Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 43 страниц)

Майор озадачился. Он хорошо помнил досье поручика: Мари фон Дорт – орлица из гордого, но очень бедного рода. И не невеста она Дитриху, а полноценная жена.

– Вы путаете.

– Никак нет. При нем найдена бумага – нечто вроде брачного договора. Поручик помолвлен с княжной. Извольте взглянуть.

Документ лег на стол. Майор пробежал по диагонали, в глаза бросилось: “помолвка состоится не позднее”, “Ольха из рода Ленц”, “в качестве приданного выделен участок вокруг железнодорожной станции”... У Кляйна отвисла челюсть. Ай да поручик, ай да тихоня! За пару месяцев успел развестись с Мари, соблазнить княжну, задобрить князя и выбить приданное – да не какое-нибудь, а ту самую деревню с шёнбруном! И с таким-то ушлым ловкачом Отто хотел “посотрудничать”? Нет, сынок, многого же ты не знаешь о людях. Этого парня – только на фронт, под нарезные гаубицы!

Справившись с удивлением, майор осознал еще одну грань:

– Постойте, вы сказали: “разрешить прощание”. В каком это смысле?

– В смысле очного свидания.

– Разве князь не уехал в Хофштадт?

– С вокзала доложили: княжна Ольха нынче утром вернулась. Не исключено ее скорое появление здесь. Потому и задаюсь вопросом...

Майор хлопнул по столу.

– Значит, так. Никаких прощаний и прочих соплей. Скорейшим способом оформляйте отправку!

Но данный приказ опоздал, что стало ясно в ближайшие минуты. Дверь кабинета распахнулась, явив лицо дежурного:

– Тут две девицы... в самом решительном настрое...

Не дожидаясь позволения, названные барышни оттеснили дежурного и ворвались в кабинет. Одна из них, знатная олландка по виду, подбежала к столу, меча молнии из глаз.

– Судари, кто здесь главный?

Жандармский лейтенант глянул на Кляйна. Коготь кайзера сухо осведомился:

– Кто вы такая, сударыня? По какому праву врываетесь? Изложите дежурному свой вопрос и ждите очереди.

Девица стушевалась:

– Я Ольха Ленц, и я только хочу спросить...

Но тут в беседу встряла вторая – высокая белокурая орлица.

– Майор, вы прекрасно знаете, кто она и по какому делу. Вы незаконно схватили ее жениха. Требую отпустить!

– Вы требуете?.. Неужели?

Орлица хищно сощурила глаза.

– Ах да, я не представилась, как невежливо! Катрина фон Лурд, в девичестве – фон Эйринг.

Кляйн ничем не выдал тервоги, которую вызвали в нем обе фамилии.

– Поручик задержан за нарушение режима домашнего ареста. И останется в камере до тех...

Белокурая перебила его на полуслове:

– А по какому обвинению он был помещен под домашний арест? Извольте показать постановление. Это оно?

Деваха схватила со стола, прямо из-под его руки, брачный договор. Это было так неслыхано, что Кляйн опешил.

– Как вы смеете?!

– Нет, это помолвка... Что она делает у вас? Майор, извольте встать!

– Что?

Она рявкнула:

– Вы говорите с графиней. Встать немедленно!

Жандармский лейтенант схватился и вытянулся в струнку. Теперь уж и Кляйну не оставалось иного. Он встал как можно небрежнее, но все-таки встал.

– Откуда у вас брачный договор?

– Изъят при обыске.

– Какого черта?! Это оружие, это улика? Нет? Тогда какие основания для изъятия?!

Кляйн не успел сочинить ответ, а белокурая уже атаковала снова:

– Постановление об аресте. Где оно?

– У вас нет полномочий...

– Чушь собачья! Его просто не существует. Дитрих задержан противозаконно!

– Повторяю: у вас нет полномочий. Я дам ответ тем, кто имеет право спрашивать.

Кляйн попытался овладеть ситуацией, но белокурая лишь фыркнула в ответ и швырнула на стол две визитных карточки.

– Граф Людвиг фон Лурд, товарищ министра. Маркграф фон Эйринг. Желаете отчитаться перед кем-либо из них? Могу это устроить!

Майор сделал вид, что изучает карточки, а по правде взял время подумать. Положение стало опасным. Те тонкие нити связей, которые он успел протянуть в Шлиссель, не шли ни в какое сравнение с буйными парослями, что пустили при дворе фон Эйринги и фон Лурды. Соперничать с этими людьми в открытую он не мог никак. Имелась возможность вставить им пару палок в колеса – например, послать запрос: успел ли фон Дорт развестись с Мари, или процесс еще не завершен. Но что это даст? Только досадную задержку. Если граф фон Лурд хочет свадьбы поручика с княжной, то свадьба рано или поздно состоится, этому уже не помешать. А задержка только разозлит графа, и Кляйн получит влиятельного недруга.

Он опустил голову:

– Приношу извинения, графиня. Видимо, я допустил ошибку.

– Это заметно.

– Лишь служебное рвение было тому причиной. Я переусердствовал.

– Понимаю, но не прощаю. Вперед.

Кляйн попытался изобразить недоумение, но даже не успел измениться в лице. Осмелевшая княжна Ольха толкнула его в сторону двери и крикнула на ухо:

– В камеру, тюремщик! Выпусти моего жениха!

Поручик фон Дорт пытался спать на узкой деревянной лавке, сцепив руки в замок на груди, чтобы не падали. Когда лязгнула дверь, он сразу вскочил и с ужасом уставился на майора. Но потом увидел барышень, разинул рот, покраснел. Княжна Ольха с разбегу бросилась ему на шею.

– Милый мой! Как же ты измучился!..

Пара принялась обниматься, не оставляя никаких сомнений в их взаимных чувствах.

Катрина фон Лурд бросила майору:

– Такие как вы – позор империи!

Он изобразил что-то вроде стыда, пока напряженно размышлял. Барышни знают о шёнбруне или нет? Если знают, то все кончено. Прекрасный план взлетел на воздух. Нужно срочно послать вестового к Фритьофу, чтобы тот убирался из деревни. Коли поймают за рыбалкой в чужом шёнбруне – суда не миновать... Однако еще остается надежда. Если князь с княжной знают о шёнбруне на своей земле и эту самую землю отписывают поручику, то хитрющий проныра получает слишком много: и княжну, и покровительство фон Лурдов, и землю, и Колодец. Выглядит как больно неравная сделка. Вот если вычеркнуть шёнбрун из уравнения, тогда более-менее сойдется: поручику – малый клок земли со сгоревшим селом; но и сам-то он – не велика птица. Как бы проверить: знают они или нет?

Разомкнув объятия, княжна и фон Дорт направились к выходу. Кляйн задержал его:

– Поручик, позвольте принести извинения. Был неправ в отношении вас. Простите за эту коллизию.

– Амм... ничего... – выдавил Дитрих.

– Ваши спутники дожидаются вас в заглавном месте. Если желаете, предоставлю карету.

Кляйн слушал Дитриха, а глазами зорко следил за Катриной. Она – харизматичка, у этого племени есть одна слабость: не умеют скрывать эмоции. Коли всем уже всё известно, то Дитрих замнется: “Амм... нуу...”, а Катрина фыркнет: “Сами доскачем, сколько тут ехать”.

Но Катрина даже не обернулась, а поручик сказал:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

И побледнел своею шенячьей рожицей. Прекрасно он понял, о каком месте речь, и что Кляйну известно про это место. А вот барышни не знали, хитрюга обманул даже их.

– Всего доброго, поручик, – сказал майор, расплываясь в ухмылке.

Трое вышли из жандармской управы: торжествующая графиня, сконфуженные молодожены. Вольфганг фон Кляйн смотрел им вслед и думал: плывет черепаха, на ней лежит змея...

Тысяча проклятий

Если вы, сеньор, когда-либо испытаете потребность оказаться в скучнейшем захолустье, мы можем предложить быстрый способ. Сядьте вечером в поезд Лаэрта – Селеза, поспите ночь в купе, выпейте утренний кофе и в восьмом часу утра, не доехав сотни миль до Селезы, выйдите на станции Трес Молинос. Ручаемся: столь качественной глуши в такой легкой транспортной доступности от столицы не найти больше нигде. Вы будете восхищены!

Трес Молинос – это крохотный городок, приютившийся в ущелье. Все триста двадцать его обитателей знают друг друга в лицо и здороваются по традиции позапрошлого века – раскланиваясь и называя встречного по имени:

– Сеньор Огастес.

– Сеньорита Аллия.

Никто в Трес Молинос никуда не торопится – невозможно спешить куда-либо в городишке, который и ровным-то шагом пройдешь насквозь за семь минут. Новости из внешнего мира здесь ценятся подобно вину – за долгий срок выдержки. Считаются достойными обсуждения события как минимум месячной давности. Свежие газеты ежедневно приходят с поездами, но никто не принимает их всерьез. Сегодня напечатают одно, завтра другое… Вот если о чем-то написали полгода назад и до сих пор не опровергли – это, похоже, действительно случилось.

Жители Трес Молинос знают три стороны света: «возле храма», «наверху» и «там». Храм Древних Владык лежит в миле к югу от городка. Некогда великая святыня, объект паломничества и поклонения, он был закрыт вскоре после Первого Судьи. Тогда прекратилось и развитие всей округи, оставив Трес Молинос застывшим островком посреди потока времени. «Наверху» – то бишь, на плато выше ущелья – стоит поместье древних феодалов. Давно брошенное исконными владельцами, оно перешло в другие руки, потом в третьи, четвертые, пятые. Сейчас, в виду нездоровья очередного хозяина, поместье пустует. Ну, а «там» – это все остальные места, такие как Лаэрта, Брега, Ортияр и проч. Их взаимное расположение здесь не волнует никого.

При этом Трес Молинос – отнюдь не село. Посреди улицы вы не наткнетесь на стаю коз, не будете схвачены за ляжку цепной псиной, старуха из-за плетеного забора не проводит вас таким взглядом, будто вы – Исмаир Завоеватель. Ничего подобного! Трес Молинос – самый настоящий город со всеми его признаками. Тут есть ратуша с часами – единственными во всем городе, больше не требуется. Есть водопровод. Три ветряка, подарившие городку название, не мелют пшеницу (да и нет ее в рисовой Селезии), а закачивают воду в цистерну водонапорной башни. Есть и гостиница, завлекающая гостей города не полностью лживой вывеской: «Комфортные номера!» А между гостиницей и железнодорожной станцией находятся две таверны: «Завтраки в коробках» и «Святой торреро». Первая продает угощения пассажирам проходящих поездов; вторая принимает тех немногих, кто почему-либо остался в Трес Молинос.

Тем утром за столиком «Святого торреро» с тарелками омлета и кружками кофе сидели знакомые вам друзья: Альваро да Силва и Фернан Герейра. Фернан регулярно потирал красные глаза, поскольку полночи изучал дневники генерала. Альваро был бодр и весел – ведь всю дорогу проспал, как младенец.

– Дружище Фернан, ты должен понять: жизнь человека искусства полна тревог и волнений. Моя душа трудится за десятерых, моя психика переживает чувства сразу всех моих героев. Крепкий сон необходим мне как спасение от чудовищной нервной усталости.

– Ага… – пробурчал Герейра, ковыряя пальцем глаз. – А я, значит, сиди и читай дневники. Отдувайся за богатых бездельников, вроде тебя. Ну, конечно: на то и эсфера Обслуги…

– Ты не был одинок в своем труде! Я тоже изучил дневник.

– Один! А всего их – тринадцать!

– Я почерпнул из него весьма ценные сведения.

– Какие же?

– Что остальные двенадцать можно и не читать.

– Тысяча чертей! Почему ты мне не сказал?!

– Я не был уверен в своем выводе. Ведь меня так сильно клонило в сон…

Перешучиваясь и переругиваясь, друзья обменялись информацией из дневников и составили общую картину.

Генерал Габриэль Дезерей был давно и искренне влюблен в имперскую военную машину. Он не писал этого напрямую, но возможно ли так пристально интересоваться чем-либо – и не полюбить предмет своего интереса?

Дезерей знал о любимой все. Состав и количество дивизий, имена и заслуги командующих, хитроумную систему чинов. Знал силу дангарской артиллерии (многочисленность) и ее слабость (разнобой калибров). Знал, чем штабс-капитан отличается от обер-лейтенанта, а нашивка с соколом – от нашивки с ястребом. Знал, почему гусарам рекомендовано с гордостью носить усы, а кирасирам – строго запрещается. Знал даже глупые казусы, вроде спора о том, чем лучше начищать стволы фузей – песком или кирпичной крошкой?

И, разумеется, Дезерей тщательнейшим образом изучил последнюю – Олландскую – кампанию. Личной жизни генерала, успехам его детей и здоровью жены посвящалась едва ли десятая часть дневника за прошлый год, остальные девять – войне в Олландии. Дезерей отметил малую подвижность дангарских армий, которая лишь усугублялась проблемами со снабжением. Зато стойкость и бесстрашие пехоты приводили его в трепет. Дезерей предоставил олландцам две гаубицы новой системы с запасом снарядов и получил полигон для испытаний в боевых условиях. Он составил портреты полководцев противника: вклеил в дневник вырезки из газет и добавил свой анализ. Фельдмаршала Райнигера он считал многоопытным трусом, генерала от инфантерии Бройенштоффа – недалеким служакой, Курцлебена – мясником. Хотя именно Курцлебен взял столицу Олландии (в дневнике приводился детальный план осады), но самым одаренным полководцем Дезерей называл не его, а более молодого Хофмайера. Последний умел мыслить неординарно и совершать неожиданные маневры. В рамках имперской армии это – редкое качество…

Словом, дневники генерала были кладезем знаний для исследователей Дангара. Но в них не имелось ни строчки того, что искали друзья. То есть, буквально: ни строчки!

Дезерей прекрасно знал героев солантийской экспедиции. Их имена нередко попадались в старых дневниках, было ясно, что они поддерживают общение. Но в последний год – особо интересующий друзей – все имена героев пропали со страниц. Дезерей упоминал свое пониженное давление – но не визит к доктору Хуанесу. Писал о нехватке солдат и необходимости мобилизации – но не о Фатиме-аллен, на которую возлагал надежды. Казалось, он намеренно избегал упоминания своих бывших соратников.

А что же сама Солантийская экспедиция? Уж о таком историческом событии он не мог не написать. Однако – мог! Первый дневник начинался спустя год после Соланты. И кое-какие высказыванья в нем позволяли допустить: на самом деле, этот дневник – второй. Первую тетрадь, в коей и было описание экспедиции, Дезерей просто не отправил да Силве.

– Итак, что получается? – подвел итог писатель. – Долгое время генерал не стеснялся своих друзей-героев. Но сравнительно недавно – этак под конец Олландской войны – он принял решение больше не писать о них. Виделся, по меньшей мере, с Фатимой и Хуанесом, но ни разу не упомянул их имен. Кроме того, он спрятал первый дневник с изложением событий на Соланте. О чем это говорит?

– Мне бы еще кофейку…

– Дезерей начал темнить. Видимо, узнал нечто порочное о героях экспедиции и стал помалкивать о связях с ними. Но заметь: долгое время он не темнил, а начал лишь недавно! Какой вывод?

Фернан зевнул и потер глаз. Альваро ответил сам себе:

– Думаю, дело вот в чем. Сперва Дезерей видел экспедицию только в благородном свете. А потом вскрылись факты, изменившие его восприятие. Другие герои в чем-то напортачили, и год назад генерал узнал про это. Положим, раньше он не знал про связь Фатимы с Родриго да Вирой, и про ребенка, отданного шлюхе. Потом всплыло – и генералу стало противно.

– Да, возможно, – сказал Фернан, присосавшись к новой кружке кофе.

– Это ты сквозь сон говоришь, или подумав?

– Я подумал еще ночью, пока читал. И вот в чем беда, друг мой: мы же не уверены, что Фатима спала с да Вирой. Ты сам говорил: все они лгут, а Фатима – пуще всех. Подтвержденный ребенок у нее один – Беатрис. О втором сведений не нашлось. Твоя гипотеза хороша, но это – гипотеза, не более.

– Хуанес много болтал, – напомнил писатель. – Это заявил надежный источник: в стельку пьяный эль Нинья.

– Положим, болтал. Но о романе ли? Может, он наболтал что-то другое? Может, просто ляпнул слово не вовремя, и солантийцы их заметили? Ты же помнишь, как там все было: ночью, тайком, подошли к берегу, залезли по стенам форта, скрутили стражу… И вот, в самый тайный момент, Хуанес говорит: «Ой, комар укусил!» Часовые услышали – и к оружию. Случилась драка, да Вира погиб.

– Странно как-то… Зачем судовому врачу идти на вылазку?

– Ладно. А может, сами же герои убили да Виру?! Хуанес сказал эль Нинье, например: «Этот парень метит в капитаны. Хочет поднять бунт против тебя». И в пылу драки Карлос прирезал да Виру, а свалил на вражеских часовых.

– Да Виру не зарезали, а подорвали. Дон Карлос – не кретин, чтобы кидать гранату при тайной вылазке.

– Про эту гранату сказала Фатима. Могла и соврать.

– Могла. Но Карлос все равно не убивал да Виру. Во-первых, он поклялся, и я ему верю.

– Пф!..

– Во-вторых, да Вира был штурманом. Вокруг Соланты – очень опасные воды, куча рифов и скрытых течений. Штурман, способный провести там корабль, – человек редкой ценности. Без него вся экспедиция не состоялась бы. Прикончить его – а как потом обратно выплывать?

– Хм… Ну, тогда не знаю…

Друзья сделали перерыв в умственной работе и огляделись по сторонам. В таверне, кроме них, сидела дюжина человек: пара агентов генерала, притаившихся в дальнем углу, и десяток местных обитателей. Местные наблюдали за Альваро с явным интересом. Что это за маэстро с забинтованной правой рукой? Как же он, спрашивается, пишет? Никак, левша?..

Да Силва сказал тихо:

– Лучше продолжим обсуждения в гостинице. Тут слишком много ушей.

– Согласен, – кивнул Фернан. – Но я, наконец, пробудился ото сна и жажду действий. Может быть, займемся главным делом – поиском дома безумного философа?

Альваро усмехнулся:

– О, нет ничего проще! Знаешь, за что я больше всего люблю нашу родину? За свободу предпринимательства. Какая бы услуга ни понадобилась – будь уверен: кто-нибудь ее предоставляет.

После этой преамбулы Альваро встал из-за стола, взмахнул шляпой и громко произнес:

– Доброго дня, уважаемые сеньоры и сеньориты! Мы с другом хотим побывать на экскурсии в доме философа Лиесса ван Хальма. Платим двадцать эскудо. Кто-нибудь сможет нам помочь?

Все присутствующие дружно подняли руки.

– Э… простите, сеньоры: нам требуется лишь один провожатый. Максимум, два.

Среди местных состоялась короткая дискуссия. Довольно быстро все сошлись на мнении, что лучший знаток Дома Наверху среди присутствующих – это Хавьер Салам по прозвищу Чего-Нибудь Нужно. Он водил экскурсии в Дом Наверху с того самого дня, как две заезжие скучающие дамы в ответ на его вопрос: “Не нужно ли чего-нибудь?” – сказали: “Увидеть бы что-то жутенькое...” А сеньора Маркес, хозяйка крохотной кофейни, имела честь быть второй по компетенции.

Друзья окончили завтрак, влили в Фернана остатки кофе и вышли на улицу в сопровождении пары гидов.

– Вот моя бричка, – сказал Хавьер Салам. – Раньше я часто ездил в Дом Наверху – узнать, не нужно ли чего-нибудь. Туда можно и пешком дойти, но замучаешься. Бричкой будет удобнее.

Никто не стал спорить. Гости и гиды погрузились в экипаж, и тут сеньора Маркес спросила:

– Хавьер, как лучше: сперва наверх или ко мне?

– Наверх, знамо. Они же сами просили. Может, им чего-нибудь нужно наверху.

– А предупредить?

– Так ведь день. И мы по ленточке.

Сеньора Маркес приняла этот загадочный аргумент, и экипаж тронулся с места.

Дабы гости не скучали, Хавьер начал свой рассказ еще в пути.

– Мерганец прибыл сюда в позапрошлом году. Он очень хорошо говорил по-нашему, значит, и раньше жил в Каталии, только не в Трес Молинос. А тут приехал к нам и сказал: «Я приобрел ужасный дом для своих научных исследований». Мы ответили: «Ничего ужасного не знаем, Трес Молинос – прекрасный город. А если вы о Доме Наверху, то он вон там, наверху». Ну, мерганец и поселился.

– Дом в то время пустовал, – ввернула сеньора Маркес. – Я вам позже опишу, по какой причине.

– Собственно, когда въехал философ, дом тоже остался почти что пустым. Поместье большое, а мерганец привез только пару слуг. Он пользовался лишь половиной здания, вторую заколотил, чтобы не отапливать.

– Отапливать?.. – удивился Альваро.

– Знамо, нужно. Здесь горы, сеньор, а поместье – еще выше. Прохладно бывает, особенно зимой. Там порою даже снег лежит.

Фернан вознес хвалу своей благодетельнице-жене, открыл багаж и извлек две шерстяных куртки – для себя и Альваро.

– Святая женщина, – прокомментировал писатель, одеваясь.

– Так вот, сеньоры, слушайте дальше. Долгое время мерганец жил отшельником. Может, раз в месяц куда-нибудь ездил, а гостей вообще не принимал. Исследовал там, знамо, всякую философию и писал книжку. Черновики давал слуге, тот спускался на станцию и отправлял их поездом, а заодно покупал пропитание. Ну, и я заезжал к нему наверх – узнать, не нужно ли чего-нибудь. Если бывало нужно, я привозил. Всякое там: чернила, фонари, веревки, ведра – все, что для философии требовалось. Так вот и жили, пока однажды…

Порыв холодного ветра заставил друзей поежиться. Бричка уже выбралась из ущелья и поднималась по склону, продуваемому со всех сторон.

– Однажды мы заметили, что у мерганца наметилась беда с головой. Сперва он отослал слуг. Вышли они с котомками на станцию, сели в экспресс – и больше их не видели. Я съездил спросить: не нужно ли чего-нибудь? Он: «Привези зеркала». Да-да, зеркала! Ну, я привез, он уплатил и дал мне пачку писем: «Отправь». Он и раньше отправлял письма, но изредка, не так, чтобы сразу пачкой. А потом прошла неделька, и появились гости.

Впереди, на плоской вершине горы, показалось поместье. Когда-то это был гордый замок, опоясанный стенами, но годы и ветра, и чередования мороза со зноем не пошли ему на пользу. Защитная стена растрескалась и местами обвалилась, камень забрали на ремонт главного здания. Уже не укрепления окружали особняк, а гребенка гнилых неровных каменных зубьев.

– В тот день приехала целая толпа: несколько важных донов, а с ними – слуги да охрана. Был фабрикант с таким лицом, что ух. Был знатный корсар с головорезами. Был сеньор с седыми висками, одетый в штатское, но с военным браслетом. Одни приехали поездом, другие – паровыми повозками.

– Еще дама под вуалью, – вставила Маркес.

– Ну, вот, собрались они все в гостинице. Мы думаем: что за наплыв? Наверное, это культисты-староверы, хотят в храме какой-то свой ритуал провести. Я спросил: не нужно ли чего-нибудь – крови, костей, щупалец морской твари? Они отвечают: нет, мы в гости к Лиессу ван Хальму. Ну, я поехал показать дорогу, они за мной на своих тарахтелках. Прибыли, вошли в поместье. Философ впустил только пятерых, а все охранники остались во дворе. Но, скажу вам, даже пятеро – это много по его мерке. Столько гостей за раз у него никогда не бывало. Провели они там несколько часов, а потом среди ночи разъехались. Даже поезда ждать не стали: все упаковались в тарахтелки, подвезли друг друга. А на следующий день философ отпустил слуг и остался совсем один. Вот тогда-то все и приключилось.

От ворот замка не осталось ничего, бричка проехала в дыру между двух обломков стены. Глазу открылось главное здание: уродливая замшелая громадина, залатанная в местах трещин, подкрепленная контрфорсами – явно в целях ремонта, а не по задумке зодчего. Левое крыло стояло слепым, окна наглухо заколочены досками. На трубе, из которой давным-давно не поднималось дыма, сидел черный ворон.

– Тогда стоял мороз, – сказала Маркес. – Хавьер сильно заболел.

– Верно, я слег с инфлюенцией. Недели три не вставал из койки. Может, мерганцу и надо было что-то, но я не ездил. А как очухался, вышел посидеть в «Святого тореро» – с людьми поговорить, новости узнать. Хорошо там было: чай с кадрисом, огонь в очаге… И вот, в обед слышим «чух-чух»: кто-то прется на тарахтелке. Выглянули – видим: тот самый фабрикант с большим лицом, что раньше приезжал. Он не остановился, прокатил мимо – и прямо наверх. А час спустя – обратно вниз, причем быстро, аж свистит. Задержался на станции, набрал угля, воды – и в дорогу. Умчал. А я пошел спать и выздоравливать. Утром проснулся уже бодрым, ну, и решил: поеду к ван Хальму, узнаю, не нужно ли чего-нибудь. Только выкатил наверх – как снова: «чух-чух». Подкатывает к поместью эта самая тарахтелка, только теперь там кроме фабриканта с шофером – еще врач… А теперь, господа, прошу в дом. Вы сами увидите то, что открылось перед нами.

Сойдя с брички, гости двинулись к правому крылу здания. У него имелся свой отдельный вход – мрачная дверь, окованная позеленелой бронзой. Хавьер пошарил в трещине стены и вытащил ключ, с помощью коего отпер. Дверь издала мучительный скрежет. Ветер ворвался в недра, не то со свистом, не то с воем.

– Жить в таком месте… – Фернан передернул плечами.

– Он изучал философию ужаса. По-моему, лучшего места не найти.

– Внимание, сеньоры, важное правило, – предупредил Хавьер. – Никогда не заступайте за эти ленты.

Теперь друзья заметили две красные полоски, протянутые через холл и вверх по лестнице. Они ограничивали узкую дорожку, по которой надлежало пройти.

– А иначе заблудимся? Кажется, дом не так велик.

– Позже объясню, – пообещала Маркес и сама двинулась первой по дорожке между лент.

Гиды и гости поднялись в зал второго этажа. Сквозь пыльные окна с трудом пробивался свет. Паркет вспучился от сырости, богатая лепнина потолка густо заросла паутиной, драпировка стен выцвела, бархатные сиденья стульев позеленели от плесени. В углу торчал до дрожи неуместный, белый с золотыми вензелями клавесин. Видимо, когда-то зал предназначался для танцев. Сейчас тут едва ли захочется станцевать что-либо еще, кроме пляски висельника в петле.

Фернан поежился от холода и, судя по лицу, принялся сочинять предлог для бегства. Альваро, напротив, наполнился вдохновением. Здесь царила полная гармония между формой и сутью, декорациями и сюжетным действием. Это гниющее поместье идеально подходило для того, чтобы в нем свихнуться и отгрызть себе руку!

Красная лента вела из зала в коридор, откуда имелись две двери – влево и вправо. Хавьер подвел гостей к левой двери.

– Здесь был кабинет мерганца. Можете зайти и осмотреть: тут все осталось в том же виде, как в последний день.

Они вошли. Фернан охнул.

Посреди кабинета стоял стол с книгами, кипой бумаг, писчими приборами и связкой ключей. Все это густо покрывала пыль, но вовсе не она заставила Герейру содрогнуться. На стенах висели портреты – не благородных идальго в доспехах, не пафосных дам, затянутых в корсеты, и даже не самого ван Хальма. С портретов глядели владыки бездны во всем своем жутком великолепии. Ай-Хинар скалил черные клыки, Крушитель Кораблей извивался исполинскими кольцами, Мать-и-Отец раздвигал створки, выпуская в мир новорожденное склизкое чудовище.

– Работать в такой обстановке! Не диво, что он свихнулся… – выдохнул Фернан.

– О чем и речь, – согласился Хавьер.

– Я пока промолчу, – сказала сеньора Маркес.

Альваро осмотрел бумаги на столе. То были черновики «Философии ужаса», которую ван Хальму не суждено было окончить. Они обрывались на той же главе, что и изданная книга. Судя по слою пыли, к ним давно никто не прикасался. Имелось и несколько черновиков писем, но ни одно не было адресовано Фатиме либо доктору Хуанесу. Ведя с ними переписку, ван Хальм постарался уничтожить следы.

– Теперь прошу в спальню, сеньоры. Там все и произошло.

Уже сама дверь этой спальни навевала оторопь. В прочном дверном полотне было пропилено оконце, подобающее тюремным камерам. Петли и ручку покрывала ржавчина, от замочной скважины вниз тянулся темный потек. Альваро потрогал его пальцем и успокоил Фернана:

– Это не кровь, а только масло. Замок неаккуратно смазали.

– Сквозь это окошко, сеньоры, можно заглянуть в спальню. Это и сделал фабрикант, когда приехал днем. Он увидел такое, что решил немедленно помчаться за доктором. Представьте себе: вон в том углу, на сорванной шторе сидел мерганец и обгладывал собственную руку!

Альваро посмотрел в оконце и представил. Первой мыслью было не мчать аж в Лаэрту за докторишкой, а немедленно войти и перевязать раны бедолаги. Видимо, дон Мадуро испугался так, что лишился трезвости рассудка… Либо имел веские причины не входить без свидетелей. Следующим утром он привел Хуанеса и местного Хавьера...

Гид толкнул дверь. Она открылась до жути тихо, наведя на мысль о приведениях. В спальне оказались кровать и тумба, кресло и столик, рукомойник с полотенцем, шторы на окне. По сравнению с остальным зданием, она была вполне пригодна для жизни.

– Смотри и ищи, – шепнул да Силва Фернану.

– Что искать?

– Все необычное!

Альваро медленно двинулся по комнате, настраивая глаз. Что здесь не так? Ван Хальм прожил тут почти два года, а свихнулся в последний месяц. Что изменилось?

Кровать. Мягкая, удобная и смердящая. На простынях – пятна мочи. Это, конечно, не причина безумия, а следствие.

Стены. Драпировка в мелкий цветочек. Где-то Альваро читал рассказ про убийцу, который запускал в комнату жертвы змею через отверстие в стене. Нет, никаких отверстий, стены как стены.

Тумба. Несколько книг с отгрызенными корешками. Бедняга от голода жевал переплеты. О чем книги? Все – о философии. Без ужасов, классические теории от корифеев науки.

Кресло. Возле него пахнет особенно скверно. Почему?.. В углу – куча засохших экскрементов.

– Он поставил кресло поближе, чтобы нюхать?..

– Нет. Задвинул кучу креслом, чтоб не видеть, а к запаху уже привык.

Это действие не лишено рассудка. Значит, он свихнулся не сразу, как очутился взаперти, а лишь погодя.

Что еще? Рукомойник, мыло, стакан, полотенце. Альваро открыл кран – вода потекла. Ясно, почему ван Хальм не помер от жажды. Полотенце – в кровавых пятнах. Штора сорвана с карниза и тоже испачкана кровью. Логично: он пытался перевязать раны.

За шторой – окно. Забрано решеткой из толстых прутьев.

– Хавьер, а на остальных окнах тоже есть такие? Я не заметил.

– Их и нет. Только здесь.

Друзья осмотрели решетку. В отличие от остальных металлических изделий в здании, прутья были совершенно чисты от ржавчины.

– Любопытно…

Альваро перешел к двери. Провел пальцем по срезу окошка – на пальце остались крупицы стружки.

– Недавно прорезали отдушину в двери и установили решетку. Эта спальня превратилась в темницу.

Хавьер улыбнулся:

– Многие так говорят! Но я всем отвечаю одно: дверь была открыта. То есть, закрыта, но не заперта. Мы просто повернули ручку и вошли.

Альваро тоже взялся за ручку. Повернул – язычок скрылся в дверном полотне. Повернул обратно – язычок выдвинулся. Все исправно…

Писатель осмотрел замок. Он был из тех, которые просто фиксируют язычок и не позволяют ручке повернуться. Не самый подходящий замок для тюремной камеры, но все же – замок.

– А ключ торчал в скважине? Внутри или снаружи?

– Лежал на столе в кабинете, как и сейчас.

– Хавьер, вы не видели, кто его туда положил? Не фабрикант ли случайно?

– Маэстро, на связке ключей уже тогда был слой пыли. Я не знаю, кто его положил, но явно – задолго до нашего прихода.

– И дверь открылась так же просто, как сейчас?

– Точно так.

– А когда она открылась, ван Хальм схватился и побежал?

Гид понизил голос:

– Маэстро, то было одно из самых страшных зрелищ в моей жизни. Не раны на руке – этим меня не проймешь. Но то, как изменилось его лицо… Будто весь ужас бездны навалился на мерганца в одну минуту – в ту самую, когда мы появились! Если бы вместо нас вошли скелеты в обрывках плоти – он и тогда не испугался бы больше. А потом он заорал безумным голосом, оттолкнул нас и помчался в подвал. Когда мы пришли туда, он сидел в кромешной темноте и давился заплесневелым сыром…