Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 43 страниц)

– Я не замышляю преступления, сеньор, а предаюсь ностальгии. Ломик напомнил мне об очень романтичном свидании.

– Тогда другое дело. Если ваша дама предпочитает мужчин с прочным инструментом, могу предложить также разводной ключ.

Альваро взял ключ и цокнул языком:

– И правда, хорош... А скажите, неужели в Трес Молинос действительно не бывает краж?

– Вот уже два года как не было.

– Даже в то время, пока тут жили дангарцы?

Продавец покачал головой:

– Маэстро, не стоит судить плохо о чужеземцах лишь потому, что они выглядят иначе. Дангарцы были прекрасными людьми, вели себя вежливо и тихо, за все покупки платили сполна. Их старший – тот, что с клеймом на груди, – купил у меня много инструмента и не стал торговаться, а даже переплатил. Кстати, он хорошо говорил по-каталийски.

– Клеймо на груди? – удивился Альваро. – Я слыхал, рабам клеймят руки.

– Нет, я точно помню. Я ведь топил печку, было жарко. Он расстегнулся, и показались буквы вот здесь, пониже ключицы.

– Что же за буквы?

– Я не разобрал.

– А какой инструмент он приобрел?

Продавец скрестил руки на груди.

– Маэстро, я торгую вещественным товаром, а не сведениями.

– Позвольте, угадаю, – предложил Фернан. – Ножовки по дереву и металлу, молоток, железные хомуты, стальные прутья примерно вот такой длины, а также клинья, которые можно вбить в стену.

– Вы угадали, и мне это не по вкусу. Что за игру вы затеяли, сеньоры?

Фернан принялся что-то сочинять, дабы оправдать свой интерес к дангарцам, а Альваро поглядел в окно. Мимо как раз проходила пара влюбленных – видимо, тех самых, что всполошили агентов генерала. Парочка задержалась у окна и, подобно Альваро, посмотрелась в него, как в зеркало. Мужчина подкрутил роскошные матадорские усы, женщина поправила широкополую шляпку. Они нежно поцеловались и со счастливыми улыбками двинулись дальше. Альваро не смог узнать эту женщину – хотя видел ее прежде и много думал о ней, и даже оплакивал ее гибель.

– С меня хватит, – заявил продавец. – Вы шовинисты, сеньоры! Судите о людях лишь по их народности и черните дангарцев без никаких причин. Покупайте что желаете, но кончайте эти разговоры.

– Я возьму ломик, – сказал Альваро.

– А я фонарь, – Фернан схватил первое, что попалось под руку.

С новыми покупками друзья вышли на улицу.

– Зачем тебе лом?

– Я же не спрашиваю, зачем тебе фонарь.

– Могу ответить. Вдруг ты снова захочешь потащить меня в мрачнющее местечко, вроде вчерашнего. Тогда я хоть как-то...

И в этот миг раздался женский смех. Звонкий, хрустальный, игривый, как вода горного ручья. Никогда в жизни Альваро не слышал этого смеха – зато слышал его описание, и этого хватило! Он повернулся на звук, увидел пару влюбленных, удалявшихся по улице, и воскликнул:

– Изабель?..

Женщина обернулась, и смех угас. Глаза наполнились страхом и тоской, лицо побледнело... Вот теперь Альваро без колебаний узнал ее:

– Изабель эль Нинья!

Он быстро зашагал к ней, как был – с ломиком в руке и револьвером на поясе. Любовник доньи выхватил шпагу и преградил путь да Силве:

– Больше ни шагу, сеньор!

Альваро понял причину такой реакции и отшвырнул инструмент.

– Остыньте, я не причиню ей вреда. Но я обязан сказать! – Глядя поверх плеча любовника в лицо Изабель, он выкрикнул: – Вы поступили жестоко!

Донья попробовала огрызнуться:

– Маэстро, вам ли осуждать? За вами – слава обольстителя.

– Я говорю не об измене. Вы исчезли, не сказав мужу ни слова. Он думает, что вы погибли!

– И пускай.

– Пускай?! Я видел дона Карлоса. Он беспробудно пьет и умирает от горя. Пытался застрелиться у меня на глазах, пистолет дал осечку! Напишите ему, объяснитесь. Вы должны!

– Ничего она не должна, – отрезал любовник, заслоняя собою даму. – Знали бы вы, через что она прошла с этим тираном.

– Она любила его, а он – и теперь любит. Она его жена, в конце концов! Донья, напишите ему!

– Тогда он меня найдет, – пролепетала Изабель. – Я этого не сделаю.

Да Силва отчеканил:

– В таком случае, напишу я.

Изабель вздрогнула. Обошла защитника, подбежала к Альваро вплотную и заговорила тихо, но с пылом:

– Не смейте! Думаете, Карлос – жертва? Вы сильно ошибаетесь! Он сделал меня своим имуществом, вещью, запертой в сундуке. Запретил выходить одной, видеться с подругами, отправлять письма. О знакомых и родичах мужского пола не шло даже речи. Головорезы Карлоса постоянно следили за мной, не давая ступить и шагу. Даже в доме мне запрещалось делать что-либо – якобы, из заботы, чтобы не пострадала! О, ради Древних, вы же видели: Карлос не позволял мне даже самой налить чаю!

Альваро помнил этот эпизод и был тогда удивлен. Помнил и парадокс: как веселая девушка со звонким смехом превратилась в печальную страдалицу? Но все же не верил, что Изабель говорит правду.

– Вы преувеличиваете. Карлос любит вас. Будь он так ужасен, вы не пошли бы за него.

– Он всегда был собственником. Любил повторять: “Моя пташка не улетит из клетки” – и думал, это очень мило. Но поначалу он сдерживал себя, а в последний год – словно обезумел!

Важный смысл звоном колокольца отозвался в голове.

– Обезумел?! Не после того ли, как съездил к философу?

– Нет, нет... – Изабель отмахнулась. – Он остался в своем уме, не как мерганец. Но в том, что касалось меня, сделался деспотом. Наверное, дангарские рабы имели больше свободы, чем я. Помните зрелище в Колодце? Лоза обвивала цветок и душила насмерть... Такими стали мы с Карлосом! Колодец просто показал правду!

– Колодец... – повторил Альваро, и колокольчик в голове зазвенел еще громче. – Я как-то позабыл о нем...

– Маэстро, я лишилась всего: друзей, подруг, семьи, работы. Я была мастером искусства, как и вы, пока муж не запретил мне покидать темницу. У меня не осталось иной жизни, кроме той, которую по капле отпускал Карлос. Что бы вы делали на моем месте?

Но драма доньи Изабель уже не занимала да Силву. Колокольчики смысла зазвучали в унисон, и Альваро начал различать мелодию.

– Карлос вел себя так, будто ужасно боялся вас потерять? Как скряга над сундуком золота, верно?

– Да, и даже хуже!

– А началось это после его поездки к ван Хальму?

– Я очень мало знаю про ван Хальма – лишь то, что писали в газетах. Но, кажется, примерно тогда.

– Знакомо вам имя: Родриго да Вира?

– Штурман со шхуны мужа. Да, он рассказывал.

Альваро посмотрел ей в глаза.

– Желаете, чтобы я ничего не говорил Карлосу?

– Обещаю: я напишу сама. Когда буду готова.

– Услуга за услугу, донья. Я промолчу, а вы расскажете все о Родриго да Вире. Как он на самом деле погиб? В чем виноваты солантийские герои?

Бестиа

Как показать в тексте ход времени? Расхожее сравнение с песком в стеклянной колбе отражает быстротечность минут. Но что, если речь не о быстрых минутах, а напротив – об огромных, мучительно долгих промежутках?

Человеческое тело содержит десять пинт крови. При потере примерно половины из них наступает смерть, сердце останавливается, и кровотечение прекращается. Таким образом, только пять пинт крови могут покинуть тело через рану.

Из этих пяти одна пинта пропитает одежду, остальные четыре протекут на землю и просочатся в нее. Верхний фут грунтовой подстилки приобретет цвет ржавого железа. Всего один фут – длина штыка лопаты. Достаточно изъять землю на один штук в глубину – и не останется никаких следов крови.

А теперь вообразим, что таким способом следует выкопать колодец.

* * *

В густом лесу, около поселка под названием Дунквальд находилась яма. По центру ямы глубоко в землю был забит столб, а к столбу – прикован зверь. Солнце восходило и заходило. День становился короче, затем длиннее. Снегопад сменялся грозой, июньская жара – осенним листопадом. Где-то в Хофштадте раз за разом высыхала священная река, и люди праздновали божий месяц. Где-то в Лаэрте Великий Свиток прибавлял к своей длине рулон за рулоном. Сменялись годы – зверь оставался в яме.

Большую часть времени он проводил в полусне. Ел и спал, испражнялся и зарывал экскременты, бродил вокруг столба, обтирал тело снегом или омывался струями дождя – и ничто из этого не являлось жизнью. Движения были медленны и вялы, глаза – затянуты туманом. Огонь загорался в них лишь тогда, когда зверь убивал.

Иногда люди с ружьями приводили к яме человека со связанными руками. Человек в сутане читал молитву и сотворял знамение. Люди с ружьями развязывали руки осужденному – и сталкивали его в яму. Зверь расправлялся с ним.

Одни осужденные умоляли зверя, другие молились богу, третьи пробовали драться. Конец был одинаков. Никто не выстоял против зверя, и никто не получил пощады.

Смерть никогда не бывала быстрой: зверь хотел, чтобы сердце жертвы билось как можно дольше. Он отрубал лопатой кисти рук или вскрывал живот, откусывал нос или уши. Зверь не трогал крупные артерии: обильное кровотечение убивало слишком быстро. Зверь любил медленную смерть: она производила больше крови. Если зверь был настроен милостиво, он оглушал жертву ударом головой о столб, и лишь потом принимался кромсать тело.

Когда жертва испускала дух, а кровь прекращала течь из ран, зверь брался за лопату. Бережно, тщательно он изымал весь грунт, пропитавшийся багрянцем, и ссыпал в кадку. Труп он раздевал и оставлял себе уцелевшую одежду. Потом люди с ружьями спускали сверху два крюка. На один из них зверь вешал кадку с землей, другим цеплял мертвое тело. Солдаты поднимали то и другое. Труп отдавали похоронной команде, а землю в кадке проверяли, чтобы зверь не хитрил. Вся земля до последней унции должна быть пропитана кровью.

Далее, в награду за казнь, зверю давали вкусно поесть: жареного мяса с пивом или шнапсом. А затем огонь в нем угасал, и зверь впадал в спячку до нового убийства – на долгие недели или месяцы.

Первую казнь он исполнил на следующий день после того, как был прикован. Яма тогда была не ямой, а просто вмятиной в земле со вбитым по центру столбом. Видимо, когда-то кто-то копал здесь колодец. Видимо, его цуштанд требовал присутствия столба. Шёнбрун, конечно, не получился. Яму зарыли, не потрудившись выдернуть столб. А рыхлая земля просела от дождей, и вокруг столба образовалась впадина. В нее-то и поместили зверя, приковав железной цепью к столбу.

Цепной зверь рыскал по впадине кругами, когда к нему привели первую жертву. Сперва стали собираться камни: десять, двадцать, полсотни, сто... Собрались все, кто мог ходить – поскольку так им было приказано. Потом камни расступились, освободив проход, и конвоиры подвели к яме связанного человека. Следом за ними в центр вышел барон Ландау и объявил, что за чудовищные грехи на зверя наложен цуштанд небывалой жестокости: цуштанд, убивающий душу. Камни затрепетали от этих слов, а Ландау продолжил:

– Первой жертвой зверя станет этот человек. Он виновен в попытке разрушить шёнбрун и убить раба, принадлежащего гильдии. Если он сможет победить зверя, то останется жив. Если зверь победит, то использует кровь жертвы для своего цуштанда.

Конвоиры рассекли веревки и толкнули осужденного в яму. Зверь ненавидел барона Ландау. Возможно, он пощадил бы жертву на зло барону – если б жертвой был другой человек. Но осужденным оказался бригадир.

Вдох или два они глядели друг на друга, а потом бригадир бросился на зверя, сбил с ног ударом плеча и припечатал затылком о столб. Зверь обмяк, оглушенный. Бригадир встал коленом ему на грудь и принялся бить кулаками по звериной морде. Камни кричали: “Давай! Давай! Давай!” Бригадир обхватил руками шею зверя и стал душить. Но зверь еще был в сознании. Он согнул вдвое цепь, которой был прикован, и наотмашь хлестнул бригадира. Тот шатнулся, зверь скинул его с себя и хлестнул вновь. Теперь уже человек лежал, корчась от боли, а зверь сидел на нем и бил, бил, бил железом по лицу. Треснули челюсти, разлетелись зубы, расплющился нос – но зверь все больше входил в раж. Ударами цепи он вымещал свою ярость и ненависть, отчаянье и горе. Когда он остановился, бригадир был давно уже мертв. Жуткое месиво, покрывавшее переднюю часть головы, нельзя было более считать лицом.

Солдаты убрали труп. Зверь выбросил лопатой окровавленную землю – ее оказалось не так уж и много. Барон лично проверил и одобрил, затем позволил зрителям разойтись. В испуганном молчании камни побрели прочь.

С тех пор поселком Дунквальд овладел страх.

Люди частенько погибали в тех местах: от холода или хвори, от трудных цуштандов – но не от смертной казни. Камни не бунтовали и не убегали, камни были смирны и покорны. Даже прежде, до появления зверя, они редко совершали преступления. А уж теперь стали тише воды и ниже травы – ибо зверь привел их в ужас.

Раньше казни совершались в церкви, на алтарном камне. Приговор исполнял сам священник, говорил перед смертью: “Забочусь о тебе” – и пускал милосердную пулю в затылок. Никаких мучений не было, кровь несчастного доставалась священному камню, а душа улетала к Сеятелю. Теперь все стало иначе.

Зверь убивал медленно и жутко. Не в церкви, а на дне постыдной ямы, где сам же испражнялся. Что хуже всего, зверь наслаждался убийством! Казалось, он приносил жертвы каталийским чудовищам из бездны. Души тех, кого он убил, никогда не попадут к Сеятелю.

* * *

Каждый второй день зверя навещала Грета. Это не возбранялось.

Девушка приносила ему воды и мыла, теплого чаю, вкусной еды. При виде подарков на глазах зверя выступали слезы. Он говорил:

– Оставь меня, забудь. Я тебя подвел. Выберись отсюда!

Она и не думала его забывать. Казалось, именно теперь, когда он стал зверем, она полюбила особенно трепетно. Грета старалась отогреть его любовью, говорила: “Милый, родной”, – но зверю становилось лишь хуже. Она говорила: “Надейся и верь, все изменится к лучшему” – он рычал от досады. Она рассказывала все новости и слухи, чтобы развлечь его.

Она даже принесла доску и мел, и продолжила, как раньше, обучать его дангарскому языку. В каждый визит они проходили пять новых слов и составляли десять предложений. Когда зверю удавалось сказать правильно, нечто похожее на радость проступало в его глазах. Он все еще испытывал одно человеческое желание: познавать.

Грета несказанно обрадовалась, что смогла заинтересовать его. С помощью вновь изученных слов она стала рассказывать зверю о боге.

– Ты поступил очень плохо, когда убил солдат. Это неправильно, это тяжкий грех! Но Сеятель заботится обо всех нас. Он дал тебе новую жизнь, чтобы искупить грехи. Не думай, что бог на тебя злится. Наоборот: он верит, что ты сможешь исправиться, и лишь поэтому подвергает наказанию.

Слова о боге злили зверя. Девушка знала способ успокоить: как только гнев загорался в его глазах, она садилась на край ямы и целовала его. Спускаться вниз не разрешалось, но в первые годы яма была совсем не глубока. Грете стоило лишь сесть на край, а зверю – встать в полный рост, и их губы соприкасались.

Любовь и забота трогали зверя до глубины души. Он чувствовал себя слишком жалким, затравленным, униженным – именно зверем, а не человеком. То, что девушка по-прежнему любила его, казалось чудом едва ли не большим, чем создание шёнбруна. Он никогда не думал о ее мотивах, лишь благодарил Древних за то, что Грета – есть. Однако мы позволим себе заглянуть в душу девушки и разобраться в причинах столь сильной любви.

Прежде, до побега, Рэд восхищал Грету. Он был дерзок, отважен, решителен, легко бросал вызов кому угодно, хоть даже самому богу. Лихая неукротимая сила бурлила в нем. Это притягивало и возбуждало, но и пугало в то же время. Если Рэд так хорош, сможет ли Грета его удержать? Выбравшись на волю, он встретит множество свободных девушек. Выдержит ли она конкуренцию? В далекой Лаэрте Рэда ждет женщина, мать его сына. Что будет, если он встретится с нею?.. Такие мысли не давали покоя.

Не менее важна была вера. И мыслями, и поступками Рэд отрицал те идеалы, в которые верила Грета. Сеятель завещал людям смирение, кротость и заботу. Каталийский бандит презирал все это – но вдруг стал любимцем Сеятеля и смог вырыть шёнбрун. Не ошибается ли Грета в своих взглядах? Может, мир устроен совсем не так, как она думает? Скверные сомнения вторгались в ее душу, заставляя спорить то с Рэдом, то с самою собой.

Но затем любимый стал зверем – и все переменилось к лучшему. Он очутился на цепи и больше никуда не мог исчезнуть. Никакие каталийские красотки уже не угрожали чувствам Греты. Теперь Рэд полностью принадлежал ей.

Сеятель не дал Рэду сотворить чудо, а напротив, жестоко наказал за гордыню. Тот, кто бросил богу вызов, очутился в яме на цепи. Дерзости и наглости в нем заметно убавилось. Рэд больше не бунтовал против Сеятеля, а стал его инструментом: убивал тех, кто согрешил. Вера Греты получила мощнейшее подтверждение. Даже лучше: Сеятель дал ей возможность проявить свою веру. Ведь никто, кроме нее, не заботился о Рэде! Все страшились зверя, лишь она одна приходила к яме, чтобы воплотить главный принцип Сеятеля: «зорге ум дихь». Не Рэд, а именно Грета оказалась любимым ребенком бога! Вот почему чувство не убывало, а только крепло: это была любовь не только к Рэду, а и к богу, и к себе самой.

Однако Грета заблуждалась, полагая себя единственной заботливой натурой. Еще один человек заботился о звере, хотя и совершенно иным способом. Заглянем и в его душу.

Обер-фишмайстер Фридрих фон Ландау понял все о Рэде на поляне могильного камня. Едва въехав в круг света, каталиец схватил пистолет и выстрелил в барона. Не стал умолять или угрожать, не выразил удивления, даже не позлорадствовал, что застал врага врасплох, – сразу вскинул оружие и пальнул. Рэд был хищником, прирожденным убийцей. Ландау оценил это.

Хитрец Йориксен нагородил массу лжи, но в одном был совершенно прав: хороший цуштанд – тот, что соответствует натуре копателя. Но Йориксен не понял натуру Рэда. Девочки, песенки, каталийские ночи – все мишура. Этот камень не был ни бабником, ни певцом, ни даже каталийцем. В самой глубине, в фундаменте души Рэд был зверем.

С такими мыслями барон изменил наказание. Он планировал пригнать Рэда в Дунквальд, поставить на виду и сделать так, чтобы камень сам себя задушил. Но теперь Ландау нашел лучший путь: назначить Рэду цуштанд. Уникальный цуштанд, невиданный прежде, чудовищный по сути… но ведь и копатель – чудовище!

Очень скоро барон убедился в своей правоте. Рэд убивал с мастерством и сноровкой, а главное – с чувством. В день казни зверь буквально оживал. Как только начинала собираться толпа, он уже рыскал по яме с голодным нетерпением, крутил в руках цепь и лопату, предвкушал, как пустит их в ход. А после казни, едва угасала горячка боя, зверя накрывала печаль. Он напоминал пьяницу, который смотрит на дно опустевшей бутылки.

Будь Рэд человеком чести, он отказался бы исполнять казни. Мог бы просто опустить руки и позволить осужденному убить его самого. Барон Ландау на месте Рэда поступил бы именно так – ведь лучше умереть, чем жить в яме на цепи. Но зверь слишком любил свою жизнь и чужую кровь. Для зверя это было одно и то же: жить – равнялось убивать. Он жил и убивал.

В паузах между казнями зверю становилось худо. Он падал в апатию и тоску, целыми днями спал в грязи или рвал цепь и выл, как волк. Маялся простудой или желудком, бранился на чем свет стоит, бился головой о столб… Но в дни казни вся хворь исчезала, как дым. Зверь был бодр, силен и страшен. Он жил ради таких дней.

Именно в этом – хотя мало кто понимал ситуацию до такой глубины – и выражалась забота барона о звере. Ландау позволял ему быть собой, наполнял смыслом звериную жизнь! Беда лишь в том, что случай выпадал очень редко.

Обер-фишмайстер не был ни зверем, ни убийцей. Он не мог казнить невинных. В яму зверя попадали те, кто действительно провинился, – а таковых было очень мало. Камни – кроткие, смиренные люди; недаром именно они – любимцы Сеятеля. Ослушание, мелкая кража, драка сгоряча – вот и все преступления, на какие они способны. Ничто из этого не карается смертью. Крайне редко кто-нибудь пытался бежать или отказывался трудиться над цуштандом. Вот таких уже можно было отдать зверю, что барон и делал. Но за год страх перед зверем пронизал весь Дунквальд. Попытки бегства прекратились, копать не отказывался никто, каким бы тяжким ни был цуштанд. Ландау рапортовал магнусу гильдии рыбаков: «В Дунквальде достигнут идеальный порядок, все цуштанды исполняются с предельной аккуратностью». Но на душе у него скребли кошки: зверь подолгу оставался голоден и несчастен. Имелся риск, что подохнет от тоски.

Барон Ландау делал для зверя все, что мог. Он больше не велел камням смотреть на казни, даже напротив, давал выходной в этот день. Но несколько камней все равно приходили – а потом рассказывали остальным, и рассказы эти были страшнее самого зрелища. Облако ужаса продолжало висеть над поселком.

Барон договорился с властями окрестных городов и деревень. Теперь всех осужденных на смерть в радиусе сотни верст передавали зверю на расправу. Но людей в этих краях жило не так уж много, и большинство из них были законопослушны, как все честные дангарцы. Слишком редко зверю доставалась работа. Долгие месяцы он проводил в земляной яме, все глубже проваливаясь в тоску.

Ландау не мешал шлюшке обхаживать зверя. Он даже стал реже назначать Грету в качестве приза – чтобы она имела больше времени на заботу. Но барон прекрасно понимал: бабские нежности – слабая замена убийству. Без крови зверь не продержится долго.

Единственным надежным источником крови остались закупки рабов. Новые камни, только прибывшие в Дунквальд, еще не знали ни здешних порядков, ни грозной славы зверя. И смысла цуштандов они не понимали, потому трудились с большой неохотой, норовя сбежать. Весьма иронично: зверь чаще всего казнил именно таких строптивцев, каким прежде был сам. Он бы знал это, если б хоть раз удосужился поговорить с осужденным. Но, на памяти барона, такого не случалось.

А каждой весной, ровно раз в год, для обер-фишмайстера наступал решающий день. В Дунквальд приезжали армейские собиратели подати. Любой рабовладелец – даже гильдия рыбаков – обязан отдавать в имперское войско подушный налог: одного камня из каждой сотни. Фон Ландау сопровождал офицеров, пока они осматривали рабов и делали выбор. Каждую весну они заглядывали в яму и говорили:

– Ого! Этот выглядит сильным и свирепым. Наверное, хороший боец.

Вот тогда барону представлялся выбор. Он мог ответить: «Служу кайзеру! С радостью уступлю вам этого камня». И зверь бы исчез вместе со всеми проблемами. А потом, пожалуй, уехал бы и сам Ландау. При том идеальном порядке, какого он добился в Дунквальде, барон мог потребовать места получше.

Но странное дело: с каждым годом в день сбора подати обер-фишмайстер испытывал все большую тревогу. Зверь был его детищем, его проектом, объектом его заботы. Пусть вояки заберут кого угодно – но не зверя!

Тогда барон Ландау обращался к камню. Ровно раз в год, всегда одинаковыми словами:

– Каталиец, покажи грудь.

Зверь разводил рубаху, и офицеры поднимали брови:

– Ничего себе! Что он натворил?

– Пытался сбежать и убил одиннадцать солдат.

– Целых одиннадцать?!

– Да.

– Они что, спали?

– Они его конвоировали. Все при оружии. Итак, возьмете зверя?

Ландау знал ответ наперед. Принять на службу камня, готового убивать камней, – все равно, что поселить лиса в курятник.

Офицеры уходили, а Ландау еще минуту смотрел в яму и произносил два слова – существительное с артиклем:

– Ди бестиа.

По-дангарски это и значило: зверь.

* * *

Текло время, менялись люди. Одни умирали, других забирали в солдаты, третьи дряхлели, становились неспособны копать и перепродавались по дешевке. Гильдия закупала новых копателей. Все меньше оставалось тех, кто помнил Рэда человеком, а не зверем.

Лейтенант Вольф Кляйн посещал каждую казнь, с интересом наблюдая жуткое мастерство Рэда. Но как-то раз, под конец второго года, пришел к яме один и подал зверю стакан крепкого пойла. Зверь хлебнул и согрел душу, туман тоски слетел с глаз.

– Я уезжаю, – сказал коготь кайзера на сносном каталийском. – Фритьоф сдержал обещание и замолвил за меня словечко. Меня переводят в Хофштадт.

– Хорошо тебе, – сказал зверь, внимательно глядя на ногу Вольфа.

В то время яма была еще не глубока, зверь легко мог схватить его за лодыжку.

– Не я тебя загнал сюда, – сказал коготь. – Ты знаешь, кто это сделал.

– Но ты можешь меня забрать.

– Не могу. Ты – собственность гильдии и любимый зверь барона.

– Дай пистолет.

Коготь усмехнулся:

– Все еще не понял, да? Ты в Дангаре. Здесь правит порядок, а не хаос. Пока нельзя – ты не выберешься.

– Ты же тогда дал мне нож!

– Я дал тебе урок. Жаль, ты не усвоил.

Внезапно зверь бросился к Вольфу, но тот был настороже и вовремя отскочил.

– Прощай, каталиец. Если когда-то увидимся – мне будет любопытно, что из тебя вышло.

– Провались в бездну!

Якка пришел к яме дважды. Первый раз – в самом начале, после казни бригадира. Пришел сказать, что не одобряет поступок Рэда: убивать людей нельзя. Если Рэд считал Якку другом, то больше пускай не считает. Охотник вернул долг и рад, что больше ничем не связан с Рэдом.

А потом Якка пришел лишь три года спустя. К тому моменту зверь хорошо понимал дангарский.

– Рэда, я отсюда ухожу. Больше меня здесь не будет.

– Как – уходишь?..

– Я вольный человека. Могу уйти – вот и ухожу. Барона сильно злится, но я же не его человека.

– Куда ж ты пойдешь? Оленей стрелять?!

Якка погладил ружье:

– Может, и так. Посоветуюсь с Эйкхой, вместе решим.

– Но почему? С чего ты?..

– Скверно здесь стало, – охотник вздохнул и покачал головой. – Цуштанды пошли совсем плохие.

– Будто раньше было легче!

– Легче, да. Ты не знаешь, какие цуштанды теперь. И хорошо, что не знаешь.

– Как же так?! Якка, скажи мне: почему рабы все это терпят?! Если б восстали – барон бы костей не сосчитал! Я один уложил дюжину солдат!

Якка поморщился и дал ответ:

– Из-за тебя и терпят, Рэда. Все боятся зверя в яме.

– Но почему – меня?! Барон с ними все это делает! Барон их посылает на казнь!

– Барона наказывает только тех, кого надо наказать. А ты радуешься, когда убиваешь.

– Но я же... Послушай, все не так! Я не радуюсь, просто... живу! Я ж месяцами напролет сижу в могиле. И только в эти моменты... ну, я жив, когда дерусь, понимаешь?!

Якка протянул ему трубку, огниво и кисет с табаком.

– Оставь себе, Рэда. Не думай, что я на тебя злой. Но ты стал зверем. Из-за тебя и барона тут слишком холодно.

* * *

Пятый год в яме вышел особенно скверным. Казней выпало мало. Колодец достиг самой отвратной глубины в четыре ярда. До воды еще очень далеко, но солнца уже почти не видно, и до верху не дотянешься, чтобы поцеловать Грету. Кроме того, Рэд изучил все слова, которые знала она, и уроки дангарского исчерпались. Его накрыла небывалая прежде тоска.

Грета сразу ощутила беду и принялась помогать любимому. Она привела служителя церкви – того самого, который когда-то беседовал с Рэдом у фрески. Храмовник стал убеждать каталийца:

– Я хочу объяснить тебе, почему ты страдаешь. Надеюсь, от этого станет легче. Бог стучится в твое сердце, но ты его не принимаешь. Бог учит терпению и вере, но ты борешься с ним. Тебя гнетет не сама неволя, а уверенность, что должно быть по-другому. Ты думаешь, что судьба несправедливо горька, и ты заслуживаешь иной.

– Так и есть, – бросил Рэд.

– Но подумай: именно эта мысль и привела тебя сюда. Раз за разом ты отвергал то, что послал Сеятель. Пытался сбежать, дрался, убивал людей – и от этого лишь становилось хуже. Твоя жизнь подобна узлу, который затягивается от каждого рывка. Если научишься смирению и прекратишь рваться, этот узел ослабнет.

Рэд не имел сил, чтобы спорить. А храмовник продолжал:

– О каждом из нас Сеятель заботится, как о сыне. Его забота бывает горька – но такую же горечь чувствует дитя, наказанное отцом. Пойми, что наказание – часть заботы, и прими горькую микстуру с той же благодарностью, как принимаешь мед. Это трудный урок, хотя и простой для понимания. Нам, служителям бога, его преподают наглядно.

Храмовник закатал рукав и показал рабское клеймо в виде имени Сеятеля. Рэду пришлось встать и приглядеться, чтобы увидеть диковину: клеймо заживало! Причем не все одновременно, а буква за буквой. Первые буквы слова совсем пропали с кожи, средние остались в виде тонких силуэтов, лишь последние две все еще состояли из грубых жженных шрамов.

Храмовник объяснил:

– Такое клеймо ставят каждому камню, служащему церкви. После того, как оно сойдет с кожи, камень может стать полноправным священником. Но когда это случится – неизвестно наперед. У одних может заживать по букве в год, у других – по букве в три года, а у кого-то – вовсе не заживает. Но одно известно точно: если отчаяться, клеймо перестанет заживать. Лишь тот, кто имеет терпение и веру, сможет дождаться и получить сан.

Рэд сказал:

– Мне сан не нужен.

Храмовник ответил:

– Но ты носишь свое священное клеймо. Имей терпение и веру – лишь тогда Сеятель тебе поможет.

С тех пор раб в сутане часто приходил вместе с Гретой. На пару они уговаривали Рэда научиться терпеть.

Тем временем фон Ландау на несколько месяцев уехал в столицу. Магнус гильдии рыбаков пригласил его на аудиенцию и, по занятному совпадению, похвалил терпение и кротость барона. Для рыбаков младших рангов служба в Дунквальде должна длиться десять лет. Но столь знатный мастер, как Ландау, может ожидать особых привилегий. Если за целых пять лет службы барон не подал ни одного ходатайства о переводе, то кротость и смирение делают ему честь.

Ландау предпочел не понять намека. Ответил магнусу, что научная работа сильно его увлекла, и нет лучше места для экспериментов, чем Дунквальд. Магнус также спросил мнения Ландау о Йориксене, и барон не стал чернить хитреца. Он дал Фритьофу высокую оценку, тепло распрощался с магнусом и отправился в тюрьму. А затем в другую тюрьму, и в третью. На средства гильдии он приобрел десять преступников, приговоренных к смертной казни, и оплатил их конвоирование в Дунквальд. Возвращаясь из столицы, он посетил многих уездных дворян и сделал им любопытное предложение.

Следующие десять месяцев стали пиршеством для зверя. Ровно раз в месяц вельможи и богачи приезжали в Дунквальд, дабы увидеть бой и сделать ставки. Против зверя из ямы выставляли отъявленных бандитов, разбойников и головорезов. Каждая казнь превращалась в отчаянный поединок. Все силы, все мастерство требовалось зверю, чтобы уцелеть. Однажды бой продлился целый час. Рэд получил три колотых раны и к концу схватки не мог стоять на ногах. Он завалил противника, придавил к земле своим весом и задушил цепью. Потом барону Ландау пришлось спуститься в яму и забинтовать его раны – больше никто не рискнул подойти к зверю. Раны заживали целый месяц, Рэд едва успел выздороветь к следующему бою.