Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 43 страниц)

Теперь вопрос: почему злится Фатима-аллен? Это подтверждает не только Карлос. Домочадцы доктора видели, как она вышла от него в ярости. Но она-то не служила на судне эль Ниньи! Один раз, при Солантийской экспедиции, побыла пассажиром – вот и все. Что ей до гибели кого-то из команды?

Ого, да вот же ответ: наверное, Фатима влюбилась в да Виру! Она однолюбка, вот в чем дело! Тогда, в юности, встретила удалого пирата, вспыхнула страстью… Но он погиб из-за доктора Хуанеса, а полюбить другого мужчину Фатима не смогла. Потрясающий сюжет!

Движемся дальше. Кто угрожал Хуанесу? “Я знаю все, ты не уйдешь от расплаты”. Ясное дело, это – о докторских сплетнях. Но кто написал? Фатима или Карлос не стали бы: для них это давняя история, вряд ли они спохватились спустя годы и решили отомстить. Тем более, Фатима сама приходила к Хуанесу и все сказала в лицо. Зачем после этого слать анонимку? Нет, не она, кто-то другой – притом очень странный. История старая, но он созрел для мести недавно. Почему так?..

Стоп, а если он и вправду только созрел? Положим, это сын да Виры! Отец погиб – остался мелкий сирота. Рос с одинокой мамкой, а то и вовсе в приюте. Сполна хлебнул горькой водицы. Стал совершеннолетним, окреп, научился стрелять. Решил выяснить: из-за кого он – сирота? Пошел к старым отцовским друзьям – к тому же эль Нинье или другим корсарам. Узнал всю историю, рассвирепел, послал доктору угрозу. У Хуанеса аж давление подскочило, пришлось каждый день пить бальзам. А потом…

В последний миг Альваро услышал быстрые шаги за спиной. Шатнулся вбок, и что-то свистнуло мимо уха. Он бросился в сторону, в ближайший переулок, на ходу доставая револьвер. Черная тень стремительно метнулась за ним. Альваро вильнул, уворачиваясь от удара. Споткнулся, врезался плечом в стену. Развернулся, вскинул оружие, взвел курок. В узком переулке царила темень – ни луны, ни света из окон. Смердело тухлятиной. Где-то звякнуло стекло.

Двумя руками он ухватил револьвер, повел стволом в поисках этого, черного… Тень в темноте… Где же ты, каналья?!

Что-то шевельнулось во мраке. Он рванул курок, грохнул выстрел. Пуля ударила в стену, брызнув кирпичной крошкой. А из темноты выделилась фигура и двинулась к нему.

Альваро пальцем надавил на крючок, чтобы взвести оружие. Тугой курок. Прошел целый вдох, пока встал на взвод. Выстрелить Альваро не успел: кулак, усиленный кастетом, врезался ему в челюсть.

Перед глазами так и сверкнуло. Он растянулся на земле. Черный человек наступил ему на руку и отнял револьвер. Встал над ним – мрак на фоне мрака.

– Тебе сказали: прекрати.

Голос звучал искаженно, хрипло, будто что-то давило горло человека. Но даже так было ясно: это вовсе не юноша, а опытный убийца.

– Я… – начал Альваро и умолк.

– Я предупреждал, – процедил бандит и поднял револьвер.

Альваро дернулся. Тот пнул его в живот. Потом нацелил дуло в глаз да Силве.

Подумалось: не стану умолять. Выстрелишь – пускай.

– Раз, – обронил бандит.

Я не скажу ни слова. Стреляй, ублюдок. Мольбы ты не дождешься.

– Два.

Ужасно книгу жаль. Себя тоже, но можно стерпеть. А книга – какая прекрасная бы вышла!..

– Три.

Алессина, молю тебя!..

Ствол прижался к самому лбу Альваро. Но вдруг метнулся вбок и вниз, и там, далеко от головы, грянул выстрел.

Да Силва успел подумать: то-то же, мерзавец, не убьешь ты великого писателя!

Как тут боль достигла сознания. Правую руку прожгло огнем. Мышцы скрючило судорогой, дыхание сбилось от крика. Бандит открыл барабан револьвера, высыпал патроны, отбросил оружие. Сказал:

– Не пиши, – и зашагал прочь.

Альваро корчился по земле, воя от боли, и сжимал левой рукой пылающую правую. Посреди ладони зияла дырка от пули.

Цуштанд

На третьем ярде нового колодца Рэд заметил слежку. Вернее, заметил Якка: насторожился, взял ружье и стал вглядываться в чащу. Сидя у костра, никого в лесу не увидишь: близкое пламя слепит глаза. Якка отошел от огня в тень и дал глазам привыкнуть, но и тогда ничего не рассмотрел. Потом из ямы выбрался Рэд. Вместе пошли в том направлении, откуда донесся шорох. Никого там не нашлось, но на снегу остались следы: не волчьи, человеческие.

Днем это не вызвало бы удивления. Поляна, где работал Рэд, находилась близко к поселку. Любой мог зайти сюда по случайности – тропинок-то много, легко перепутать. Но кто и зачем бродит ночью?

Якка высказался многословно и спокойно, как всегда. Однако Рэд понял, что он встревожен. Рэд покричал в лес:

– Эй, ты! Вернешься – ребра пересчитаю!

Той ночью он больше не возвращался.

А вот на следующую вновь раздался скрип шагов по снегу. Якка крикнул что-то по-дангарски. Скрип затих: тот человек притаился за деревьями. Якка позвал Рэда и показал ему жестами: заходи слева, а я справа, окружим и поймаем. Но они стояли у огня, а лазутчик прятался в тени. Он хорошо видел их действия, и вовремя ускользнул. Снова не осталось ничего, кроме следов.

Когда рассвело, Якка изучил все следы на поляне – и нашел точно такие, как те, в лесу. Значит, лазутчик приходил еще и днем, когда Рэда с Яккой тут не было. Обошел поляну, заглянул в яму колодца, осмотрел пепелище костра. Он следил за ними, стараясь остаться незамеченным. Якка доложил об этом писаренку, и тот вписал слежку в книгу. По лицам охотника и прыщавого малого Рэд увидел: происходит что-то необычное. Он и сам понимал странность. Обычно камням нет дела до работы других камней. Когда кто-нибудь жалуется, что отморозил ноги или ободрал руки – другие даже не слушают, а заводят собственные жалобы. Но тут кто-то заинтересовался настолько, чтобы следить по ночам!

Вернувшись в землянку, Рэд обнаружил: пропало письмо. Прежде оно висело на стене, как украшение: Рэд углем нарисовал поверх текста парусник и профиль девушки. Теперь – исчезло.

Тут стоило крепко задуматься. Кому и зачем понадобилось письмо на каталийском?! Только Йориксен при помощи словаря смог бы его прочесть, да и то с большим трудом, ведь словарь – в обратную сторону. Для всех остальных местных жителей письмо – бумажка с каракулями.

Тогда, может быть, его забрали на зло Рэду? А кто вообще знал, что Рэд ценит письмо? Йориксен, сокол, Якка и Грета. Но для первых двоих это слишком мелкая пакость, с их властью можно придумать что-нибудь покруче. А Якка с Гретой – почти друзья для Рэда, уже и мысль не повернется их подозревать.

Еще письмо видел бригадир, и он-то всегда рад нагадить каталийцу. Но этот ублюдок поступил бы иначе. В его стиле: отнять сапоги, врезать лопатой по темени, нассать Рэду в котелок с едой. А унести письмецо, ничего другого не испортив, – слишком изящно для него.

Кем бы ни был похититель письма, Рэд решил оставить ему предупреждение. На двери в свою землянку нарисовал сломанную кость и выбитый зуб. А для полной убедительности сходил на свалку и нашел череп – не то собачий, не то волчий. Принес его в центр селения в самое людное время, когда все шли на работы. Положил череп на пенек, снял перчатку, показал прохожим рабам голую руку – и на глазах у всех сломал череп ударом кулака. Это было не очень умно: обломок кости вонзился в руку, дома пришлось перевязывать рану. Но зрители оценили силищу и ушли, перешептываясь. А треснувший череп Рэд повесил у своего входа. Уж такой намек поймет даже самый тупой дангарец!

И верно: намек сработал. Ночные шаги и шорохи прекратились. После работы Рэд показал Якке череп и хлопнул себя в грудь: вот как мы в эсфере Тени решаем проблемы! А охотник, ухмыльнувшись, покачал головой. Имелось у него свое понимание событий, которое он изложил при следующей смене.

По ночам заладили снегопады. Валило крупными хлопьями, за ночь насыпало добрый фут. Рэду это вовсе не облегчало жизни. Мало того, что на дне ямы накапливался снег, который нужно было выгребать, так еще и сверху случались обвалы. Немалый снежный пласт рухнул с края ямы вниз, прямо Рэду на голову. Он выбрался, отплевываясь и отряхиваясь, кляня все, на чем свет стоит. А Якка изрек по-дангарски нечто вроде: «Видишь, какой снегопад».

– Да неужели!

Рэд слепил снежок и запустил охотнику в лоб. Тот помахал рукой у виска: дурачина ты каталийская. Встал, отошел на другой край поляны – и там запел. Рэд видел, как открывается рот, но не слышал почти ни слова. Снегопад поглощал звуки, словно вата в ушах.

– Ты хочешь сказать: поэтому тот урод не приходит? Когда валит снег, он не слышит моего пения?.. Но зачем ему подслушивать?!

Якка развел руками.

* * *

На четвертом ярде произошло нечто вовсе странное: письмо вернулось. Рэд нашел его свернутым в трубку и вставленным в глазницу волчьего черепа. Рэд развернул осторожно, готовясь найти какой-то подвох: скажем, дохлую мышь или пятна от мочи. Если письмо украли, чтоб нагадить, то и вернуть должны в каком-нибудь похабном виде. Но листок оказался целым и чистым (ну, если не считать всех тех пятен, которые наставил сам Рэд).

Тогда он задумался: какой в этом смысл? Письмо взяли, чтобы позлить… Зачем тогда возвращать? Испугались угрозы с волчьим черепом? Но тогда вор не посмел бы снова подойти к его землянке, тем паче – с письмом в руке! Однако подошел же, и аккуратненько вложил листок в глазницу…

Последним двум событиям могло быть лишь одно объяснение. Нелепое, бредовое – но другого не имелось. Кто-то хотел узнать рецепт шёнбруна.

Кто-то подслушивал пение Рэда, поскольку знал, что пение – часть рецепта. Кто-то украл письмо, поскольку считал, что и оно – часть рецепта. Вор взял листок затем, чтобы переписать буква за буквой. Он не понимал смысла, но тщательно скопировал все, вплоть до рэдовых рисунков углем. Вор слушал песни на чужом языке, запоминая хоть что-нибудь, хотя бы строчку из припева – и составлял список. Если каталийцу удастся вырыть шёнбрун, вор будет точно знать, как он это сделал.

Но это значит, кто-то в селении верит – или не верит, а допускает возможность – что Рэд сможет создать Колодец! Смертный и больной Рэд, бандит с задворок Лаэрты сделает то, что прежде удавалось только Древним! И верят в это по меньшей мере два человека: одержимый Йориксен – и весьма трезвомыслящий вор.

С того дня вопрос постоянно крутился в мозгу Рэда. Летал кругами, жужжал то тише, то громче, как овод над бычьим загривком. Верю ли я, что смогу? Двое верят. А я? Верю или нет?

Вообще-то Рэд верил мало во что: в свой ум, кулаки, мирну Элигу и Древних. Волшебные Колодцы в список не входили, а тем более – простой парень, способный вырыть Колодец.

Но в легких Рэда жила склизкая смерть, заставляя его думать вот о чем. Если не верить в шёнбрун, то впереди лишь один конец: Рэд ослабеет и сдохнет прямо в яме, с лопатой в руке. Неверие не дает ничего, кроме чувства безнадеги. А если поверить – хоть как ни глупо, но если! – тогда получится, что у него есть шанс сотворить чудо и выйти на свободу. Хотя бы денек насладиться вольной жизнью и славно умереть, заслужив место в легендах. Пускай не в каталийских легендах, а чертовых дангарских – но все-таки!

Неверие – умно, но бесполезно. Вера – наивна и смешна, но помогает выжить.

Если б можно было выбрать произвольно, как выбираешь в трактире вино, Рэд бы давно предпочел веру. Но ее же не закажешь по желанию, вот в чем закавыка! Чтобы выбрать веру во что-нибудь – нужно уже в глубине души хоть чуточку, да верить. И вот обратно вопрос: верю или нет?!

Яма росла фут за футом, ярд за ярдом. Рэд все не находил ответа.

Тем временем кое-что изменилось. Слухи про того, кто подслушивал песни и похищал письмо, достигли ушей Йориксена. Фишмайстер приставил пару солдат к землянке Рэда, а другую – к поляне, где каталиец работал. Солдаты не стерегли Рэда, а оберегали от лишних глаз. Он мог свободно покидать и землянку, и поляну. Но если кто другой, кроме Якки, пробовал приблизиться – солдаты вскидывали фузеи и командовали:

– Хальт! Кайн айнлас!

Любой прохожий – даже вольный – тут же убирался с глаз долой.

Наблюдая за солдатами, Рэд сделал открытие: они – тоже рабы. Даже в большей степени, чем он сам: у них есть и камень на шее, и клеймо на руке. Притом они носят оружие! Ничто не мешает взводу солдат сговориться, заколоть офицера и уйти вооруженными. С фузеями да с запасом пороху им не страшны ни волки, ни погоня. Зачем же оставаться в рабстве?

От любопытства Рэд стал приглашать служивых к себе в землянку – погреться, выпить чаю и поговорить. Вдвоем покинуть пост они боялись, а по очереди – могли. Одного звали Тео, а второго – так, что при всем старании Рэд не запомнил имя. У него, у второго, глаза были навыкате, и Рэд прозвал его Жабьим Глазом.

– Объясните мне: почему вы не убежите? – спрашивал каталиец.

Тео даже не пытался понять вопрос, только терся спиной о печку, попивал чаек и приговаривал:

– Данке шён, филен данк! – благодарил, стало быть.

А вот Жабий Глаз старался поддержать разговор: лопотал по-дангарски и показывал пальцем на разные предметы. Но был у него дар от бога: показывать непонятно. Скажем, кивнет он на Рэда, ткнет себе в грудь, а потом пососет палец. Что это значит – краб разберет!

– Хочешь спросить, почему я сам не убегу? – угадывал Рэд. – Да потому, что подыхаю от болячки. Во-первых, сил моих не хватит – три дня бежать по снегу. Во-вторых, и толку мало: через месяц одинаково помру. Но ты, Жабий Глаз, молодой и здоровый. Почему не возьмешь Тео, и вдвоем не двинете? На пару, с оружием, со свежими силами – все шансы будут!

Жабий Глаз гладил фигурку девушки, которую подарил Якка. Не факт, что это был ответ. Может, и так гладил, для удовольствия. Но Рэд пытался трактовать:

– У тебя есть любимая, да? Будет стыдиться за тебя, что сбежал? А ты ей скажи: глупость! Для раба сбежать на волю – не стыд, а гордость! Когда у человека отнимают свободу, его первый долг перед собой и богами – свободу вернуть. Всякое там: служить кайзеру, защищать державу, проявлять отвагу – это хорошо по доброй воле. А если насильно – то сразу костью в горле! Ну, у меня так. Не знаю, как у тебя.

Жабий Глаз показывал Рэду свою фузею. То ли в качестве реплики, то ли просто: погляди, как здорово начищена! Рэд отвечал:

– Хорошее ружье, говоришь? Дерьмо у тебя, а не ружье. Гладкоствольное, да с кремнем – в Каталии таких уже не делают. Или ты не про ружье, а в целом про службу? Дескать, хорошо тебе: на цуштанд не ходишь, яму не копаешь, даже стрелять не приходится, покуда все рабы – смирные овечки. Ну, может, лично тебе и хорошо… Но скажи другое: воюют у вас – тоже рабы?! На фронте служивые – такие же камни? Они-то почему терпят?! За что идут под пули? За ту страну, которая их же упекла в рабство? Убей – не пойму!..

Жабий Глаз не мог ответить внятно, и вопрос продолжал мучить Рэда. Но меньше, чем другой вопрос: смогу я выкопать шёнбрун – или не смогу?

Однажды на рассвете проведать Рэда пришел не писаренок, а сам Фритьоф Йориксен. Принес с собой толстую книгу учета, записал глубину колодца, число спетых песен, число приступов кашля у Рэда – все, как полагается. Проверил солдат на часах: не спят ли, черти? Черти не спали, а доложили, что ночью происшествий не было, и никто не предпринимал попыток подслушать. На самом деле, кто их знает, что они доложили, но фишмайстер остался доволен. Сказал солдатам:

– Зер гут!

И Рэду тоже:

– Зер гут, каталиетц!

Рэд спросил:

– Как ты считаешь, фишмайстер: нужно мне верить во все это дерьмо?

Йориксен был умен, этого никак не отнять. Каталийских слов он не понял, но все же угадал, о чем думает Рэд.

– Йа, натюрлих! Верю и надеюсь на ты!

– Ты-то веришь, это я понял. А мне как быть: верить или нет? С верой – очень уж глупо, а без нее – слишком тоскливо. Так ведь и подохну, ничего хорошего не сделав.

Фишмайстер заглянул в книгу учета и показал на пальцах малое число – дескать, не так часто ты и кашляешь. Рэд кивнул:

– Да, последними днями мне чуток полегче. Может, протяну еще месяцок. Но толку от этого, если не верить ни во что хорошее! Я бы поверил, но как это сделать? Вот ты, Йориксен, как умудрился поверить в меня?

На сей раз рыбак внятного ответа не дал. Но сам вид его – увлеченный, жизнерадостный – прибавил Рэду надежды.

С того дня Йориксен приходил каждое утро, а писаренок больше не появлялся. Фишмайстер настолько верил в каталийца, что не ленился вставать перед рассветом!

А сам Рэд все еще не знал: верить – или нет?..

Однажды вместе с Йориксеном пришел барон Ландау. С начальственным видом осмотрел поляну, прочел записи в книге, заглянул в яму. Велел Рэду петь, чуток послушал, скривился, велел заткнуть рот. Рэд давно не видел этого надменного гада – да и век бы его не видеть. Сам Ландау тоже не горел желанием лицезреть раба. Но к затее Йориксена он, похоже, испытал интерес. Задал вопрос – Йориксен ответил. Еще вопрос – еще ответ. Третий вопрос – и снова ответ без запинки. Ландау, кажется, хотел поймать подчиненного на глупости или нерадивости. Йориксен не дал повода для придирок и тем озадачил начальство.

Тогда Ландау спросил Рэда. Верней, он обратился к Йориксену, даже не глядя на раба, а фишмайстер перевел как смог:

– Каталиетц, барон Ландау спросить: ты верить шёнбрун?

Рэд и сам хотел бы знать: верить или нет? Но коль спросил надменный гад, ответить нужно дерзко и с насмешкой:

– Натюрлих, верю! Ихь бин каталиетц!

Ландау процедил через губу:

– Дас унзин.

Потом ушел, полный презрения и к Рэду, и к его делу.

Однако любопытная деталь: именно барон Ландау заставил Рэда поверить в успех. И вот как это получилось.

* * *

Долгое время Рэд избегал походов в церковь. Первый визит туда оставил по себе не лучшие впечатления. Когда стал жить один, никто уже не заставлял его переться в храм. Весь поселок собирался на богослужение – а Рэд преспокойно спал у печки.

Но вот наступил день, когда ему захотелось посетить церковь. Утром он возвращался с работы, а дангарцы топали на богослужение. И неожиданно для себя Рэд пошел вслед за ними.

Как и прежде, камни собрались в центре зала, а вольные стояли под стенами. Священник с ободранной рукой и его рабы-подмастерья шествовали вокруг зала, кланялись иконам, нараспев читали молитвы, после каждой строфы вступался хор… А Рэд рассматривал одну фреску, ради которой и пришел сюда.

Бог-Сеятель копал Колодец. Не простой колодец, а шёнбрун: златое сияние из ямы показывало, что это он и есть. Сеятель, как и всегда, был в крестьянском платье: лапти, холщовые штаны, простая рубаха со шнуровкой на груди. Рэд одет потеплее, но ведь и зима сейчас, а на фреске – жара. Лопата у Сеятеля была самая обычная, как у Рэда, и кирка лежала рядом – вдруг попадется твердый ком. Никто не помогал Сеятелю. Зайцы и камни толпились вокруг, птицы кружили в небе, но все только глядели, не вмешиваясь в дело. Точно так же и Рэд копает один – ну, Якка высыпает землю из ведер, но это ж не в счет. Или в счет? Может, и этого нельзя?..

Чепуха. Конечно, можно. Сеятель-то на фреске только начал копать яму! Когда зароется на четыре ярда, как Рэд, – не будет же он сам вылезать наверх с каждым ведром! Ясное дело, кликнет на помощь орлов – вон их сколько кружит в небе. Была б еще одна фреска на эту тему – там бы все изобразили.

Другой вопрос: поет ли Сеятель? Вроде, нет. У зайцев уши опущены, а не торчком – значит, им нечего слушать. И рот у Сеятеля закрыт, лишь блаженная улыбка на губах. Тогда, может, Йориксен ошибся – петь не нужно?

А, бездна! Снова ты, Рэд, чепуху городишь. Не в пении дело, а в твоей сущности. Йориксен допытался, кто ты есть, и все устроил согласно твоей натуре. А у Сеятеля, поди, сущность совсем другая. Он же не каталиец, ему не песни и девиц подавай, а всяких камней да орлов. Все это присутствует на фреске. Еще он – блаженный и больно заботливый. В память о нем принято, чтоб вольные кормили рабов, приговаривая: «Забочусь о тебе». Ну, он и на фреске такой: улыбается, на камней смотрит нежно, как мамка. А вокруг поднимается пшеница. Вот ею-то он их и накормит, когда закончит с шёнбруном.

Тогда что, выходит, фишмайстер прав? Сеятель копал согласно своей сути – и все получилось. Значит, и у меня получится? Ну, если не считать одной закавыки: Сеятель – дангарский бог. Ясное дело, боги создали волшебные Колодцы! Не смертные же!

Но постой-ка, Рэд, дружище… С каких это пор Сеятель – бог?. Видно, от жизни в Дангаре у тебя ум за разум закатился. Всякий знает: море и сушу создали владыки бездны! Сперва море, чтобы жить самим, а потом сушу, чтобы шумных людишек отселить от себя. Сеятель не может быть богом: он ничего особого не создал, только засеял какое-то поле и накормил всех вокруг. Правда, оживил камней – сотворил волшебство. Значит, был он колдуном или чародеем, но не богом. Если он сумел, то почему бы мне…

– Зорге ум дихь! – раздалось вокруг, и Рэду пришлось отвлечься от фрески.

Молитва окончилась, теперь вольные ходили с плошками в руках и пихали рабам в рот пшеничную кашу. Рэд вздохнул поглубже. Был он тенью, но все же человеком слова, и верил, что договор нужно соблюдать, даже если тот не записан на бумаге. В первый раз он не знал, куда шел, и кормили его против воли – считай, насиловали. А теперь-то Рэд понимал, какова цена визита в храм, и все ж пошел добровольно, ради фрески. Значит, придется расплатиться.

Он открыл рот, и проходящий мимо сержант охраны бросил туда комок каши.

– Зорге ум дихь.

Рэд проглотил и перевел дух. Что ж, терпимо. Быстро и почти не противно…

А за сержантом шел барон фон Ландау. Даже теперь, в храме, его губы кривились. Ландау не скрывал презрения к рабам. Рэд столкнулся с ним лицом к лицу и в первый миг не сумел открыть рот. Во второй тоже, и в третий. Барон уже протянул руку, а Рэд еще сжимал зубы. И кривился от омерзения – возможно, так же, как Ландау.

Потом Рэд напрягся и разинул пасть. Но долгое ожидание барон воспринял как плевок в лицо. Грязный раб оказал дворянину… снисхождение?! Ландау развернулся на каблуках и ушел, не покормив каталийца.

Следующим приблизился сокол, и Рэд подставил открытый рот. Сокол приподнял брови и стал с интересом изучать Рэда. Явно пытался понять: что изменилось? С каких это пор каталиец так послушен? Какое событие на него повлияло?

Рэд окрысился:

– Да решайся уже: зорге или не зорге! Что мне, весь день с раскрытым клювом стоять?

Сокол усмехнулся и сунул ложку в рот Рэду.

– Зорге ум дихь.

Каталиец стал нарочито жевать, надувая щеки: мол, все отстаньте от меня, рот занят, ничего не могу поделать. И вдруг ощутил на себе взгляд.

Шагах в десяти Ландау кормил бригадира. Бригадир с набитым ртом что-то нашептывал барону. Оба глядели на Рэда.

У выхода из храма его встретили два солдата.

– Хальт! Варте ауф дем фишмайстер!

Рэд понял последнее слово и решил подождать: видимо, Йориксен хочет поговорить с ним. Но подошел другой мастер-рыбак. Барон фон Ландау бросил солдатам сухой приказ и зашагал куда-то. Вояки толкнули Рэда: следуй за ним. Рэд пошел, солдаты дышали ему в спину.

Чего хочет Ландау? Проучить? Если так, то маловато стражи взял. Этих двоих Рэд поколотит почти без труда. Разве что они его сразу пристрелят… Но это вряд ли: кто ж тогда выроет шёнбрун!

Однако Ландау шел не к поселку, а в сторону, в лес. Становилось тревожно. Вспомнилось, как властно, надменно говорил барон с Йориксеном. Вспомнилось и то, что Йориксен младше барона лет на пятнадцать. Ландау приехал недавно, но главный тут – именно он. Велит расстрелять – солдаты подчинятся. Но за что расстрелять-то? Пасть вовремя не открыл?!

– Тьфу, крабья чушь! – хохотнул Рэд вслух, чтоб покуражиться.

Барон Ландау обернулся и задал вопрос. Возможно, такой: «С чего ржешь, каталиец? Что ты нашел смешного?» От его тона Рэду стало не по себе. Барон говорил как человек, знавший нечто совсем не веселое. По меньшей мере, не веселое – для Рэда.

– Ну, я… – начал каталиец.

Ландау не стал слушать ответ. Не потому, что не понимал каталийского. Просто ответ раба его не интересовал.

Спустя минуту они вышли на поляну. Там высились три кучи земли и зияли три дырки в земле. Ландау подошел к первой и ткнул пальцем вниз. Каталиец посмотрел туда.

Это была заготовка колодца. На дне стоял бывший сосед Рэда – Тот Без Ногтей. Стоял на четвереньках. И рыл землю голыми руками.

У него имелась лопата – лежала тут же, рядом. Но раб не применял ее, а по-собачьи ковырял землю. Работал он только левой рукой. Правая была в таком состоянии, что годилась лишь для опоры: три пальца на ней распухли, как сосиски, и имели темно-багровый цвет. Зараза проникла в кровь, пальцы гнили. Это лечится только одним способом: отрезать целую кисть.

– Владыки бездны… – выронил Рэд.

Ландау переместился к другой яме и кликнул его. Рэд заглянул туда. Незнакомый ему раб жрал сырую землю. Да, он тоже копал колодец – но с каждой лопаты брал щепоть грунта и бросал в рот. Всего щепоть – но с каждой лопаты. Яма имела ярдов пять глубины. Этот раб ел землю уже пару недель. Его лицо напоминало сплошной отек, со лба ручьями стекал пот. На глазах у Рэда камень скрючился и стал блевать черной массой.

Ландау перешел к третьей яме. С замиранием сердца Рэд заглянул и туда. Там работал Борода Лопатой, он всего-навсего дергал волоски из бороды и клал по одному в каждую лопату. Это было облегчение. С таким цуштандом можно жить.

Но после первой поляны Ландау повел Рэда на вторую. И на третью. И на четвертую. И на пятую. И на…

По всему лесу вокруг селения были раскиданы такие поляны. На каждой имелось по нескольку ям. В каждой яме копошилось существо, пугающе похожее на человека. Кто-то копал ложкой, кто-то стоял на коленях и молился, кто-то плевал на землю. Кто-то колол себя шилом и капал кровью в каждую лопату. Кто-то охаживал себя по спине плетью...

После третьей поляны Рэда мутило, после пятой трясло. По приказу барона солдаты примкнули штыки и держали ружья на изготовку. Каталиец будет смотреть – либо будет заколот. Но Рэд и не сопротивлялся. Что-то в нем, некое злое мрачное упрямство, желало все досмотреть до конца.

Рэд увидел старика. Нельзя понять, как он ухитрился дожить до седин. Наверное, был куплен уже стариком – и сразу брошен в колодец. Старик работал вслепую: вместо глаз зияли пустые глазницы.

Рэд увидел парня, который копал бутылкой. Осколком разбитой бутылки, если сказать точнее. Когда-то давно, наверное, парень старался не порезаться. Сейчас, на седьмом ярде, дошел до тупого безразличия к боли. Стекляшка врезалась в руку, кожа висела лоскутками. Он копал.

Рэд увидел рыжего Шульца, своего бывшего соседа. Тот копал, голый ниже пояса. На одной ноге пальцев уже не было, на второй – гноились. Мужское естество Шульца напоминало синий прыщик между ног. Вряд ли Шульц станет отцом. И вряд ли когда-нибудь сходит по нужде без боли, и вряд ли домучается хотя бы до весны. Однако он продолжал копать!

Никто никому не помогал. Никто никому не сочувствовал. Каждый сам выползал наверх по земляным ступеням и вытаскивал каждое ведро земли. Даже если уже не мог ходить. Даже если колодец имел десять ярдов глубины, и ступени покрывал лед. На глазах Рэда камень упал с полдороги и расшиб голову. Утер кровь шапкой, сгреб землю обратно в ведро и снова полез наверх. На той же самой ступеньке опять поскользнулся и грохнулся вниз. Вытер голову, взял ведро, стал сгребать землю…

Рэд ждал момента, когда Ландау позлорадствует: «Смотри же, каталиец, как тебе повезло! Ты прим-аллен удачи в сравнении с этими беднягами! Смотри и бойся, я могу сделать такое же с тобой!» Но Ландау молча шел дальше и просто показывал колодцы. Ничто не менялось в его лице. Он не пытался напугать Рэда. Лишь информировал о том, как устроен мир, не питая на сей счет никаких эмоций.

Рэд увидел ямы, где работали женщины. Одна должны была плакать. Она рубила лопатой луковицы и прижимала к носу, но глаза уже настолько пересохли, что не давали ни слезинки. Она щипала себя и била по щекам, и дергала за волосы. От боли красный воспаленный глаз все-таки испускал слезу, девушка бережно брала ее пальцем и бросала на лопату.

Другая женщина была беременна. Судя по размеру живота, ребенок родится прямо в яме. Возможно, так и задумано.

Третья читала книгу. Смотрела в страницу, запоминала абзац, и, произнося его вслух, вонзала в землю лопату. Повезло. Слава Древним, вот так повезло!

Четвертая была мертва. Сидела в колодце почти голая, в одном исподнем, покрытая инеем. Рэд помнил из своего опыта: когда замерзаешь, тело сходит с ума, и кажется, будто тебе жарко. Засыпаешь в приятном тепле, чтобы уже не проснуться. Его тогда спас Якка, ее – никто. Увидев труп, Ландау просто двинулся дальше. Покойницей займутся те, кому следует.

Слыша из ямы женский стон или плач, Рэд умолял Древних: только бы не Грета! Хотя сам уже знал: Греты здесь не будет. Румяные щеки, упругая грудь, блестящая коса. Грета слишком здорова для той, кто копает. Она спаслась, откупившись другим делом. Все эти несчастные в ямах ненавидят ее ровно так же, как бригадир и Шульц, и Борода Лопатой ненавидят его, каталийца. Двое счастливцев в целом селении: он и Грета.

Колодцы не закончились. Рэду казалось, они не кончатся никогда. Но солнце начало клониться к закату, и приближалась его смена. После долгих часов молчания, он обратился к Ландау:

– Герр барон…

Движением брови фишмайстер выразил легкий интерес. Не лишне узнать, что каталиец понял из его урока.

– Ихь должен арбайт, – сказал Рэд, указав на заходящее солнце. – Ихь хабе цущтанд.

Вот теперь Ландау задал единственный вопрос, который заранее для этого случая перевел на каталийский:

– Ты верить, что сможешь?

Это был выстрел в упор.

Рэд и раньше понимал, что кое-кто из дангарцев тоже пробовал копать шёнбрун. Прежде чем поручить важное дело чужаку – сначала попытались свои, верно? Пяток данагрских камней вырыли по колодцу, и ничего не вышло. Ну, может, не пяток, а дюжина. Много ли нужно, чтобы убедиться в неудаче...

Но такого масштаба Рэд не мог даже вообразить!

Копание колодцев – не одна из многих каторжных работ. Это – единственная работа! Целый лагерь существует лишь затем, чтобы всеми возможными способами пытаться вырыть шёнбрун. Вся эта фабрика мучений – один громадный эксперимент. Здесь вырыли уже сотни, если не тысячи колодцев. И ни одного шёнбруна среди них! Ведь если б хоть один удался – рыбаки узнали бы рецепт и прекратили опыты.

А если так, каковы шансы Рэда? Один из тысячи? Или даже меньше? Это как метнуть четыре кости – и выбросить шестерки на всех сразу!

Ничтожность надежды должна была сокрушить Рэда. Видимо, на это и рассчитывал барон. Но странное дело: Рэд ощутил совершенно иное. Все вокруг копали – и он копал. Все были рабами – и он носит камень на шее. Никто не бежит – и он не смог убежать. Но между ним и этими зверьками в ямах точно есть отличие! Просто обязано быть, иначе невозможно! Если во что-то Рэд верит до самой глубины души, то именно в это: он – не таков, как все они!