп, о чем?

Проклятая бездна!

Тем временем начало смеркаться. Есть хотелось нестерпимо. Вспомнилось, что Мор пригласил его в “Три Быка”. Вероятно, там будет угощение.

Мозг да Силвы применил эту мысль как очередной повод, чтобы не думать о творчестве, и принялся спорить с собою. Не нужно идти к реформистам – они странные люди, противники прогресса. С другой стороны, я до сих пор не знаю их целей. Может, у них есть какой-то разумный план. Может, они не идиоты – не зря же Фернан их так любит. Надо пойти и выяснить, и пожрать заодно. Но с третьей стороны, если пойду – сегодня уж точно ничего не напишу. Это все равно, что признать поражение…

Альваро решил не идти и запретил себе думать о реформистах.

На ум пришла Малена – симпатичная хозяйка книжного кафе. У нее вкусные пирожки. И неглупые взгляды на литературу. И довольно круглые бедра…

Он прогнал Малену из мыслей. Свободное пространство тут же занял женский палец. Любопытно: почему именно женский? Убийца хотел показать свою жестокость – мол, никого не пожалеет, даже девушку? Или он слаб, и не смог совладать с мужчиной?..

Альваро выключил мысли о пальце. В пустую голову тут же въехала Беатрис на своем паровом экипаже. Чертовка, так и не сказала отцу. А вот интересно, кто ее мать? Отец – из эсферы Права, а дочь носит браслет Искусства. Значит, унаследовала его от матери. Судя по самомнению дочки, мать успешна. Наверное, знаменитая писательница. Или, спасите Древние, поэтесса!

Альваро запретил и это… В голове воцарилась бескрайняя степь. По пустынному простору в глухой тишине прокатилось перекатиполе.

Он взял револьвер и принялся клацать бойком. Взвел – спустил. Взвел – спустил. Взвел – спустил…

Я – тупое бездарное дерьмо.

Альваро налил себе полный стакан кадриса. По пьяни не выйдет писать, но какая уже разница…

* * *

В последующие три дня Альваро так и не взялся за книгу. Бесплодные попытки нагоняли ужасную тоску, потому он бросил их. Заперся на засов и никого не впускал, хотя стучали неоднократно. Если приходил почтальон, Альваро забирал газеты, а письма оставлял в ящике. В газетах выискивал самые мерзкие статьи – те, что превозносили успех других писателей. По нескольку раз перечитывал их, выделял и смаковал мучительно хвалебные отрывки. Затем выходил на задний двор, вешал газету на стену и дырявил пулями имена конкурентов.

С голодом Альваро расправился самым жестоким способом: обошел все соседние лавки и всюду взял снеди в долг. Обожрался до боли в желудке, чуть не лопнул, но удовольствия не ощутил. Наоборот, стало еще грустнее. Мне одиноко, в этом все дело, – с горечью подумал Альваро. Как раз в эту минуту кто-то колотил в дверь. Альваро даже не пошевелился, чтобы открыть. Сидел на полу, обняв себя руками, и шептал:

– Все меня забыли. Не с кем даже поговорить… Ну, и правильно – зачем помнить никудышнего писаку!..

Вечером собрался и пошел в кафе к Малене. Она сама стояла за прилавком и очень обрадовалась ему. Проговорили до поздней ночи, выпили пару бутылок вина. Малена взахлеб хвалила его последнюю книгу. Альваро отвечал, что эпитет “последняя” донельзя уместен, ведь он больше не будет писать. Он осознал, насколько жалок и бездарен; вся его слава – дутая фальшь. Вот уже несколько суток не может выдавить ни строки – и слава Древним за то, что не дают уродству появиться на свет! Ради экспрессии Альваро сорвал с руки браслет маэстро и попытался выбросить в окно.