Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 43 страниц)

Недолго думая, Альваро поймал проходящего мимо альгвасила:

– Мастер, что мне с этим делать?

Служитель Свитка показал: нажать кнопки с теми же символами, что на карте-ключе. Нужный рулон уже подключен к машине, перематывать его можно с помощью рычагов.

Альваро так и сделал: набрал шифр и дернул рычаг “вперед”. Внутри цилиндра завертелся вал, за окошком поползла бумажная лента, покрытая записями. Сквозь пол доносился низкий монотонный гул. Пять паровых машин обслуживали зал Свитка, вращая все валы, перематывая туда и сюда сотни миль бумаги…

Устройство издало щелчок и остановилось, за окошком замерла первая запись. Альваро приступил к делу.

Моряка звали Родриго да Вира. Он попадал на Свиток с завидной частотой, однако самым неприятным способом: через уголовный суд. Первая запись говорила о том, как да Вира сломал торговцу нос. По словам моряка, торгаш его злил. Моряк предупредил: “Ты меня злишь. Отвяжись, не то подровняю рожу”. Торговец не отстал – моряк подровнял. Присяжные присудили победу да Вире: он честно озвучил свои условия и сделал лишь то, что обещал.

С помощью рычага Альваро привел машину в движение. Свиток перемотался до следующей записи, которая отвечала маркировке.

Здесь да Вира пристрелил муара, который отказался выплатить карточный долг. Дело было в черной земле, но на суше, а не в море, и да Вира не носил браслета ассасина. Ему присудили внушительный штраф.

Движение рычага – новая запись. Драка в борделе. Да Вира поколотил пару охранников, а заодно и хозяйку.

Щелчок, вращение. Да Вира убил собаку. Он спал, а за окном псина лаяла без умолку. Он распахнул ставни и пальнул.

Рычаг “вперед”. Да Виру обвинили в поджоге корабля. Он пришел на чужое судно как парламентер. Его попытались выкинуть за борт, но не преуспели. Да Вира выхватил саблю, зарубил одного и схватился еще с двумя. В ходе драки разбили фонарь, от которого и загорелось.

Щелчок, вращение, следующая запись за окошком. Да Вира вызвал в суд Карлоса эль Нинью, чтобы оспорить его право быть капитаном. Эль Нинья победил…

Из множества записей складывался совершенно ясный портрет. Вспыльчивый злобный драчун – вот кем был да Вира. Чуть что не по нутру – пускал в ход кулаки, а то и саблю. При этом не был жаден или похотлив: ни одного суда за грабеж или совращение девушки, или за дележку добычи. Обычные удовольствия пирата – выпить, погулять, овладеть красоткой – как будто не трогали его. Да Вира жил ровно и аскетично, сторонясь веселья. Но если его задевали – бил без раздумий.

– Угрюмый ты тип, приятель, – заметил Альваро. – За что же тебя любить?

Впрочем, половина ответа лежала на поверхности, если представить себе Фатиму-аллен. Эгоистичная холодная карьеристка, готовая перешагнуть любого на своем пути. Какой мужчина мог запасть ей в душу? Уж явно не обаятельный и тонкий, как сам Альваро. Дикий зверь – вот кто нужен Фатиме. Мужчина-хищник без признаков ума и доброты, зато сильный и злобный. Родриго да Вира был именно таким.

Но за что его любил дон Карлос? Тупой драчун додумался подать в суд на своего капитана – и тем не менее, сейчас, спустя много лет, капитан жалеет о его смерти.

Альваро стал крутить свиток дальше, выискивая одно: чем был хорош да Вира? И вот в окошке появилась запись. Аттестационный спор: Родриго да Вира претендует на браслет мастера навигации. Писатель рассмеялся от абсурда. Тупой костолом пытался стать штурманом – вторым человеком на корабле, и самым образованным во всем экипаже. Даже капитан может не иметь образования, держась лишь на опыте, харизме и отваге. Но штурман – это, считай, профессор по меркам пиратского корабля!

Альваро не сразу поверил глазам, когда прочел: “Спор выигран да Вирой. Доводы найдены безоговорочно весомыми. Присвоен ранг мастера навигации”. Альваро выписал это в блокнот и подчеркнул формулировку: “доводы безоговорочно весомы”. Он прекрасно знал, что это значит. Он сам получил браслет маэстро с теми же словами. То было исключение. Обычно ранг мастера дается с оговоркой: “Вопреки изъянам в стилистике и примитивности композиции, сеньор может быть признан маэстро литературы”. Альваро впечатлил всех, маститые члены коллегии не нашли, к чему придраться. Того же добился и да Вира!

Теперь этот моряк предстал в новом свете. Он избегал девиц и кутежей не от угрюмства, а ради цели: да Вира учился в любой свободный час. Это не делает его приятным человеком: по-прежнему задира и костолом, – однако не тупой, а целеустремленный. Что ж, теперь у него еще больше причин поладить с Фатимой!

– А я хорош! – похвалил себя Альваро. – Каждая догадка – в яблочко!

С азартом он рванул рычаг, ища новых открытий.

Но увы, два года в жизни моряка миновали без судебных споров. Писатель дважды просил служителей Свитка сменить в машине рулон. А следующая запись говорила о смерти да Виры.

Обычно гибель пирата не сопровождается спорами и потому не отражается на Свитке, но здесь был особый случай. Даже более, чем особый. Капитан Карлос эль Нинья подал в суд на сам Высокий Стол! Фатима Ир-Рейя представляла в этом суде интересы Родриго да Виры, покойного. То было через три месяца после Солантийской экспедиции. Оглушительный ее успех стал очевиден всем. Аллены Высокого Стола постановили наградить всех моряков из экипажа “Санта Элизы”, за исключением одного – погибшего штурмана. И вот капитан эль Нинья вместе с Фатимой пришел в суд, дабы защитить права павшего героя.

Оппоненты возражали: да Вире не нужна награда. Во-первых, он погиб, не оставив детей. Во-вторых, главный успех экспедиции – это мирный договор с Солантийским дожем. А штурман угодил в бездну еще до того, как переговоры начались.

Но Фатима произнесла блестящую речь о подвиге да Виры. Ночью команда лазутчиков с “Санта Элизы” заняла береговой форт. Внезапность и скрытность обеспечлили победу, форт пал без единого выстрела. Но один из часовых успел поджечь и бросить гранату. Ее взрыв убил бы не меньше пятерых каталийцев, а главное – поднял бы тревогу. Солдаты дожа отбили бы форт, экспедиция – провалилась… Вот в этот отчаянный миг да Вира накрыл гранату собой. Взрыв прозвучал глухо и убил всего одного человека. Но этот человек был отчаянным храбрецом, настоящим героем Каталии! Забыть о нем – позор и стыд для алленов!

Речь так впечатлила секретаря суда, что он почти целиком внес ее на Свиток. Разумеется, Фатима победила, да Вира посмертно стал кавалером ордена Мужества.

Но где же сын? – подумал Альваро. Штурман погиб прямо на Соланте. Значит, их роман с Фатимой вспыхнул либо до экспедиции, либо в пути. Выступая в Палате Слова и воспевая подвиг да Виры, Фатима носила в животе его дитя…

Альваро нажал рычаг “вперед”, не питая особых надежд. Поисковая машинка настроена на фамилию “да Вира”. А замужняя Фатима, конечно, дала бы ребенку фамилию мужа, никак не любовника.

– Будем надеяться, Беатрис найдет дитя… – сказал себе Альваро.

Как вдруг машина щелкнула и остановилась. Чувствительные иглы устройства, щупающие отверстия по краю свитка, снова встретили искомые символы. Еще одна запись о да Вире!

“Карменсита Эстевос, обреро эсферы Тени, требует признать себя вдовой Родриго да Виры, а своего ребенка – его ребенком”.

Альваро жадно проглотил запись, дорисовывая в уме недостающие детали. Женщина, обреро тени – это путана или воровка; вычурное имечко “Карменсита” указывает на первый вариант. Она явилась в секретариат Высокого Стола и принесла молочного младенца. “Родриго да Вира поклялся жениться на мне, если выношу и рожу его сына. Я родила, но он помер. Значит, я – его вдова, а мелкий – наследник. Нам полагается награда Родриго!” Действительно, к ордену Мужества прилагалась немалая сумма денег, которая так и осталась не выплачена. Но кто сказал, что эта шлюха не лжет? И как она может знать, чьего именно ребенка носит?

Карменсита поклялась бездной, что в тот месяц не принимала никого, кроме Родриго. Очень она ему запала в сердце, ну, и он ей тоже. Есть ли доказательства?.. Ну, она помнит все шрамы на его теле: на бедре, значит, от сабли, на боку – от ножа, под лопаткой – от пули… Весьма сомнительное доказательство, если учесть, что труп да Виры разорвало на куски. Будь на стороне Карменситы хороший законник – хотя бы вполовину такой, как Фатима, – аргументы нашлись бы. Но откуда деньги на законника? Простая шлюха из портового борделя… Карменсита ушла, несолоно хлебавши. И больше не появлялась в одной записи с Родриго да Вирой.

Альваро откинулся на спинку стула, размышляя о том, что все это значит.

Писательский расчет оказался точен во всем, даже сам Альваро не ждал такого успеха! Фатима втрескалась в пирата, словно кошка. Открыто, перед всею Каталией защитила в суде его память – даже не побоялась собственного мужа. О, да, холодное сердце тоже уязвимо для страсти! И вскоре после смерти да Виры – в точном согласии с догадкой! – у него родился ребенок. Вот только матерью ребенка оказалась не Фатима Ир-Рейя, а портовая шлюха Карменсита. Как это объяснить?

Вспомним о муже Фатимы. Он все понял – вернее, узнал из болтовни доктора Хуанеса. Конечно, муж решил бросить изменщицу – но мог ли он это сделать прямо сразу? Нет, по целым двум причинам. Во-первых, Фатима блистала славой, как героиня Соланты. Разрыв с нею повредил бы репутации мужа. А во-вторых, что подумали бы все, если б дон Ир-Рейя, или как его звали, бросил жену с новорожденным младенцем?.. Нет, муж поступил более хитро и жестоко. Он заставил Фатиму родить тайно, изъял ребенка и отдал в бордель! А шлюхе Карменсите заплатил денег, чтобы она подала в суд на признание награды. Зачем?..

Альваро просиял от собственной проницательности. О, здесь очень тонкий расчет! Рождения детей не вносятся на Свиток. Доктор Хуанес болтает, и люди могут поверить болтовне. Нужно создать доказательство обратного: нет никакого внебрачного сына Фатимы, есть – ублюдок портовой путаны. Карменсита принесла в суд младенца, и никто не усомнился, что ребенок – ее! Так и легло на Свиток: “Карменсита Эстевос и ее сын”. Это стало истиной! Бастард Фатимы Ир-Рейи перестал существовать!

Кое-как левой рукой Альваро переписал свои находки и вернул секретарю ключ-карту. Рана причиняла немалую боль, но писатель едва замечал ее. Какой сюжет!.. Страстная любовь и семейная драма на фоне великих исторических событий! Сложно придумать лучший материал! Правда, остается вопросом: позволит ли дон Филиппе написать такое? Не очень-то похоже на похвалу в адрес Фатимы-аллен… Но это вопрос завтрашнего дня. Сегодня – построить гениальный сюжет, а уж завтра – как-нибудь договориться с доном Филиппе!

Когда из читальни появилась Беатрис, Альваро подбежал к ней:

– Видите, как у меня горят глаза?! История выходит просто блестящая!

– Что вы узнали?

– Сперва ответьте вы, я должен убедиться. Фатима Ир-Рейя была замужем в год Солантийской экспедиции?

– Насколько я знаю, да.

– А потом муж развелся с нею?

– Так и было.

– Но не сразу, а через несколько лет после Соланты?

– Да.

– Ни слова больше! Все мои догадки подтвердились! Слушайте же, как все было!

Сияя от удовольствия, Альваро поведал потрясающий сюжет. Беатрис слушала с большим волнением, хватаясь то за грудь, то за голову. Хитрость с обращением путаны в суд оценила особенно:

– Какой тонкий ход! Безжалостный, но очень разумный.

– Полностью согласен!

– Но маэстро, остается один вопрос… Если да Вира погиб в бою, то в чем же виноват доктор Хуанес? Выходит, причина беды – не в его болтовне.

– О, напротив! Хуанес виноват еще больше, чем мы думали! Только перед другим да Вирой: сыном, а не отцом. Муж Фатимы отдал младенца в бордель! Знаете ли вы, сеньорита: в некоторых борделях держат мальчиков для особенных утех. Говорят, их воспитывают с раннего детства, чтобы сделать рабами удовольствия…

– Фу. Отвратительно.

– Вот какая судьба досталась сыну отважного моряка и прим-аллена! Все из-за длинного языка доктора Хуанеса!

– Я бы сказала, Фатима тоже немного виновата. Самую малость…

Они добрались до стоянки и сели в экипаж. Беатрис подала воздух, дремлющее пламя начало разгораться в топке. Альваро сказал:

– Я не отрицаю некоторого участия Фатимы в рождении ее ребенка. Но оправданием ей служат любовь и страсть – две силы, перед которыми беспомощен всякий смертный!

Беатрис издала нечто вроде скептического хмыкания.

– Не верите в любовный пыл Фатимы? О, придется поверить! Видели бы вы, какую речь она произнесла в защиту своего милого!.. Кстати, что вы нашли на ее счет?

Девушка раскрыла блокнот, исписанный педантичными строками.

– Нет никаких сведений о сыне Фатимы-аллен, упоминается только дочь.

Альваро нахмурился:

– Скверно. Это портит нашу версию… А может, у дочки был еще брат?

– О брате ничего не сказано.

– Ах, вот в чем дело: сына-то записали как ребенка Карменситы Эстевос, а не Фатимы Ир-Рейи! На самом деле, у Фатимы двое детей: дочь от законного мужа и сын от пирата!

– Я нашла сведения только о дочке. Хотите послушать?

– Разумеется!

– Ее зовут Уноко Ир-Рейя. Странное имя, видимо чужеземное. Фатима – наполовину солантийка, вы знали?

– На солантийский язык тоже не похоже… Что известно об этой Уноко?

Беатрис вдохнула поглубже и зачитала из конспекта:

– Девочка ужасно страдает под гнетом деспотичной и холодной матери. Попыталась перейти из эсферы Права в Искусство, но проиграла спор. Мать заставила Уноко поступить в юридическую школу, ненавистную душе девочки. Уноко стала прогуливать учебу и заниматься саморазрушением. Многократно представала перед судом за – читаю по списку. Порчу имущества школы. Мелкие кражи в магазинах: нижнего белья, обуви, украшений, спиртных напитков. Пьянство и шумное веселье в: лекционных аудиториях, судебных залах, в общественном парке, на кладбище. Распутное поведение с участием трех мужчин одновременно, двое из которых были муарами.

– О, бездна…

– Всякий раз Уноко была оправдана либо отделывалась маленьким штрафом. Ни один судья Лаэрты не хотел связываться с Фатимой-аллен. Девочку даже не отчислили из школы! Но в конечном итоге она сама бросила занятия. Утверждается, что в последний день Уноко задержалась в аудитории права, сняла юбку, обмазалась мелом и оставила на доске белый отпечаток собственной задницы. Таков был ее прощальный привет материнской эсфере. После этого записей об Уноко нет. Видимо, она больше никуда не поступила на учебу, а просто ведет жалкую жизнь пьяницы и распутницы.

Беатрис закрыла блокнот и добавила от себя:

– Естественная судьба ребенка холодной и нелюбящей матери. Девочка была готова на все, лишь бы обратить на себя внимание.

Альваро вздохнул:

– Ужасная история… Лишь одно хорошо: нам не придется преследовать это бедное создание. Очевидно, что мститель – не Уноко, а сын да Виры.

– Как же мы его найдем?

Лицо писателя подернулось тенью:

– Боюсь, что никак. Его имени мы не нашли ни со стороны Фатимы, ни со стороны да Виры. Есть еще лже-мать – Карменсита. Но ее имя, скорее всего, вымышлено, а настоящего мы не знаем.

– Возможно, есть какая-то зацепка?..

– Если б была, то Фатима-аллен уже сама нашла бы ребенка. Она давно развелась с мужем, ничто больше не мешало вернуть сына – кроме неизвестности. Какой бы холодной ни была Фатима, но бросить собственного сына в борделе – это слишком, даже для нее!..

Беатрис нахмурилась:

– Стало быть, мы в тупике. А вы, маэстро, еще и в опасности. Если не найдете мстителя, то он найдет вас!

Да Силва подмигнул:

– Он нипочем меня не догонит, пока меня возит самый быстрый водитель в Лаэрте! А у нас остался иной способ вычислить его. Мститель убил доктора Хуанеса – на белой земле, не оставив улик. Если поймем, как он это сделал, то выйдем на его след.

– Прекрасно! Каков план?

– Завтра после лекции поедем к доктору домой и снова там все осмотрим. В прошлый раз меня отвлекал Фернан. Я мог прозевать кое-что важное.

– Тогда поедем прямо сегодня! – Беатрис решительно надела очки.

– Нет-нет, сегодня у меня рандеву с прекрасной незнакомкой.

Она сняла очки, чтобы смерить наставника осуждающим взглядом.

– Вместо того, чтобы готовиться к лекции или хотя бы искать убийцу, вы тратите время на странных женщин?

– Поверьте, это лишь для отвода глаз, чтобы запутать преследователей! Слушая сладкие слова дамы, я буду думать о мертвом докторе и ни о ком другом.

Обер-фишмайстер

Лейтенант Кляйн обогнул храм Сеятеля Духовного и углубился в лес по кошачьей тропе. Весна в этом году накатила неожиданно быстро. Пахло сыростью, ветви деревьев плакали каплями талой воды, а при порыве ветра скидывали с себя тяжелые влажные лоскуты снега. Тропа под ногами лейтенанта обратилась в полосу грязной каши, каблуки погружались в нее с противным чавканьем. Кляйн ненавидел этот звук. Плямканье грязи казалось воплощением самой сути здешнего захолустья. Если бы лейтенант свел в одну тетрадь все столичные радости, по которым скучал, то список занял бы десяток страниц – но возглавлял бы его звонкий стук каблуков по мощеному плацу.

Лейтенант Кляйн вошел в женский поселок, который по воле некоего юморного дурака назывался Катцен. Лейтенант прошагал мимо казармы и не глянул в сторону часовых, лишь на слух отметил, как приклады их ружей стукнули оземь. Часовые не являлись подчиненными Кляйна, но вытянулись “смирно” при его появлении. Это было правильно.

Лейтенант приблизился к дому с синей ласточкой на двери. На крыльце этого дома, как и у казармы, дежурила пара часовых. Они тоже встали во фрунт, впечатав приклады в половицу. Кляйн кивнул им и потопал ногами, сбивая грязь с сапог. Глухой унылый звук. Все в этой глуши – глухо.

Лейтенант Кляйн распахнул дверь избы, пересек сени и вошел в гостиную. Тут находились три человека. Один – широкоплечий и темноволосый – лежал без памяти на двух скамьях, сдвинутых вплотную. Его торс сковывал плотный корсет повязок. Второй человек – плосколицый северянин – сидел на подоконнике, поставив рядом с собой двуствольное ружье. Единственное в комнате кресло занимал барон Фридрих фон Ландау. Он встретил Кляйна кратким холодным взглядом и бросил:

– Вы задержались.

Вероятно, он ждал ответа “виноват”, но Кляйн не оправдал ожиданий. Существует весьма краткий перечень лиц, перед которыми должен отчитываться офицер особой дивизии “Когти кайзера”. Фишмайстер, даже столь знатный, как фон Ландау, не входит в их число.

– Доброго здравия, барон. Позвольте узнать: что с ним?

Кляйн кивнул в сторону больного. Помедлив, барон ответил:

– Сдавленный перелом четырех ребер, вследствие которого развился пневмоторакс. Благодаря своевременной помощи пневмоторакс купирован, дыхание восстановлено, ребра зафиксированы. Опасности для жизни больше нет.

– Рад это слышать, герр барон. Должен сказать: вы мастер своего дела.

Фон Ландау повертел в руке слуховую трубку.

– В течение четверти часа я прослушивал дыхание этого человека – и не обнаружил хрипов. Случается кашель, как остаточный симптом пневмоторакса, но кашель сухой, без гнойного либо кровавого субстрата. На лице нет характерного синюшного отека, в телосложении не наблюдается болезненной худобы.

– Я не имею чести быть врачом. О чем говорят эти симптомы?

– Об отсутствии саркомы легких.

– Хотите сказать, он выздоровел? Или, вернее...

– Шёнбруна его исцелил! – вмешался плосколицый Якка. – Рэда всегда говорил, что сделает шёнбрун. Вот и сделал!

Кляйн придвинул стул поближе к лавкам, сел, всмотрелся в лицо каталийца. Рэд лежал без памяти, возможно, под действием некоего препарата. Но лицо его не было изможденным, исхудалым от хвори. Широкая, наглая рожа крепкого бандита, а вовсе не лик умирающего.

Лейтенант склонил голову перед Ландау:

– Примите мои поздравления, герр барон. Насколько я понимаю, нынче великий день для рыбацкой гильдии.

– Он был бы таковым, если б не скверный случай. Колодец обвалился.

Кляйн пожал плечами:

– Я его видел. Упало не так уж много земли. За пару дней можно отрыть заново.

Ландау поморщился:

– Все гораздо сложнее, лейтенант. Если шёнбрун засыпать так, что вода исчезнет из виду, – он перестанет быть шёнбруном. Если его заново отроет другой человек или при других условиях, или даже другой лопатой – имеется риск, что свойства шёнбруна не восстановятся.

– Значит, нужно просто подождать, пока Рэд поправится?

– А также соблюсти те же самые условия. В точности те же, лейтенант.

Фон Ландау вложил в слова какой-то скрытый смысл, но Кляйн не уловил намека.

– В чем же проблема, герр барон?

Фишмайстер кивнул в сторону стола, на котором лежал гроссбух – учетная книга всех цуштандов.

– Вам известен цуштанд, который исполнял этот... Рэд?

– Так точно. Копать, как каталиец, согласно своей натуре. Ночью, поскольку бандит. В стороне от всех, поскольку иностранец. С песнями – поскольку в Лаэрте любят песни.

– Смотреть на девиц, – добавил Якка. – Я для него сделал Юлму. Очень красивая Юлма вышла.

– Чушь! – припечатал фон Ландау.

– Никак нет, – возразил лейтенант. – Я сам наблюдал все это. И записи в гроссбухе соответствуют.

– Конечно, соответствуют! Умелый обманщик прячет фунт лжи под пудом правды. Теория соответствия нрава уже трижды проверялась серьезными учеными. В чистом виде она не работает. Йориксен следовал ей, но только для виду. К теории нрава он добавил что-то свое, и не вписал в гроссбух. Секретный ингредиент.

Кляйн нахмурился:

– Вы обвиняете мастера Йориксена в обмане? Нет ничего проще, чем развеять подозрения. Позовите его сюда и задайте вопрос. Йориксен скажет, есть ли секреты, не внесенные в книгу.

– Я уже спрашивал и получил ответ. Якобы, в книгу внесены все компоненты.

– Якобы? Вы ему не поверили?.. – И вдруг лейтенант осознал еще одно обстоятельство. – Постойте, герр барон: а где мастер Йориксен? Почему мы обсуждаем его у него за спиной?

– Йориксен собирает вещи, – холодно отчеканил Ландау. – Через час он покинет Дунквальд.

– В каком понимании – покинет? Он же не отслужил и двух лет!

– Его мать захворала и просила сына вернуться в родовое поместье. Он подал прошение, я подписал.

Морщины собрались на лбу лейтенанта.

– Насколько я знаю, герр барон, Йориксен подал ходатайство недели две назад. И лишь сегодня вы его удовлетворили?

– Когда счел нужным.

– Барон, я нахожу это любопытным совпадением. Копатель Йориксена создал шёнбрун. Но из-за обрушения земли прямо сейчас доказать открытие невозможно. И именно сейчас вы спешным порядком отсылаете Йориксена. Когда шёнбрун восстановят, Фритьоф будет далеко отсюда.

Ландау прищурился:

– Имеете смелость обвинять меня?

– Ни в коем случае, герр барон. Лишь фантазирую о том, как развивались бы события, если б земля не рухнула. Шёнбрун уже стал бы доказанным фактом. В данный момент почтовый курьер вез был в столицу сразу две депеши: от меня – его величеству, от Йориксена – магнусу гильдии. В обеих говорилось бы одно и то же: эксперимент фишмайстера Йориксена привел к успеху.

– Пустые фантазии.

– В моей депеше говорилось бы еще кое-что, – с расстановкой продолжил Кляйн. – Бригадир двадцать девятой землянки не раз проявлял ненависть к Рэду, а также следил за ним. Оный бригадир неоднократно был замечен шепчущимся с вами, герр барон. Утром после несчастного случая камни видели, как он вернулся в поселок с грязной лопатой в руках. А солдаты, охранявшие поляну Рэда, заранее получили приказ: бежать с докладом к вам, едва покажется вода. Они покинули пост, что дало бригадиру определенную возможность.

Барон процедил:

– Шёнбруна не существует. Вы ничего не сообщите кайзеру, пока он не будет восстановлен. Я запрещаю вам, лейтенант.

Кляйн усмехнулся и погладил нашивку с серебрянным соколом.

– Боюсь, фишмайстер, вы не до конца осознаете, кто перед вами. Я – офицер дивизии особого назначения. Мы – меч в руке кайзера и доспех на его теле. Мы получаем приказы только из Шлисселя, и любая воля, кроме императорской, ничего для нас не значит.

Барон Ландау ответил:

– Вы ошиблись, когда назвали меня фишмайстером. Прошу не путать: я – обер-фишмайстер.

При этих словах он потер пальцем глаз, а затем поморгал.

Заразившись его примером, Кляйн тоже моргнул. Вернее, моргнул наполовину: веки сошлись – а разойтись не смогли. Они слиплись и сжались намертво. Лейтенант ослеп.

Он велел глазам открыться – но остался в темноте. Он вложил всю свою волю в приказ мышцам век. Те даже не дрогнули.

И тут он вспомнил про “мардур” в кобуре. Лейтенант был отменным стрелком, он мог уложить барона вслепую, просто на звук дыхания. Правая рука метнулась к пистолету – и замерла, не достигнув рукояти. Левой рукой он потрогал ее: правая была неподвижной и твердой, будто каждый мускул в ней окаменел.

Ровным голосом барон произнес:

– Фишмайстер умеет рыбачить. Обер-фишмайстер способен взять улов с собой. Больше не допускайте ошибки, лейтенант.

– Прошу прощения, герр обер-фишмайстер, – охрипшим голосом выдавил Кляйн.

В тот же миг его глаза открылись, а рука обрела подвижность – и отдернулась от револьвера, словно тот был раскаленным.

– Ваши извинения приняты, – кивнул фон Ландау. Затем повернулся к Якке: – Твой черед отвечать. Каждую ночь ты был с Рэдом. Видел что-нибудь, кроме записанного в книге?

– Я не грамотный, чтобы читать в книге. Но все, что назвал лейтенант, – чистая правда.

– Было ли что-то еще?

– Не припомню.

– Кому ты служишь?

Якка погладил ружье:

– Фишмайстера Йориксен был хороший господина. Но, по правде сказать, я вольный охотник, и никому не служу.

Фон Ландау зевнул. Зевнул и Якка – только рот его остался разинутым. Челюсть застыла в пугающем раскрыве. Кошки умеют так широко разевать пасть, но не люди. Казалось, еще чуть – и лопнет кожа на щеках.

Потрясение в глазах охотника сменилось ужасом. Он схватил челюсть обеими руками, нажал изо всех сил, пытаясь вернуть на место. Барон сказал, глядя на его потуги:

– Каждый кому-нибудь служит. Лейтенант – кайзеру, кайзер – дангарскому народу. Магнус Амир Седой служит Сеятелю и великой истине, я служу магнусу и гильдии рыбаков... На твоем месте я бы убрал пальцы изо рта.

Барон щелкнул зубами. Со стуком гильотины челюсти Якки сомкнулись. Если б между ними попался язык или палец – он был бы мгновенно перекушен.

– Итак, вы оба уяснили положение дел?

– Вы – главный, герра обер-фишмайстера... – сказал Якка с дрожью в голосе.

– Это всего лишь факт. Вы должны осознать нечто большее.

Ландау взглянул на Кляйна. Тот успел отойти от потрясения и начал соображать.

– Герр барон, положение состоит в том, что лишь каталиец Рэд может восстановить шёнбрун. Для этого он должен копать точно согласно цуштанду, включая и секретный компонент.

– Хвалю, – кивнул барон. – Продолжайте.

– Фишмайстер Йориксен в обиде на вас и вряд ли раскроет тайну. Она останется известна лишь самому Рэду.

– Вы двое наблюдали за ним больше, чем кто-либо. Хочу ваших догадок: в чем может состоять секрет?

Лейтенант и охотник переглянулись. Якка сказал:

– Рэда любит эту девочку, Грету. Когда получил ее, стал копать лучше.

– Учтено, – бросил барон. – Еще?

– Рэда привык, чтоб его уважали. Дави угрозой или силой – ничего не будет. Попроси как человека – сделает.

– Вот ты и попросишь... Что еще?

Барон глянул на лейтенанта, и Кляйн сказал:

– Полагаю, герр барон, каталиец не считает себя рабом. Вернее, он-то понимает, что находится в рабстве, но работает как вольный, а не камень. Йориксен обещал ему свободу за шёнбрун – лишь поэтому каталиец копал.

– Свободу? – Ландау издал смешок. – Он действительно думает, что я отпущу камня, способного копать шёнбруны?!

– Он ждет благодарности, герр барон.

– Ха-ха. Лейтенант, если я при игре в штосс поставлю на туза и сорву банк – туза-то я точно благодарить не стану.

– Тогда... – Кляйн пожевал губу. – Хотя бы изобразите благодарность. Не дайте Рэду понять, что он для вас – карта. Желаете вернуть шёнбрун – примите его за человека.

Барон поразмыслил о чем-то, пошевелил густой бровью, затем кивнул:

– Благодарю.

Он сомкнул веки, откинул голову на спинку кресла и издал храп. Потом внезапно открыл глаза и встряхнул головой.

В тот же миг Рэд зашевелился.

* * *

Только идиоты верят в чудеса. Таких парней зовут кладоискателями, они есть в каждой эсфере. Ленивый законник хочет разбогатеть на одном дуэльном споре. Бездарный художник ломит бешеную цену за свой “шедевр”. Темный рабочий ждет, что однажды его возьмут и выберут фабрикантом. А хилый пират, который даже рыбацкую шаланду не возьмет на абордаж, мечтает найти карту и выкопать клад. Отсюда, собственно, и пошло слово.

Рэд никогда в жизни не был кладоискателем. Но вот же штука: взял и выкопал сокровище! Не просто выкопал – а сам же создал! Услышь об этом парни из Старого порта Лаэрты – не побоялись бы рэдовых кулаков и подняли бы на смех. Чего уж там: он и сам себе едва мог поверить. Однако – как тут не поверишь?

Рэд очнулся не в землянке, а в теплом доме Греты. Первый день он запомнил плохо, но первая ночь – дело другое! Сама Грета осталась с ним. Объяснила, как смогла:

– Я буду ухаживать за тобой и кормить тебя, пока не поправишься. Такой мне дали приказ.

И так она румянилась при этих словах, так прятала глазки в пол, что Рэд сообразил:

– Может, тебе велели еще кое-что другое?

Не дожидаясь ответа, поймал ее за юбку и затащил к себе в постель. Она шутливо вырывалась:

– Нельзя, ты же больной!

А он взял и показал на деле, что сломанные ребра оному делу – не помеха.

Назавтра к нему пришли Якка и сокол. При входе сняли обувь и шубы, с Рэдом поздоровались за руку, как с вольным. Якка принес пожитки каталийца из старой землянки: любимые сапоги, резную фигурку девушки, письмо с угольным рисунком. Сокол поставил на стол две бутылки шнапса и жестами объяснил: одна – тебе в подарок; вторую сейчас выпьем вместе. Откупорил, наполнил стаканы и зачитал из словаря:

– Поздравляем тебя, Рэд. Ты совершил неслыханное.

Не в пример Йориксену, он говорил довольно чисто. Рэд спросил:

– А где же фишмайстер? Он первым в меня поверил, ему бы тоже выпить с нами.

И сокол передал Рэду письмо, в котором говорилось:

“Каталиец, прости, не выходит прощаться с тобой. Мой мама болен, я срочно ехать столица. Ты удача, Каталиец. Верь в себя!

Майстер Фритьоф Йориксен”.

Втроем выпили за Рэда, а потом – за фишмайстера Йориксена. Потом сокол зачитал с листа:

– Ты должен знать. Земля есть обвалилась, воды не видеть, шёнбрун не работать. Откопать можешь только ты.

После этих слов оба – Якка и сокол – поднялись на ноги и склонили головы перед Рэдом:

– Мы просим тебя: когда будешь здоров, сделай это.

Рэд никогда не умел искать выгоду. Другой мастер тени на его месте непременно спросил бы: а мне что перепадет? Затеял бы торг, выжал из дангарцев ведро-другое монет. Шутка ли – исцеляющий колодец! Это ж золотое дно!