Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)

– Зачем?! – Вскричал Альваро. – Ради какой гадости?! Желаете засыпать меня глупейшими вопросами о литературе? Или напугать коварной поэтессой? Или просто отнять все мои деньги?! В любом случае, вы опоздали: все это сделано до вас!

– Синиор дон Филиппе ди Берро приглашает вас в тиатру.

Муар подал писателю карточку. Альваро застыл в полном недоумении. В карточке значилось: нынешний вечер, Гранд Опера, премьера «Сеньориты Фиалки».

– Меня?..

– Дон Филиппе уступает вам свою ложу. Он будет петь на сциене. Ложа – пустая.

– И дон Филиппе не нашел, кому еще ее отдать?! Богатый родич? Любовница неземной красы? Олландский князь, муарийский адмирал?..

– Вы – Альваро Флориес да Сильва?

– Я.

– Дон Филиппе зовет вас.

* * *

Едва ли стоит описывать внешнее и внутреннее убранство театра Гранд Опера. Тот, кто бывал в нем, никогда не забудет сего великолепия, а кто не бывал – не получит верного представления, скажи мы даже тысячу восторженных слов. Зато не лишним будет напомнить либретто «Сеньориты Фиалки», тем более, что в этом сезоне оно претерпело важное изменение.

Итак, история случилась в давние века, еще до прихода Первого Судьи. Тогда не было ни регулярных стрелков, ни гренадеров, ни бомбовых пушек, а главною силой войска служили доблестные рыцари – идальго. Один из них стал героем сюжета. Он звался доном Лораном и обладал многими достоинствами: умом, благородством, отвагой, обаянием. В него без памяти влюбилась прекрасная девушка, прозванная Фиалкой за синеву глаз и нежность души. Фиалка души не чаяла в доне Лоране, он тоже любил ее… Однако – не ее одну. Идальго имел огромное сердце, в нем легко помещались несколько женщин. Он погружался в пучины страсти с синеглазой красавицей – а потом выныривал ради романа с другой сеньорой. Когда заканчивал с нею, снова приходил к Фиалке…

Так повторялось несколько раз, и синеглазая принимала Лорана, поскольку безумно любила. А идальго соблазнял все более знатных дам: сперва баронессу, затем – маркизу, а потом и саму королеву. На придворном балу Фиалка позволила себе проявить ревность – и королева, недолго думая, услала ее на далекий остров.

Прошел год. Время исцеляло синеглазую от губительной страсти. Фиалка решила забыть ловеласа Лорана. В ссылке познакомилась с добрым и славным моряком, который мечтал быть только с нею. Вскоре они повенчались.

Тем временем королева захотела сменить фаворита и отдалила дона Лорана. Как всегда в подобных случаях, он приехал к Фиалке со словами страсти и мольбою о прощении. Она сказала, что уже повенчана с другим. Лоран ответил: «Это такой же пустяк, как высохшие капли растаявшего снега. Цепи страсти, выкованные судьбой, связали нас с тобою. Не будем же противиться любви – уедем вместе в дальние страны!» Фиалка затрепетала. Попробовала возражать, сопротивляться… Но дон Лоран так блистательно спел о любви, что защита девушки рухнула. Тогда Фиалка исполнила отчаянно трогательную арию, известную всем в Лаэрте: «Я не могу противиться любви, но куклой твоею больше не стану».

И с этими словами вонзила нож себе в сердце.

Таков классический сюжет «Сеньориты Фиалки». Но дон Филиппе ди Берро, прим-аллен искусства и знаменитейший тенор, не был бы собою, если б что-нибудь не изменил. Театры Лаэрты не помнят случая, чтобы дон Филиппе согласился сыграть именно то, что замышлял драматург. В данном случае, по его требованию переписали финальную сцену.

Вместо ножа синеглазая взяла старинный двуствольный пистоль, приставила к груди и нажала один курок. Была осечка. Тогда она нацелила пистоль на Лорана и нажала второй курок – и снова вышла осечка! Тогда Фиалка уронила оружие и упала в объятия Лорана со словами: «Древние оставили нам жизнь, чтобы мы были вместе…» А идальго (роль которого исполнял дон Филиппе) спел о том, что уж теперь он до последнего вдоха будет с Фиалкой, и если нарушит клятву верности, то пускай Древние в ту же секунду заберут его жизнь.

Он остался верен клятве. Двое провели вместе много счастливых лет и дожили аж до прихода Первого Судьи.

Что и говорить, опера произвела сильное впечатление. Музыка и голоса актеров проникли в самые души зрителей, а старинные костюмы и богатые декорации погрузили весь зал в иную эпоху. Овации длились минут десять, никак не меньше, а Фиалку и дона Лорана буквально засыпали цветами.

Когда занавес опустился, зрители, по традиции Гранд Опера, разбрелись по буфетам, разлили игристое по бокалам и принялись делиться мнениями. Одни говорили, что финал, лишенный трагизма, не берет за душу. Другие придирались: в те времена еще не было двуствольных пистолей, и Древние тогда звались не Древними, а Крылатыми или Владыками бездны. Третьи жалели доброго моряка, брошенного невестой… Но все же, большинство одобрило новую концовку. Она доносит верную мораль: самоубийство от любви – последнее дело. Если каждая сеньорита, брошенная каталийским доном, наложит на себя руки, то скоро в Каталии станет некому рожать детей.

Альваро Флорес да Силва оживленно участвовал в обсуждениях. Помимо желания блеснуть красноречием, он имел и более прагматичную цель: было бы весьма недурно получить от кого-нибудь приглашение на ужин. И верно, приглашение последовало, однако иного рода. Служитель театра осторожно привлек внимание маэстро:

– Сеньор Флорес, дон Филиппе зовет вас за кулисы.

Прим-аллен искусства сидел в кресле перед огромным зеркалом, окруженный охапками цветов. Помощница снимала с него грим. Молодой идальго исчезал на глазах, а возникал одутловатый стареющий сеньор, заметно испорченный излишествами. Кривые губы выдавали раздражительность и самодовольство, желтые пятна на коже – болезни печени…

– Доброго вечера, Филиппе-аллен. Позвольте выразить вам восхищение.

– Ах нет, маэстро, этого не нужно.

Слова говорили одно, а тон – обратное. Альваро продолжил:

– Ваша игра очаровала всех. Ваш великолепный голос проник в каждое сердце.

– Сколь грубая лесть!..

– Роль дона Лорана буквально создана для вас. Не могу представить женщину, способную противиться вашему обаянию.

– Ну, это явное вранье… – дон Филиппе довольно улыбался.

– Фиалка тоже прекрасно справилась с ролью, но вы затмили ее во всем. Им следовало бы взять более сильную актрису… Хотя какая дама не померкла бы рядом с подобным партнером?

Дон Филиппе повернулся к нему:

– Ахх… теперь уж правда хватит.

Альваро кивнул:

– Я к вашим услугам, Филиппе-аллен.

Помощница убрала остатки грима. Тенор велел ей:

– Спаси меня от проклятой удавки и ступай прочь.

Она сняла с него кружевную рубаху, под которой оказался корсет. Сработанный с хитрым расчетом, он не стеснял движений груди и не мешал петь, но подбирал лишний жирок на животе и боках. Едва помощница расстегнула корсет, тело тенора расплылось, утратив всякое сходство с молодым рыцарем. Теперь лишь одно роднило дона Филиппе и дона Лорана: наглые самоуверенные мальчишеские глаза.

Помощница ушла и притворила дверь, дон Филиппе накинул на себя халат.

– Маэстро да Силва, я пригласил вас как звезду! Как подлинного человека искусства, наделенного блеском таланта и изяществом слова. Как мастера, сочетающего ум и красноречие, тонкость понятий и решительность сцен… Одним словом, мне нужна ваша помощь.

– Буду рад помочь, Филиппе-аллен.

– С чего бы начать… Пожалуй, сразу с сути. Я хочу, чтобы вы написали книгу.

Альваро усмехнулся:

– Вы не одиноки. Половина Лаэрты хочет этого.

– Х-ха! Прекрасный ответ, маэстро! – Дон Филиппе погладил бутон одной из роз в букете – приятно тугой, совсем не раскрывшийся. – Я жду от вас не просто роман. Это должна быть особая книга, весьма особая…

– Надеюсь, не сборник стихов? Такого позора мне не пережить.

– О, нет… Хотя и стихи могли бы пригодиться… Как вы знаете, маэстро, у меня много друзей. Нередко меня посещает желание порадовать их тем или иным шедевром искусства. На сей раз хочу посвятить друзьям книгу. Четверым определенным друзьям.

Альваро постарался не измениться в лице, но брови все же двинулись к переносице.

Филиппе ди Берро был знаменитостью и прим-алленом. Он заседал за Высоким Столом, представляя эсферу искусств. Встреча с ним наедине была честью для молодого писателя. Любой ход беседы порадовал бы Альваро… почти любой, кроме этого.

Дон Филиппе пользовался скандальною славой. Альваро сторонился сплетен, но даже он слыхал о мстительности и порочности дона. Среди алленов Высокого Стола только Филиппе обладал столь скверной репутацией. Не раз и не два его пытались сбросить с вершины. Это не представлялось сложным: ведь каждый год Высокий Стол путем голосования удаляет худшего из своих рядов… Но дону Филиппе шесть лет подряд удавалось усидеть. Он мастерски применял мощь эсферы искусств против своих политических врагов. Высмеивал их со сцен театров и страниц книг, пускал в обиход эпиграммы и шаржи, задействовал лицедеев и менестрелей. Если за Высоким Столом собиралась коалиция против дона ди Берро – вскоре ее лидер делался посмешищем для всей Каталии и сам вылетал из-за Стола, а Филиппе праздновал победу.

– Многоуважаемый сеньор, – произнес Альваро, – ни в коем случае не хочу оскорбить ваше доверие ко мне, однако обязан сказать: я творю искусство, а не уколы и насмешки.

Тенор выхватил цветок из букета и подал писателю:

– Примите эту розу как знак моего восхищения вашим благородством! И я ничуть не ошибся в вас. На сей раз мне нужен не насмешник, а творец высокого стиля. Я хочу прославить достойных людей, и вы мне поможете.

– Прославить, сеньор?..

– Возвеличить, воспеть, показать с лучшей стороны! Маэстро, я устал, безумно устал от репутации мстительного негодяя. Я способен на великодушные поступки! Глубоко уважаю четверых отважных героев и хочу выразить это чувство – с помощью вашего пера.

– Героев, сеньор?..

Дон Филиппе скривился:

– Вам необходимо все переспрашивать?

– Нет, простите.

– Вы были бы скверным актером. Совершенно неспособны подыграть, только пожираете эмоцию партнера. Возле вас любой пламень затухнет.

– Моя вина, Филиппе-аллен, исправлюсь. Кхм-кхм… Кто эти храбрые герои, чьи имена достойны озариться лучами нетленной славы?!

Альваро воздел розу к потолку. Филиппе одобрительно кивнул и дал ему листок.

Писатель знал каждое имя в списке. Во всей Каталии не нашлось бы и горстки невежд, кто не знал этих имен.

– Филиппе-аллен, поступок наших героев уже воспет в веках и внесен на Свиток. О нем сложены баллады и написаны книги. Разве я смогу прибавить что-либо?

– Конечно, маэстро! Ведь я не прошу заново описать известный всем подвиг. Он состоялся давно, много воды утекло. Судьбы наших героев сложились по-разному. Я убежден: читатели захотят узнать, как живут герои теперь, спустя шестнадцать лет после великого события. Чего они достигли? Обрели ли счастье? Чем занимаются?

– Вы желаете, чтобы я узнал о нынешней жизни героев и описал ее в лестном ключе?

– Прежде всего – в правдивом! Встретьтесь с этими людьми, расспросите их, составьте свое бесстрастное суждение. Но если обнаружите в наших героях некие достоинства – очень надеюсь, вы их не утаите.

– Иными словами, сеньор, вы просите меня взять имена прославленных людей – и покрыть их еще большею славой?

Дон Филиппе провел размашистым движением по всем бутонам цветов.

– Неужели вы считаете, маэстро, что лишняя слава может навредить?

Альваро рассмеялся.

– Филиппе-аллен, перед вами – убежденный и искренний искатель славы. Я далек от подобной ереси!

– Великолепно! Теперь о награде. Я слыхал, вы угодили в финансовые трудности и должны выплатить крупную сумму. Ко дню уплаты долга покажите мне пускай не всю книгу, а хотя бы ее план – тогда я покрою весь долг, и дополнительно выдам вам три тысячи эскудо. Еще столько же получите, когда книга будет завершена.

Такой договор не давал ответа на вопрос: что великий писатель будет кушать непосредственно завтра? Однако условия были весьма щедры, и Альваро не стал унижаться просьбой об авансе.

Другое смутило его… В списке значились четыре человека. К счастью, двух из них – флибустьера и генерала – Альваро знал лично. Побеседовать с ними не составит труда. Третий нередко появлялся на газетных страницах. Фабрикант-оружейник, безжалостный делец – но и к нему, вероятно, найдется подход. А вот четвертое имя – женское, экзотичное, сопровождаемое высоким титулом… С большею охотой Альваро да Силва пробежал бы вприпрыжку перед стволом пушки с подожженным фитилем, чем имел бы дело с этой дамой.

– Филиппе-аллен, в списке стоят четыре имени. Четные числа неприятны людям слова и могут оттолкнуть читателей. Я убежден: книга выйдет краше, если сократить список до трех.

– О, нет, маэстро, нельзя воспеть одних героев, забыв о других! Я не позволю никого вычеркнуть. Зато могу добавить еще одно имя – и их станет пять.

Альваро удивился:

– Коли нельзя забывать о героях, почему же вы сразу не указали пятого?

– Поскольку он равнодушен и к книгам, и к славе. Он умер позавчера.

Дон Филиппе ди Берро взял черный карандаш для бровей и внес в список имя покойника.

Штайн

Представьте, что вы покинули столицу Каталии скорым поездом дальнего следования и двинулись на северо-запад. Пара мощных паровозов компании Итурбе-Клементо разогнала состав, и вы не успели оглянуться, как за окном показались горы. Любуясь невероятными видами, вы не отрывались от стекла все время, пока состав пересекал Даринейский хребет. Даже когда перевал Белой Кости остался далеко позади, вы все еще прижимались к окну, надеясь поймать и увезти с собою прощальный блик восторга. Затем поезд прошел провинцию Селезия; обширные рисовые моря с островками деревень и маячками церквушек навевали вам дремоту. Станция Фарамо целиком была построена из серого с копотью камня, который остался от графского замка, разваленного при Третьей войне Королей. Одна башня замка стоит до сих пор, похожая на обломок зуба. Вы выкурили трубку на платформе, рассматривая руины, – и вернулись в вагон, чтобы забыться крепким сном.

На следующий день вид решительно сменился. Вдоль пути, то приближаясь, то отдаляясь от него, змеилась река Монхо. На ее берегах в бесстыдной близости друг к другу теснились города, и над каждым торчали гребенки заводских труб. Гудки цехов перекликались со свистками локомотивов; мимо вас то и дело пролетали встречные поезда; по реке сновали пароходы, баржи и баркасы. После вчерашнего покоя это буйство движения ошеломило вас. Селезия осталась позади, состав въехал в Брегу. Еще сутки вокруг вас шумело и грохотало, а окна покрывались паволокой сажи. Но вот и Брега пропала из виду. Взгляд отдыхал на просторе степи с тучными стадами коров, лишь изредка цепляясь за холмы с наростами угольных шахт. Это Кабарда – земля, известная упрямством мужчин, драчливостью быков и склочностью женщин. Состав потратил еще сутки, чтобы пересечь ее.

Потом поезд подошел к границе. В Индре, обжатой кольцом фортификаций, словно девичья грудь корсетом, вы сделали последнюю остановку. Офицер проверил ваши документы и пожелал: «Скорейшего возвращения в Каталию, сеньор!» Индра проводила вас взмахами вымпелов на бастионах.

Ночью вы миновали полосу болот, не смея открыть окно, чтобы не быть сожранным комарами. А с восходом солнца попали в Великое Олландское княжество, о котором говорят: если б олландцы имели заводы, они производили бы гонор. Вы увидели княжеские дворцы в окружении ландшафтных садов, громадные соборы с витражными окнами, пестрых гусаров в касках с длинными перьями, надменных дамочек, румяных и щекастых, как добротные свинки. Тут и там звенела музыка – медная, бодрая, незамысловато удалая: «Хей! Хей! Пуру-пуру-пумц!» На всех лицах встречных – от усатого начальника станции до торговки кренделями – вы видели гордость за родину. А вот чего вы не увидели: паровозов местного производства. Каждый встреченный локомотив был вашим земляком, каталийцем.

В Гирнаве рельсы окончились. Единственным способом продолжить путь было пересесть на пароход, что вы и сделали. Три дня низкобортный пыхтун тащился вниз по Хурсле, и на каждой пристани его встречал духовой оркестр. Пограничный бастион на изгибе реки дал прощальный выстрел из пушки, а пароходик ответил долгим гудком. Из Олландии вы прибыли в Мергану – родину белого шоколада и великого астронома, объяснившего движение солнца по небу. Тут вас встретила канонерская лодка и сопроводила до столицы. Вы сошли на берег у знаменитого моста Профессоров, ведущего от Рыбацкого района к сказочным башенкам Университета. Если вы коренной лаэртянин, то именно здесь пролегает западный край того мира, о коем вы имеете сколько-нибудь ясное представление.

Однако давайте вообразим, что и теперь путешествие не завершилось. Вы пересели в другой пароход и прошли Хурслу до конца, и вышли в Кобольдово море. Несколько дней свинцовые волны испытывали прочность корабельных бортов. Налетал шквальный ветер, разрывая в клочья дым над трубами. Одним серым утром вы увидели берег. Вход в бухту был узок, как бутылочное горло: с обеих сторон его сдавили береговые форты. Из дюжины судов на рейде половина щетинилась жерлами пушек. По шаткому трапу вы сошли на берег и успели выкурить три трубки, пока хмурый офицер пересмотрел весь ваш багаж и переписал в книгу сведения из ваших документов. Вы попали в Дангар – империю, о которой прежде знали лишь по слухам.

Из порта до вокзала вас довез экипаж, запряженный четверкой мужиков. Такие же постоянно встречались на улицах. Паровые машины тут не ходили, лошади попадались редко, главною тягловой силой служили рабы. В вокзальной гостинице вы ожидали несколько дней: никто не мог сказать точно, когда отправится нужный поезд. Наконец, объявили посадку. Три мужика прибежали к вам с радостным известием и подрались между собой за право получить на чай.

Состав в двадцать вагонов тащил единственный паровоз образца прошлого века. Каждые пару часов старичок делал остановку, дабы заправиться водой. В каждом городке, на каждом полустанке имелась церковь. За всю прошлую дорогу вы не встретили столько храмов, как тут за день. Одни церкви были сложены из белого камня, другие из бревен, но и в деревянных имелась хотя бы одна – фасадная – каменная стена. Над входом в каждый храм, даже самый маленький, расправляла крылья серебряная птица. Когда поезд покидал городок, вокруг раскидывались поля, на которых копошились крестьяне. Нечасто попадался вол или худая лошаденка; кое-где паслись редкие коровы. Все, что вы видели – от паровоза до собаки – двигалось медленно, будто спросонья.

Вы ехали на запад три дня, пять, семь… Давно сбились со счета церквей и полустанков, устали удивляться нищете деревень, отсутствию торговцев на станциях. Вы бросили попытки выяснить, когда поезд придет в конечную точку: никто, включая машиниста, этого не знал. Однажды паровоз сломался и трое суток простоял среди полей. Изо всех окрестных хуторов собрались люди. Никто не принес молока, хлеба, колбасы или пива, чтобы продать пассажирам. Никто не предложил вам снять койку в избе. Люди только слонялись вокруг состава и глазели, лопоча на странном своем языке. Четвертым днем пришел другой паровоз и заменил старичка. С горем пополам, состав двинулся.

Вот уже несколько недель вы жили в вагоне. С каждым днем все реже вы видели людей, городки и деревни. На смену полям пришли леса: сначала редкие, иссеченные вырубками, но чем дальше – тем более густые. Вокруг станций со складами угля и воды теплились очажки жизни, но их полоска, приросшая к железной дороге, становилась все тоньше и пунктирнее. В промежутках между станциями лежали безлюдные дикие чащи. Дважды поезд пересекал реки – столь широкие и полноводные, что вам захватывало дух. В Каталии река такого масштаба сплошь обросла бы городками, большими и малыми предприятиями, доками и пристанями; кишела бы лодками, баржами, пароходами… Здесь вы заметили лишь горстку баркасов да пару деревень по берегам.

Становилось холоднее. Один из старожилов поезда… Вам начало казаться, что никто и никогда не покидал состав, и вся прежняя жизнь пассажиров прошла здесь, на деревянной лавке под вшивым одеяльцем… Один из старожилов рассказал, что в глубине империи, вдали от моря погода становится резче: зимы – студенее, лета – знойней. С поздней осени до ранней весны из-за стужи туда не ходят поезда: вода может замерзнуть и разорвать баки. За окном стоял глухой, темный, непроглядный лес. Поезд погружался в бездну континента.

Шла пятая неделя, по очень грубым подсчетам, когда вагон встал, и пассажиры начали собирать пожитки. Оказалось – прибыли! Конечная станция! Вы не могли поверить этому, пока не прошли вдоль платформы и не увидели отбойник в конце. Рельсы здесь обрывались, дальше пути не было.

Вокруг станции лежал городок: неизменный белый храм с серебряной птицей, десяток каменных домов, пара лавок (посудная да одежная), сотня деревянных избушек. Улицами служили колеи, наезженные в земле. По переулкам квохтали куры, в мусорных ямах копались свиньи. Если где-нибудь существует край света, то вовсе не в землях Низкого Неба, как вы думали раньше, а – здесь, в этом городке.

И все же представим, применив всю силу фантазии, что даже теперь вы не остановились. Среди лесов, обступивших городок, имелась просека, годная послужить дорогой. Вы наняли извозчика. Пришлось раскошелиться: упряжные мужики отказались ехать в ту сторону, ямщик с лошадкой слупил с вас изрядную цену. Он выдал вам тулуп, топор, бутылку мутного пойла и большой кус хлеба с салом. Сказал, что без этих вещей не доехать живым. Сало хранилось в жестяной коробке, дабы не издавать запах.

Не проехав и версты, вы увидели следы кабана. Ямщик сказал: «А, это скука…» Веселее сделалось, когда раздался волчий вой. Ямщик положил под руку ружье, но волнения не выказал. Вам же стало не по себе: вой раздавался тем ближе, чем ниже опускалось солнце. Ночь провели без сна. Дежурили у костра: ямщик с ружьем, вы с топором. Холод пробирал, несмотря на тулуп. Мутная дрянь из бутылки сделалась слаще альмагарского бонка.

Спали днем: завалились в телеге, а лошаденка шла сама по знакомому маршруту. Раз заржала, когда волчара завыл слишком близко; ямщик проснулся и пальнул наугад. В другой раз кобыла встала и всхрапнула, увидев на обочине могильный камень. Ямщик похвалил ее: «Молодца, что разбудила», – и помолился, скинув шапку. Вторую ночь опять дежурили с ружьем, и третью тоже. Бутылка опустела задолго до рассвета…

А на четвертый день сосны расступились, и взгляду открылась просторная вырубка, запорошенная первым снегом. Вы увидели неизменную церковь, а рядом – крупный терем на три трубы, а вокруг терема… Нет, не избушки – так это не назовешь. Россыпь землянок, врытых по самую крышу, слепых, замшелых. Они вспухали из грунта едва заметными бугорками – ни дать, ни взять, шляпки боровиков. Весь этот поселок напоминал ни что иное, как грибницу.

На ваших глазах к одной из землянок подъехала телега. Из нее вышвырнули на снег босого человека со связанными руками. Едва он поднялся, как ударом приклада между лопаток его втолкнули в землянку, а следом забросили его сапоги.

Этот человек – третий среди главных героев нашего романа. Ради знакомства с ним вы и совершили мысленное путешествие означенной длины.

* * *

Человека звали Рэд. По дороге от станции к грибнице он пытался сбежать. Потому конвоиры связали ему руки и стянули с ног сапоги – справедливо полагая, что босиком по зимнему лесу недалеко убежишь. Оказавшись в землянке один, он нашел торчащий из стенки гвоздь, сел к нему спиной и принялся раздирать веревку. Этим и был занят, когда в землянку вернулись ее обитатели.

То были пять мужчин разного роста (но каждый ниже, чем Рэд). Четверо имели бороды и впалые щеки, и мутные глаза людей, привычных к голоду. Пятый был здоровее и шире в плечах, круглая выбритая рожа краснела румянцем. Все они несли лопаты, а первые четверо – еще и кирки.

При виде Рэда один присвистнул, другой хрюкнул, а румяный здоровяк спросил:

– Дас нойе?

Рэд угадал смысл вопроса и назвал свое полное имя. Эти ишаки не смогли его запомнить. Румяный сказал, ткнув в Рэда пальцем:

– Шайс ной.

– Я не Ной, а Рэд, – ответил он. И повторил, чтоб дошло: – Рэд. Р-рэ-эд.

Тогда и пятеро назвали себя. Рэд понял, что был к ним несправедлив: он тоже не смог разобрать имена – слишком уж странно звучала чужая речь. Запомнил только, что рыжий парень с рассеченной бровью звался Шульцем, а румяный здоровяк был тут за бригадира. Вместо имени он так и сказал: «Бригадир», это слово Рэд понял.

– Развяжите, – сказал он.

Вся их внешность говорила о том, что они с Рэдом – гребцы на одной лодке. Во всех краях, где побывал Рэд, люди в беде помогают друг другу.

К нему подошел бригадир, но взялся не за веревку, а за рэдовы сапоги. Помял кожу голенища, осмотрел подошву, сказал нечто, вызвавшее смех у остальных. Потом приложил сапог к своей ноге. Осознав его намерения, Рэд сказал:

– Не трожь.

Здоровяк уселся и начал снимать свою обувь. Рэд откинулся на спину, поднял ногу и врезал бригадиру пяткой в лицо.

Четверо с лопатами разинули рты от удивления. Бригадир с оханьем повалился на пол. Дотянулся до порога, нагреб горстку снега, прижал к ушибу, застонал. Он не спешил вскочить и принять стойку – будто не допускал и мысли, что Рэд может ударить снова. Рэд, действительно, не стал повторять. Если поймет с первого раза, то и хватит с него.

Бригадир встал, ощупал лицо, убедился, что нос не сломан. Свирепо зыркнул на Рэда, а затем что-то сказал четверке подчиненных. Мужики переглянулись, рыжий Шульц попробовал возразить. Бригадир крикнул громче, показал кулак. Тогда они взяли лопаты и пошли на Рэда.

Пригнув голову, он принял первый удар. По плечу, плашмя – больно, но терпимо. Он не пробовал защищаться, вложил все силы в веревку. Волокно за волокном рвалось об острие гвоздя. Ударил второй – по темени. В голове загудело, перед глазами поплыло. Хорошо, в тесноте землянки он не размахнулся в полную силу. Третий влупил по голени. Ногу пронизало болью, Рэд скорчился, с трудом удержался на нарах. Руки упорно делали свое: раздирали веревку.

Рабы били его все вместе. Если б трое отошли, то четвертый имел бы пространство для замаха и свалил бы Рэда одним ударом. Но они рвались выслужиться перед бригадиром, лезли толпой и мешали друг другу. Удары сыпались градом – болезненные, но не особо опасные.

Веревка лопнула. Он освободил руки и поймал лопату, занесенную над головой. Раб опешил, Рэд с легкостью вырвал у него лопату. Не тратя сил на замах, ударил коротко и прямо – рукоятью в лицо. Раб завыл и отбежал, зажав глаз руками. Другой замахнулся – Рэд парировал удар и пнул его в живот. Враги откатились, вокруг нар появилось пространство. Рэд встал на ноги и принялся за дело.

Удар человека многое говорит о нем. Рабы били как копатели, не как бойцы: держали лопату за рукоять, размахивались, теряли время. Рэд держал оружие у середины древка. Инерция не сковывала движений, лопата летала в его руках. Пока враги били раз, он успевал – три. Отвел удар, тычком вывел из равновесия, развернулся, ударил второго. Парировать рабы не успевали, либо вовсе не умели. За минуту он расшвырял всех четверых.

А вот ошибка: забыл о бригадире. Тот просто сидел и смотрел, предоставив драку рабам. Но едва Рэд повернулся спиной, бригадир ударил кулаком в почку. От боли Рэд упал на колени, в тот же миг все четверо рабов накинулись на него. Навалились толпой, точно псы на медведя. Кто бил лопатой, кто пинал, кто душил, обхватив за шею. Под этою грудой Рэд встал на четвереньки и пополз, не выпуская лопату из руки. В просвет между вражеских тел увидел ноги бригадира. Оперся на левый локоть, поднял лопату, саданул гада по колену. Бригадир упал, хватаясь за ногу. Рэд перекатился, налег ему на грудь и прижал к горлу штык лопаты.

Рабы застыли, кто как был: с занесенной ногой для пинка, с оскаленным от злости зубом. Рэд крикнул:

– Зарежу!

Вдавил кромку стали в кожу бригадира. Перехватил лопату ближе к штыку, чтоб сподручнее полоснуть. Рабы попятились, один сказал что-то на своем языке. Бригадир не смел пошевелиться.

– Бросай! – приказал Рэд.

Чтоб точно поняли, зыркнул на лопаты, потом указал глазами в пол. Бригадир выдавил пару слов, цепляясь кадыком за лезвие. Рабы один за другим опустили инструмент.

Рэд отвел лопату от шеи врага, глядя при этом на его руки. Бригадир дергаться не стал, руки даже не сжались в кулаки.

Рэд поднялся, взял свои сапоги, спрятал под нары. Потом подал руку бригадиру и помог встать.

* * *

После драки долго шептались меж собой, почесывая ушибы и косясь на Рэда. Сварили кашу на маленькой печурке. Отмерили шесть мисок: бригадиру больше, прочим поровну. Рыжий Шульц опасливо отнес миску Рэду. Когда поели, сходили к яме по делам и стали укладываться спать.

Рэд остался на тех нарах, что у гвоздя в стене. Не лучший, но и не худший выбор. Лучшие нары, у печурки, принадлежали бригадиру. На худших, у входа, лег рыжий Шульц.

Ночь Рэд провел, давясь сухим кашлем. Пожалуй, оно и к лучшему. От кашля Рэд почти не спал, если б кто-то решил подкрасться с ножом, он бы заметил. Впрочем, рабы беспробудно храпели. Только изредка кто-то постанывал, ложась на свежий ушиб.

Утром все похлебали баланды. Бригадиру – тройная порция, остальным – поровну, включая Рэда. Снова, как и вечером, дангарцы ели за столом у печурки, разговаривая вполголоса, а новичку передали миску через гонца.

Потом раздался сигнал: двойной выстрел из ружья. Бригадир с рабами оделись, взяли инструменты и пошли куда-то – сами, без охраны. А вот за Рэдом явился конвоир.

Этот человек, очевидно, не был коренным дангарцем. Он имел круглое плоское лицо, приплющенный нос, и глаза настолько узкие, что нельзя понять их цвет: радужек не видно, одни зрачки глядят из щелей. Носил он шапку на лисьем меху и пальто, сшитое из оленьих шкур; вооружен был двуствольным ружьем. Конвоир уточнил:

– Рэд?

Говорил он мягко, подтягивая последний звук. Выходило вроде как: «Рэда».

– Да, Рэд, – ответил новичок.

Конвоир хлопнул себя по груди:

– Якка.

И махнул Рэду, чтобы шел следом.

Между землянок грибницы они зашагали к большому центральному терему. Рэд подумал о том, что будет дальше. Видимо, его определят на работы. Судя по лопатам и киркам у «штайнов», предстоит каторга в каком-то руднике. Странный, конечно, рудник: три дня пути до ближайшей станции. Как же вывозят добытую руду? Наверное, для грузовых поездов есть другая ветка. Или море где-нибудь рядом… Хотя море Рэд учуял бы и за сто миль.

Говорят: рабам на рудниках приходится тяжелее всего. Даже на плантациях легче, а в армии – подавно. Но Рэда это не волновало: он не рассчитывал задерживаться тут.