Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 43 страниц)

Дом, милый дом

Могучий Хофштадт, столица Дангарской империи, стоит на реке Вунде. Весною она, напоенная обильными талыми водами, разливается вширь на целых полверсты и вся кишит баржами, рыбацкими баркасами, колесными пароходами. Но к концу лета обычная в тех краях засуха заставляет Вунду съежиться до небольшого ручья, который можно перепрыгнуть с разбегу. Два миллиона жителей Хофштадта ежедневно черпают из ручья, пока, наконец, не исчезает и он. Каждый год примерно на месяц река пропадает, оставив по себе каменистое русло, усеянное сухими водорослями и рыбьими скелетами. Этот месяц зовется гехай, что означает – священный. Говорят, слезы Сеятеля наполняют Вунду. Когда она высыхает – бог счастлив.

Русло реки пронизывает Хофштадт с севера на юг и в пределах города изгибается коленом. На западном берегу, внутри колена, находится район Шлиссель – ключ ко власти над империей. Тут располагаются десять министерств, генеральный штаб, патриарший собор, казначейство, сокровищница, казармы лейб-гвардии, юнкерское училище, а также – твердыня среди твердынь: звездообразный десятибашенный императорский дворец. От Шлисселя через Вунду расходятся веером шесть мостов, соединяя центр столицы с левобережными районами. Остановим взгляд на одном из них.

Семьдесят лет назад, во времена Чинхарских войн, благостная императрица Августа решила позаботиться о вдовах офицеров. Ее величество любила видеть плоды своей доброты, потому не стала выплачивать вдовам деньги. Она поступила иначе: велела для каждой безутешной фрау построить дом, причем не где-нибудь, а в поле зрения дворца. На южной окраине города выбрали пустырь, хорошо наблюдаемый с дворцовых башен, и развернули строительство. Выстелили площадь по форме подковы, обращенной в сторону Шлисселя, и по периметру поставили стеной к стене дома: узкие, зато трехэтажные. Два этажа отводились для жительства хозяйки с детьми и камнями, а третий – для сдачи в наем. То было очень удачное решение. Вдовы, лишенные кормильцев, получили иной способ прокормить себя. Они без устали славили Августу, а императрица наслаждалась видом дела рук своих.

Однако Чинхарская война затянулась на годы, произведя гораздо больше вдов, чем можно было ждать. Вокруг площади возникло несколько улиц с такими же узкими домами. Каждый был заметен с дворцовой башни. Количество вдовьих домов – а росли они, как грибы после дождя – стало удручать императрицу. Августа велела соорудить большой собор Всеблагого Сеятеля, чтобы скрыть от глаз хотя бы часть Вдовьего района. Это не помогло: собор возводился медленно, узкие трехэтажки – быстро. Тогда Августа перестала выделять деньги на строительство домов. Но офицерские вдовы по старой памяти все равно съезжались в столицу и толпами приходили в Шлиссель молить императрицу о помощи. Женщины стирали колени о мостовую, дети хором рыдали – ужасное зрелище. Доведенная до отчаянья Августа пошла на крайнюю меру: заключила мир. И больше никогда в своей жизни не начинала войн. Покорение Чинхара завершилось только тридцать лет спустя, при ее внуке. А в южной части Хофштадта остался район, прозванный Витвен – то бишь, Вдовий. В каждом доме этого района сдается этаж, комната или угол. Это скромные, но приличные жилища, любимые учителями, счетоводами и обедневшими дворянами. В одном из таких домов, смотрящем окнами на глухую тыльную стену Всеблагого Сеятеля, квартировалась семья фон Дорт.

Когда после месяца пути Дитрих вошел к себе домой, Мари фон Дорт купала маленького Хайнца. Все делала служанка из камней, а Мари – командовала ею:

– Головку наклони назад! Левой держи под затылок, правой поливай. Тонкой струйкой, еще тоньше! Шайзе, ну кому я говорю!..

Хайнц плакал и сучил ножками, вода расплескивалась, Мари бранилась. Был разгар месяца гехая, чистая вода шла по цене вина.

– Да осторожнее, куда ж ты льешь, безрукая корова!..

В этот момент Мари заметила мужа.

– Здравствуй, любимая, – сказал Дитрих.

Мари окинула его долгим взглядом и заявила:

– Ты грязный. Поди, и вши есть. Не смей тут раздеваться!

– А где же?.. Я домой пришел…

– Сначала ступай в баню, потом сюда.

Так и не обняв жену, Дитрих убрался из дому. Общественная баня в гехай была роскошью, пришлось изрядно раскошелиться. Он попробовал утешиться мыслью: после долгой разлуки ложиться в супружеское ложе, конечно, лучше чистым. Но понял, что постель его скорей пугает, чем прельщает. Отвык он от этого дела, и Мари от него отвыкла. Неизвестно, как все получится… Гораздо больше хотелось другого – услышать хоть пару нежных слов.

Он вернулся домой, чистый и пахучий. Милоша с вещами пока оставил во дворе, а сам, робея, вошел к жене.

– Ну, вот я…

Сын спал в колыбельке, Мари ждала мужа за накрытым столом.

– Здравствуй, Дитрих. Садись, поешь.

– Дай хоть обниму сначала! Сколько не виделись...

Она не стала возражать, он прижал ее к себе. Мари была мягкой и очень непривычной на ощупь. Вместо нежности он чувствовал стеснение и пустоту. Вскользь поцеловав жену и отстранился.

Мари ощущала ту же неловкость, и сходство чувств немного сроднило их. Она оттаяла, улыбнулась:

– Прости, что я так… Внезапно появился, сбил с толку. Но я рада тебе, очень рада!

– Внезапно?.. – переспросил он.

– Прекрасная неожиданность. Я соскучилась по тебе! Скажи: ты надолго?

Он повторил:

– Надолго ли я?..

– Хотя бы месяц отпуска будет?

Дитрих напрягся.

– Ты что, не получила письмо?

– Давно уже, в конце весны. Ты не писал про отпуск.

Это было скверно, и весьма. Зная характер жены, Дитрих послал ей подробное письмо из Лацени, в котором изложил худшую новость – об отставке. Он полагал, что почта обгонит его, и к приезду Дитриха Мари успеет успокоиться. Однако письмо не пришло.

– Любимая, я должен тебе сказать… амм… только умоляю, не расстраивайся…

Она тут же подобралась, ожесточилась лицом.

– Ты мне изменил?

– Что?.. Нет, конечно нет!

– Трусишь признаться?

– Амм… да не в этом дело!

– Ах, что-то еще?

– Да не “еще”, причем тут “еще”! Есть одна новость, не самая хорошая, но и не совсем плохая. Тут даже есть чему порадоваться. Словом… амм… я в отставке.

Мари не поняла:

– Тебя переводят на новое место?

– Я ушел со службы. Вернее, меня отставили.

Дитрих собрался с духом и рассказал обо всем, что случилось. То есть – почти обо всем. Как и на допросе, он скрыл маленькую долю правды.

Жена сухо спросила:

– Верно ли я поняла: тебя выгнали с позором?

– Ну, что ты говоришь, какой позор! Я совершил подвиг, спас батарею!

– Я не о том спросила! Тебя отставили без выходного пособия, верно?

– Да, но это на время следствия. Когда оно завершится, меня либо восстановят на службе, либо выделят пособие.

Либо расстреляют – имелся и такой вариант. Но об этом Дитрих промолчал.

– А когда окончится следствие – можешь сказать?

– Должно быть, скоро. Поймают тех камней, допросят, получат подтверждение всех моих слов.

– А их скоро поймают?

– Уже давно должны были! Слыханное ли дело – чтоб камни убежали насовсем!

– Должны были давно, но еще нет? Тогда, может, и вовсе не поймают?

– Да как это возможно!

– Проще простого! Они из Олландии двинули в Мергану! За месяц-то можно дойти пешком. А из Мерганы их уже не вернешь!

– Ну, вряд ли… Хотя, может и так…

– И что тогда? Так и останешься под подозрением? Следствие затянется на год?

Дитрих огрызнулся:

– Да откуда мне знать?! Я ж не коготь кайзера!

– Не знает он, видишь ли! А жить нам на что – знаешь?

– Придумаем что-нибудь…

– Что придумаем, скажи на милость?!

– Ну, сбережения…

– От силы до зимы. А дальше как?

– До зимы еще долго. Может, решится со службой.

– А может, и нет!

Он взял жену за руки.

– Послушай… Ну, послушай же. В этом есть и светлая сторона.

– О, неужели! Как любопытно!

– Все время, пока шли бои, меня терзала совесть. Мы перебили, искалечили множество людей, и не только военных. Плютву закидали бомбами, разнесли полгорода. Десять тысяч олландцев заклеймили в камни. Мне было стыдно участвовать в этом! Грязно, жестоко, грешно… Хорошо, что теперь я не обязан!

Мари даже не попыталась понять.

– Стыдно ему! Что твои жена и сын будут голодать – это не стыдно? Что померзнем зимой, что Хайнц помрет от простуды – не стыдно, да?!

– Уймись же! Никто не помрет, найдем средства!

– Что ты найдешь! Мне самой придется… И так уже привыкла, год без тебя, но хоть деньги шли… Теперь и их не будет…

Накрутив себя до предела, Мари разрыдалась. Дитрих попробовал обнять, жена вывернулась из рук и убежала в спальню. Скоро он услышал, как Мари плачет с Хайнцем в унисон.

Он проглотил комок в горле, хлебнул шнапса натощак. Затолкал в себя невкусный холодный ужин. Долго смотрел на дверь спальни, все надеясь, что жена выйдет с миром. Она так и не появилась. Поручик горько вздохнул и побрел во двор за Милошем.

В одном ему повезло в тот злосчастный день: на лестнице он встретил хозяйку дома. Без этой встречи он, пожалуй, взял бы денщика в ближайший кабак. Вместе напились бы до полной непристойности, и вернулись среди ночи, отвратные, как свиньи. Милош – еще и грязный: ему-то денег на баню не досталось. Увидев их, Мари закатила бы такой скандал, что прежний показался бы милой забавой.

Но на лестнице поручику попалась фрау Гизеке – белая ворона в стае квартирных хозяек. Фрау Гизеке была вдовой в третьем поколении: дочерью вдовы и внучкой вдовы. Свой славный род она вела от первых вдов, получивших дома из рук владычицы Августы. Родовая честь наполняла фрау Гизеке достоинством и не давала опускаться до любимого дела квартирных хозяек: ругани с постояльцами. Фрау Гизеке никогда не шпионила за жильцами, не грызла их по пустякам, вроде незапертой двери или следов на лестнице, и даже – подумать! – по праздникам прощала долги за чай.

Имелась у нее и другая светлая черта: фрау Гизеке была убеждена, что Мари фон Дорт скоро овдовеет. Хайнца она звала не иначе, как сироткой; частенько выручала Мари – то водой, то тканью на пеленки. А уж в Дитрихе фрау Гизеке вовсе не чаяла души – по-матерински, разумеется, ведь и возрастом годилась ему в матери.

Внезапно встретив его на площадке, фрау всхлипнула от счастья и стиснула Дитриха в объятиях.

– Славный мой, еще жив!.. Я уж и не чаяла! С весны не было писем…

Он попробовал вырваться – сказал, что во дворе ждет денщик. Двух минут не прошло, как Дитрих и Милош оказались в хозяйской гостиной, за столом, с чайником чаю и бутылкой шнапса. Фрау послала камней готовить ужин для гостей (мало ли, что ужинал! второй раз – не грех!), а сама села напротив и принялась расспрашивать. Дитрих, подавленный ссорой с Мари, больше помалкивал, зато Милош налегал и на шнапс, и на беседу.

– Пока живы, фрау Гизеке. Я аж диву даюсь! Знали б вы, какой был последний бой. Первая же пуля – хлоп командиру в лоб. Он упал, а герр поручик кричит: “Все слушай мою команду!” Я аж за голову схватился. Думаю: все, следующим герра Дитриха положат. Но нет, жив, командует, и как!.. Ядрами – бах! Картечью – шарах! Да так метко, что слов не подберешь описать!

– Ох-ох, – вздыхала фрау. – Сколько ж будет вдовушек-бедняжек… Хорошо, нашу Мари пока милует бог.

– Я вам скажу так: бог ей выделил знатный запас милости. Герра поручика-то отставили от службы. Теперь для фрау Мари нескоро выпадет шанс овдоветь.

– Как же – отставили?

– А за героизм! Слишком он блестяще проявился в том бою. Другие офицеры рядом с ним меркнут и от своей незначительности теряют охоту к службе. Чтобы весь полк не вводить в деморализацию, герра поручика попросили временно побыть в отставке.

– Временно… – вздохнула фрау. – Сколько ж того времени отпущено… Хоть насмотрюсь на вас, славные мои!

Она с упоением глядела, как гости жуют в четыре челюсти.

Потом Дитрих пожаловался, что Милоша некуда пристроить на ночлег: Мари не пустит его на порог из-за грязного состояния. Фрау Гизеке решила проблему сразу двумя способами: выделила Милошу ведро горячей воды, а также лавку в своей комнате для прислуги.

– Поживешь пока у меня, развлечешь моих камней военными рассказами. Пускай знают, как им повезло с мирной жизнью.

Милош ушел мыться. А Дитрих, совсем размякший от женской доброты, позволил себе пожаловаться:

– Видно, жена меня разлюбила. Встретила, как приблудную собаку…

Он рассказал все, как было. Фрау Гизеке посочувствовала:

– Не ценит Мари, что имеет. Молодая, глупая… Придет время – выплачет все глаза, да только будет поздно.

Дитрих сказал:

– Погибнуть, чтобы вернуть любовь жены… Оставлю это как крайнее средство. А нет ли для начала иного способа?

Хозяйка ответила с высоты житейской мудрости:

– Тут нужно суметь отличить. Если она просто злится, то со временем остынет. Отвыкла от тебя – ничего, привыкнет наново. А если именно разлюбила… Тут уж ничто не поможет, кроме чуда.

– Чуда?

– Сейчас, сейчас…

Она порылась в ворохе газет, отодвинутых на край стола, выудила “Светский вестник” и показала Дитриху статью. “Последним днем святого месяца баронесса Вальбрехт устроит ежегодную рыбалку в Прекрасном Колодце. Обещана волнительная и интригующая тема: сердечные болезни во всех смыслах. Как и всегда, в павильон баронессы приглашено избранное общество. Рыбалку проведет великий мастер, чье имя...”

Поручик только вздохнул:

– Где баронесса Вальбрехт, а где я. С ее обществом я никаким боком не соприкасаюсь.

– Это только так пишется, что приглашено избранное общество. А на самом деле, большинство приглашений продается. Каждый зарабатывает, как может, в том числе и баронесса. Платишь двести марок – получаешь билет.

– От этого не легче. Двести марок – почти все мои сбережения.

– Ну, тут уж сам думай, славный: стоит того любовь или не стоит… Я бы все отдала, чтоб вернуть любимого. Не двести монет, а все, что есть на свете. Но из тех мест уже никого не вернешь…

Дитриха покоробило от этих слов. При всей доброте, фрау Гизеке слишком любила поминать смерть, даже кичилась близким знакомством с нею. А Дитрих ненавидел вспоминать свои встречи с костлявой, особенно – последнюю. Пистолет, обмотанный плащом, глухой звук выстрела. Спасение придет, но не всем…

Под благовидным предлогом он откланялся, поблагодарил вдову и ушел к себе на верхний этаж.

Мари уже спала. Дитрих поколебался: не лечь ли в прихожей? Но это углубило бы разрыв, который он надеялся залатать. Так что он разделся и осторожно лег на край супружеской кровати, избегая прикасаться к жене.

Ночью она передвинулась ближе и положила руку ему на спину.

* * *

Следующий день Дитрих провел с Мари, чтобы наладить отношения. Выехали на прогулку, покатались в коляске по бульварам, посидели в кофейне. Дитрих дал жене выговориться, а сам помалкивал и только задавал вопросы. Она излила душу. Начала с гневом: “Тебя не было рядом! Знаешь, каково мне пришлось: одной, с младенцем на руках!" Но постепенно истратила злость и заговорила веселее, стала описывать всякие интересные события. “Хайнц встал на ножки со сто первого раза. Знаешь ли, я считала! Два дня он пыхтел, держался за кроватку и пробовал. Сто раз не вышло, а на сто первый поднялся!.. А зимой на Вунде был крепкий лед. Один миллионщик, представь, решил для забавы переехать реку поездом. Прямо на лед положили шпалы, постелили рельсы и пустили паровоз с одним вагоном! Туда проехал хорошо, а обратно – раз, и треснуло. Паровоз нырнул в воду – такой столбище пара поднялся! Вагон тоже утоп. Камни стали нырять, штук десять утонуло, но миллионщика вытащили живым… А в первый день гехая прямо над нами пролетел патриарший самолет. Точно над нашим домом, бывает же такой случай! Очень красивый – весь в золоте, в хоругвях, с колоколами и с хором. Прямо с неба лилось пение и перезвон. Все падали на колени, молились, а Хайнц перестал плакать, показал пальчиком и сказал: “Абурва”. Смешно! “Абурва” – это самолет на его языке”.

Словом, Мари оттаяла, и Дитрих рискнул со своей стороны рассказать пару историй. Выбрал не кровавые, а потешные, из числа армейских курьезов. Жена посмеялась. Полюбопытствовала об Олландии, он описал, как мог. Потом Мари спросила:

– Ну, а какие там женщины?

Дитрих вспомнил неловкую Ольху и аппетитных девушек в очереди у фонтана.

– Да обычные, ничем не особенные…

– Прямо-таки ничем?

– Вот что странно: у них мужчины не ходят по воду, только женщины.

– Девки из камней?

– В Олландии нет камней. Все вольные.

– Очень глупо для вольной дамы – таскать ведра. От коромысла плечи огрубеют.

– И я так думаю.

– Так что же, ты познакомился с какой-нибудь?

– Зачем мне это надо!

Мари пыталась уличить его, но довольно игриво. Может, даже ждала, что Дитрих поддразнит ее описанием какой-нибудь красотки. На такую вольность он не осмелился, зато поцеловал ее руку и признался в любви. Мари ответила, что скучала и ждала.

Дома он подержал сына на руках и поиграл с ним – жена показала, как это правильно делать. Дитрих ушел воевать, когда Хайнцу было два месяца от роду. Никаких чувств к странному кричащему свертку поручик не успел в себе выработать. Он уделил Хайнцу время в основном затем, чтобы порадовать жену. Это окупилось: Мари назвала его хорошим отцом и поцеловала.

А перед сном она спросила – мягко, но с затаенной угрозой:

– Ты же помнишь, что обещал?

– Амм… конечно.

– Завтра пойдешь искать место?

– Ты об этом… Да, разумеется. С самого утра.

Мари обняла его и уснула, не предложив большей близости, чем объятия. Да и Дитрих еще слишком робел перед нею, чтобы страстно желать.

Следующим днем он пустился на поиски.

Переполненный людом Хофштадт требовал для своего существования огромного количества труда. Одно снабжение водой при высохшей-то реке – уже изрядная задача. Затем, Шлиссель – голова всего государства. Десятки тысяч душ заняты его защитой, обслуживанием, обеспечением, увеселением. Далее, столицу наполняют люди различного достатка, от графов до голотьбы. А значит, есть магазины и кабаки, бани и номера, театры и ателье самого разного пошиба, на любой возможный вкус. Не забудем и многочисленные государственные ведомства: полицию, почту, податную службу, архивный учет, пожарную стражу, газетные издания и многое, многое другое.

Кажется, для умного и образованного человека нет никакой сложности – устроиться на работу. Тем более, что место нужно лишь временное, на несколько месяцев, пока Дитриха не восстановят на службе. Если б не настойчивость жены, можно было и вовсе не искать, а пересидеть на сбережениях. “Ну, ладно, отчего бы и нет? Коли ей приятно, то с меня не убудет”, – решил Дитрих и взялся за дело.

Трудности обнаружились немедленно.

Львиную долю дел выполняли камни. Дешевые, неприхотливые и послушные они были идеальной рабочей силой. Всюду, где только можно применить камня, применялся именно он. На долю вольных людей оставались те немногие задачи, для коих требовалось образование или хотя бы грамотность. Меж тем, вольных в столице – пруд пруди! Именно сюда-то и стекаются все вольные, кто ищет лучшей жизни.

Однако беда не только в этом. Дитрих фон Дорт – какой ни есть, а орел. Служить под началом зайца он не мог себе позволить. Это отсекало множество путей. Прекрасно зная математику, Дитрих надеялся получить место счетовода. Но счетоводы требуются в магазинах и ресторанах, в ломбардах и игорных домах, на фабриках и мануфактурах – а большинством таких предприятий владеют зайцы!

Дитрих разыскал несколько банков и пароходных компаний, принадлежащих именитым дворянам. Служба таким людям не запятнала бы его честь… Но и тут возникло препятствие. Барон, владеющий банком, редко сам появляется в учреждении. Всеми делами на месте заправляют наемные приказчики – зайцы. Они, ушастые, будут командовать Дитрихом, отчитывать за ошибки, устраивать разносы! Его коробило при одной мысли. Упорно всплывал в памяти штабс-капитан фон Зейдвист. Даже из его уст сложно было терпеть унижения, а ведь то был дворянин и боевой офицер! Каково же тогда – получать взбучки от ушастых зайцев? Да попросту невыносимо!

Этот путь тоже закрылся перед Дитрихом, и остался лишь один: статская служба. Служить в государевом ведомстве – значит, служить самому кайзеру. Дело, достойное орла! Поручик фон Дорт принялся обходить ведомства.

В каждом учреждении, где имелось свободное место, стояла очередь просителей. По неопытности Дитрих пробовал ее миновать:

– Я пришел не просить, а предложить свои услуги.

– Да, да, здесь таких много. Становитесь в конец, сударь.

Очередь еле шевелилась. В каждом ведомстве – будь то районная управа, почта или ссудная касса – имелся лишь один чиновник, способный принять соискателя на службу. Этот человек всегда звался “его благородие”. Он принимал соискателей редко и нехотя, зачастую вовсе отсутствовал. Никто, кроме его благородия, ничего не решал. Очередь могла стоять часами и днями. Потом, в неожиданный момент, появлялся секретарь его благородия и сообщал:

– Всем расходиться. Место занято.

– Как же так – занято? Кем? Мы ж все тут стоим!

– Не могу знать. Его благородие велел разойтись.

Люди сетовали на жизнь и разбредались по домам, чтобы потом встретиться в новой очереди.

Иногда Дитрих оставлял вместо себя Милоша, но это было рискованно. Его благородие мог выглянуть из кабинета и проредить очередь:

– Уфф, много вас натолпилось, дышать нечем. Так-с, ты и ты – ступай, больно вид неряшлив. А ты кто, камень? Камни не нужны, пошел вон!

Дитрих надевал мундир и пробовал козырять званием:

– Поручик от артиллерии фон Дорт, участвовал во взятии Плютвы. Нет ли привилегий для моего случая?

Привилегий не находилось, а очередь глядела со злобой. Среди соискателей было много мелких дворян, они откровенно завидовали Дитриху.

– У вас уже есть служба, сударь. Зачем сунетесь еще и сюда?

– Я временно отставлен.

– Так и ждите своего времени!

Он стал приходить в статском платье и смиренно стоять, как все остальные. Пробовал коротать время чтением, но не выходило: мешали шум, темень, духота. Для очередей всегда отводился самый тесный коридор ведомства.

Однажды Дитрих достоялся и был впущен в кабинет. Его благородие глянул мельком, исподлобья:

– Ну?..

– Меня зовут Дитрих фон Дорт. Узнал, что вам требуется счетовод.

– От кого?

– Простите?

– А, не рекомендован. Так и говори.

– Амм… Я окончил артиллерийское училище имени Фердинанда с отменными показателями по математике.

– Служивый?

– Командир взвода. Воевал, брал Плютву. Временно отставлен…

– Сразу бы сказал. Временные не требуются. Ступай.

В коридоре к нему подошел белобрысый парень, не раз уже встреченный в других очередях.

– Что, поручик, снова от ворот поворот? Идемте, побеседуем.

Белобрысый отвел Дитриха в ближайшую пивную и поделился опытом:

– Без рекомендаций даже не суйтесь, только время потратите. Очередь – для виду. Место достанется тому, за кого замолвлено.

– Где же взять рекомендацию?

– Знамо, где: у благородий. Есть у вас знакомый губернатор, советник, судья, управляющий? К нему и идите, просите замолвить словечко.

– А если я никого важного не знаю? Как тогда получить место?

– Хе-хе-хе. Уж вы наивны, поручик!

Дитрих обиделся:

– А сами-то что? Тоже вечно по очередям!

– Я с иной целью. Меня, кстати, зовут Франц Фрайбер, а можно просто – Фрафра.

– Дитрих фон Дорт…

– Знаю, знаю! Так вот, поручик, у меня для вас место. Временное, как желаете.

– Правда?.. Амм… вы ищете человека на работу?

– В самую точку! Только это не работа, а одно удовольствие.

– И за него платят деньги? Что же следают делать?

Фрафра ответил. Дитрих переспросил, Фрафра пояснил доходчивей. Дитрих взвился:

– Я орел! Боевой офицер! Как вы смеете!

– А что? У нас и прежде орлы бывали. Самая орлиная работа, если так подумать.

– Вы мне отвратительны, – процедил Дитрих и ушел прочь.

Позднее он видел Фрайбера в других очередях. Всякий раз Дитрих задирал подбородок и отводил взгляд.

День проходил за днем, не давая никаких результатов. Но странное дело: это не огорчало Дитриха, а успокаивало. Чем больше неудач он терпел, тем более правильным казалось происходящее. Один провал или два вызвали бы досаду: «Вот же не повезло!» Но ежедневное методичное унижение не могло быть ничем иным, кроме божьего промысла.

Оставив денщика держать очередь за местом, Дитрих наведался в церковь Сеятеля Неплачущего. Сюда, как и в любой храм, толпами шли камни всех мастей: ездовые, водяные, мешочники, кулачники, стряпухи, поломойки, постельные девки. Старухи-доживалки шепотом бранили всех, кто моложе – за грязные ноги, непокрытые головы, за стояние у алтаря, а то и просто за лень: «Середина дня, нашли время церковничать! Не молитесь – штаны протираете!»

Служитель храма – камень в серой рясе, с изрядным булыжником на шее – приметил Дитриха. Подсунул коробку для подаяний:

– Слезы бога высохли, высохнут и наши.

Поручик бросил в коробку целую марку. Служка согнулся в поклоне:

– Чем могу помочь благодетелю?

– Мне бы помолиться… так, чтобы не мешали.

Служка провел его в боковой придел, к фреске радостного Сеятеля над золотой пшеницей, и нашипел на камней, чтобы разошлись. Сам отступил на пару шагов, стал стеречь покой орла. Дитрих остался наедине с богом.

Трижды он прочел молитву, настроив себя на должный лад. Сеятель улыбался на фреске, воздев руки к небу. Над пшеницей кружили орлы, по полю скакали пушистые зайцы, на скошенных снопах возлежали камни. Все радовались обильному урожаю.

– Господи, я поступил очень плохо, – тишайшим шепотом заговорил Дитрих. – Я… амм… я убил человека… Нет, глупость говорю! Я убил много людей. По меньшей мере пятьдесят погибли от моего приказа. Не знаю, оправдывает ли… можно ли так судить… то были враги, олландские гусары. Они шли в атаку, нас бы изрубили, если б я не дал приказ…

Дитрих помолчал в ожидании ответа. Сеятель молча радовался своей пшенице, так же молча парили орлы меж облаков. Но на душе поручика стало светлее – видимо, бог принял его правду.

– Это не самое худшее, – продолжил Дитрих. – После боя я зас… застрелил еще одного. Уже не врага, а нашего, верующего, божьего камня. Он был предан тебе, боже. И я его… Господи, прости!

Фреска все так же золотилась в безмолвии. Но свет как будто померк, воздух стал душен, горло сдавило.

– Знаю, боже, что ты не простил… Я ищу службу – нахожу только унижения. Отовсюду гонят взашей, предлагают лишь такую работу, о которой стыдно сказать… И я понимаю, господи: все это – правильно! Такова есть расплата за грех. Пока совесть не очистится, не найду я себе места. Так и нужно, господи. В этом твоя забота о моей душе. Я ее чувствую и ценю! Я так благодарен тебе, о всеблагой!

От полноты чувства слезы навернулись на глаза. Дитрих упал на колени и прочел молитву еще пять раз, очищая душу каждым словом. Он ни о чем не стал просить Сеятеля, хотя нуждался во многом: и в деньгах, и в удачном исходе следствия, и – главное – в мире с женой. Но просьба испортила бы покаяние. В конце молитв Дитрих сказал лишь:

– Я готов принять искупление с благодарностью, сколько бы его ни было. Славься, Сеятель!

Когда он обернулся, служка по-прежнему стоял на страже, а камни-прихожане толпились в стороне – ждали допуска к иконе. Очищенной душою Дитрих остро ощутил несправедливость. Он напустился на служку:

– Зачем вы заставили их ждать?!

– Но ваше благородие просили: чтоб никто не мешал…

– Просил от гордыни, поскольку грешен! А вы, служитель церкви, должны были отказать!

* * *

Как только Дитрих пустился на поиски места, отношения с женой стали налаживаться. Вечерами Мари встречала его за накрытым столом, одетая в нарядное платье. Давала подержать Хайнца, потом поручала сынишку заботам служанки, а сама ублажала мужа. Кормила, гладила, расспрашивала обо всем. Дитрих отвечал без жалоб, просто описывал: был там-то – отказали; потом пошел туда-то – не достоялся, закрылось. Мари возмущалась: как так можно с защитником отечества?! Своим гневом старалась его поддержать, будто говорила: «Любимый, я найду силы злиться за нас обоих!»

Потом шли в постель. Разгоряченная злостью, Мари жарко отдавалась ему. Потом, не одеваясь, кормила Хайнца, и укладывалась спать, прильнув головой к плечу мужа. Перед сном чуточку жаловалась:

– Сегодня купила молока, хлеба и свечей. Ушла половина марки. И нашей фрау скоро платить за месяц… Но ничего, любимый, мы со всем справимся. Ты лучший на свете!

И засыпала, обняв его горячей рукой.

Дитрих совершенно ясно помнил, что чувствовал в такие моменты прежде, до войны. Ссоры с женой доводили его до кромешного отчаяния. Зато потом, когда удавалось помириться, когда Мари становилась страстной и ласковой, когда засыпала на его груди – он растворялся в блаженстве. Даже заснуть не мог – лежал с закрытыми глазами и жадно впитывал каждую каплю драгоценного счастья.

Прошел год, наполненный событиями, весьма далекими от нежности. Он снова лежал в постели с Мари и знал по памяти, твердо знал, что должен ощущать любовь. Однако на сердце было иное. Волны настроения Мари, прежде вызывавшие страх и восторг, теперь рождали подозрение.

Мы отвыкли друг от друга – и не диво, целый год миновал. Я за неделю еще не привык заново. А Мари растаяла сразу, как я пошел искать службу. Чувство ли это с ее стороны – или просто поощрение, морковка для осла?

Мари перед сном говорит о тратах. Это же не случайность, а напоминание: не дает мне забыть, что от меня требуется.

Мари злится на чиновников за мои унижения… Вот только за них ли – или за свое безденежье? Она, якобы, мне сопереживает… Нет, неправда: я-то чувствую не гнев, а раскаянье. Мари бы знала это, если б потрудилась услышать. Не мне она сочувствует, а себе самой.

Они собрали и пересчитали все свои сбережения. Вышло двести девяносто три марки. Месяц жизни обходился в шестьдесят-семьдесят – смотря по ценам на воду и потреблению дров. Следовательно, затянув пояса потуже, можно прожить на сбережения почти полгода.

Супруги сделали из этого расчета противоположные выводы. Дитрих воспрянул духом: за половину-то года следствие уж точно завершится! Его восстановят на службе, либо уволят как полагается, с выходным пособием. А унизительные и бесполезные поиски места послужат очищением души.

Но Мари сделалась мрачной: целых полгода строгой экономии! Зиму пережить почти без дров! Как маленький справится с холодом?.. А через полгода – что? Следствие никогда не кончится, это уж ясно!

Дитрих попробовал утешить:

– Все будет хорошо, найду другую службу.

– Уж ты найдешь, конечно! Толку от твоих поисков…

– Это не так-то просто. Могла бы посочувствовать, а не грызть.

– От сочувствия к тебе – никакого проку! Как не было работы, так и нет! А я сижу одна с мелким, света божьего не вижу. Мне бы кто посочувствовал!

Она покраснела и налилась злобой. По опыту Дитрих знал: разговор уже бессмыслен, жена ничего не услышит. Но все же попробовал объяснить: