Текст книги "Следы на воде (СИ)"

Автор книги: Роман Суржиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 43 страниц)

Но магия толпы очаровала Альваро. Большую часть жизни писатель живет затворником: трудится в уединении, важнейшее дело обсуждает только с самим собой. Пара друзей, тройка приятелей, редактор да бывшая любовница – вот и весь круг общения. А тут огромная масса людей – вдохновленных, горящих общей целью и общим чувством. Диковинное явление! Можно даже назвать это творчеством: они собрались вместе, чтобы творить историю! Альваро захотел быть причастным к чуду.

– Смотрите, вот и пути! Все уже началось!

Рост позволял да Силве взглянуть поверх голов толпы. Дорога, по которой двигалось шествие, пересекала железнодорожные рельсы. Передовой отряд рабочих строил баррикаду – прямо поперек колеи! На пути паровоза выростала куча бревен и камней. В нее воткнули желтый флаг на длинном древке – чтобы машинист издали увидел преграду. Еще один флаг поставили дальше по рельсам, как предупреждение. Рабочие всерьез решили перекрыть движение поездов!

С другой стороны колеи к баррикаде подходили отряды теней и заводских охранников. Очевидно, те самые, что на днях разогнали демонстрацию, с теми же самыми дубинками в руках. Они носили шлемы и черные маски, у многих висели ружья за плечами. Они явились, чтобы снова разогнать шествие, да только на сей раз это было непросто. Теней с охранниками набралось от силы несколько сотен, а обреро – уже пара тысяч, и прибывали все новые. Люди растекались вдоль железной дороги: по одну сторону путей наши, по другую – наемники донов. Лицом к лицу: одни с молотками в руках и лентами в петлицах, другие – с ружьями, да с масками на мордах.

– Будут стрелять? – спрашивали в толпе. Им отвечали:

– Черта с два! Тут серая земля, стрелять запрещено! А в драке мы им покажем!

Противников разделяли рельсы, загороженные баррикадой. Почетные места на баррикаде и вокруг нее достались тем, кто пришел первыми. Затем толпа стала растекаться вдоль рельсов. Чем позже пришли люди – тем дальше от баррикады очутились. Альваро, Фернан и Люсиль оказались в сотне ярдов и не могли слышать голосов. Зато, встав на шпалы и вытянув шеи, они видели происходящее.

Командиры бандитов выдвинулись к баррикаде. Уверенности в них не ощущалось, было их мало, и стояли они внизу. Рабочие смеялись на ними с вершины баррикады, потрясая молотками: убирайтесь, пока целы! Бандиты попытались сказать. Их оборвали свистом и очень ясными жестами указали дорогу. Кто-то из наших швырнул камень на сторону врага. Оттуда не рискнули ответить.

Фернан сказал да Силве:

– Как большинство животных, доны-фабриканты подлежат дрессировке. За плохое поведение нужно наказывать, за хорошее – поощрять. Результат не замедлит появиться.

– Вот только вы наказываете железнодорожников, а не фабрикантов...

– Друг мой, ты не знаешь главного! По этому пути прийдет состав из Бреги с партией паровых станков для дона Бальбоа. Пока дон не выслушает нас, станки до Лаэрты не доедут!

Раздался пронзительный свисток: с севера приближался поезд. Один из обреро побежал ему навстречу с флагом в руке. Машинист дал новый свисток, еще громче первого: “Уйди с дороги, идиот!” Обреро твердо встал на путях и взмахнул флагом крест-накрест: “Стой, пути нет”. Тогда машинист заметил баррикаду и рванул стоп-кран. Колеса издали душераздирающий визг. Металл заскрежетал по металлу, состав пошел юзом, не в силах остановиться. Сигнальщик-обреро отскочил с пути. Локомотив прополз еще изрядное расстояние и замер – в какой-то паре шагов от Альваро. Железное чудовище изрыгало струи пара, над раскаленным его брюхом дрожало знойное марево, огромный железный скребок на морде покрывала не то ржавчина, не то кровь. Между паровозом и баррикадой оставалась сотня ярдов пути. Рельсы, как линия фронта, отделяли строй наших от строя врагов.

Машинист высунулся из кабины, забористо выругался в усы, но больше ничего не предпринял. Все застыло в напряженном ожидании: поезд, обреро, бандиты. Наши выдвинули свой ультиматум. Теперь ответ за донами.

По ту сторону рельс началась возня: кто-то куда-то убежал рысцой, кто-то с кем-то перешептывался. Строго напротив да Силвы стоял громила внушительного роста, чуток перекошенный – правое плечо выше левого. На нем была маска, как и на всех бандитах. Сквозь дырки для глаз он пялился на писателя.

– Почему бы не открыть лицо, сеньор? Неужели вы чего-то стыдитесь? – насмешливо спросил Альваро.

Тот процедил брань сквозь зубы.

Бандитский лидер поднялся на рельсы и прошел вдоль пути, выкрикивая:

– Разойдитесь, или будет хуже! Остановку поездов никто не потерпит! Исчезните, пока не поздно!

В ответ – свист, хохот и ругань.

– Сам иди в бездну! Будем говорить только с доном!

На сторону врага подошел новый отряд. Раздалось фырканье коней и скрип колес, на ту сторону рельс подъехали какие-то телеги. А на стороне наших все собирались и собирались люди. Им никак не хватало места в просвете от паровоза до баррикады. Люди становились в пять, семь, десять рядов, напирали друг на друга, выглядывали между голов. Альваро стоял в первой шеренге и чувствовал людскую мощь за спиной.

– Почему вы в масках?! – крикнул он противникам. – Откройте лица!

Другие повторили:

– Верно! Покажите морды! Маски долой!

Строй противника пошевелился, переминаясь с ноги на ногу. Никто из бандитов масок не снял.

– Мы знаем, что вы прячете: страх! Боитесь нас, куры!

Обреро засвистели, потрясая молотками. Враги невольно подались назад от рельс. Наши сделали шаг вперед, Альваро и Фернан очутились почти на колее, Оса и Люсиль – за их спинами.

Альваро видел: бандиты напуганы, но готовы к драке. Страх ожесточил их. Они набычились, покрепче сжали дубины, пошире расставили ноги. Если свалка начнется – будет очень жарко. Хорошо бы дон Бальбоа явился и решил дело миром! Для обеих сторон – хорошо.

И тут за спиной Альваро люди зашевелились. Кто-то протискивался сквозь толпу в сторону баррикады, басовито крича:

– Расступись! Мор идет!

Да Силва обернулся и заметил этого самого Мора. Сложно не заметить: то был высоченный парень, на голову выше Альваро, и к тому же – с металлической рукой! Не почудилось ли?.. Нет, правда! Всю рука здоровяка, от плеча до кисти, состояла из трубок и шестерней. При движениях она посвистывала, испуская струйки пара из плечевого сустава. Железной клешней здоровяк раздвигал людей со своего пути:

– Раздвинься! Мор идет!..

Впрочем, насилия не требовалось: обреро сами охотно уступали ему дорогу.

– Мор здесь! – радостным хором воскликнули Фернан, Люсиль и Оса.

– Кто это такой? – спросил Альваро, но не успел получить ответа.

Люди потеснились с пути Мора. Один толкнул другого, другой – третьего, а третий врезался в спину Фернана. Друг шатнулся вперед, споткнулся о рельсу и полетел через пути – прямо в гущу масочных. Согнувшись в падении, он ударился головой в живот бандита. Тот, недолго думая, опустил дубинку на хребет Фернана. Герейра крякнул и упал на землю. Бандит принялся пинать его ногами.

– Наших бьют! – заорали обреро и кинулись в атаку.

Лавина людей с молотками в руках хлынула через пути и обрушилась на черных масок.

– Наших бьют! – выкрикнул Альваро, выхватывая револьвер.

Конечно, он и не думал стрелять. Перехватив оружие за ствол, прыгнул на бандита, который избивал Фернана, и огрел по голове рукоятью. Шлем смягчил удар. Бандит отступил, затряс головой. А его сосед – тот громила с перекошенными плечами – ударил Альваро прикладом ружья. Писатель успел вскинуть руку для защиты. Локоть прострелило болью, левая рука повисла, словно плеть. Но револьвер-то он держал в правой! Да Силва со всего размаху впечатал рукоять в лицо бандита. Хрустнуло, кровь брызнула из носа. Громила взвыл, но устоял на ногах и снова нанес удар. Приклад попал в живот да Силве, выбив дух и заставив согнуться. Но в этот миг другие обреро налетели на бандита. Удары посыпались с разных сторон, громила стал отступать, отчаянно отмахиваясь прикладом.

Другие маски тоже пятились. Обреро лупили их молотками, ключами, ногами, кулаками. Бандиты корчились и вскрикивали от боли, но пока еще держали строй. Ударами прикладов отшвыривали от себя обреро, но волна тут же накатывала снова. Рабочие атаковали, кто как мог. Один, низкорослый, пригнулся и бил врага снизу, по коленям. Другой не имел оружия, но изловчился, поймал за приклад вражеское ружье и вырвал из рук. Третий, боясь подлезть под удар, швырнул в голову бандита молотком...

Маски отступали от путей, желтые ленты напирали с азартными криками. Лежащий Фернан оказался прямо под ногами у рабочих – того и гляди, затопчут! Альваро кинулся на помощь, встал над другом лицом к потоку:

– Остор-ррожно, человек лежит!

Обреро налетали на него, чуть не сшибая с ног. Альваро увидел женщину – кряжистую и крепкую, словно мясник. Она тоже стояла посреди лавины и кричала:

– Прекратите, олухи! Отбой! Конец смены!..

Рядом с нею возник железнорукий здоровяк, выкрикнул басом во всю силу легких:

– Кончайте драку! Мор говорит!..

Альваро попытался поднять Фернана, но сразу получил толчок в спину и сам чуть не упал. Дотянулся до Мора, дернул за живую руку:

– Мор, помоги поднять!..

Тот глянул вниз, увидал лежащего. Протянул железную клешню и вскинул Фернана в воздух – легко, словно кошку. Герейра встрепенулся:

– Ой! Что?..

Мор опустил его на ноги, рука с шипением выплюнула пар.

– Стоишь, дружок?

– Нет… – взвизгнул Фернан и попробовал упасть.

Альваро подхватил его и поволок к укрытию – то бишь, к паровозу. Громадный двойной локомотив стоял скалой посреди бури схватки. За ним можно было спрятаться.

Тем временем люди фабрикантов терпели поражение. Многие уже валялись на земле, другиееле стояли на ногах. Вот-вот остатки строя рухнут, и тогда им не позавидуешь.

– Хватит драться! Надо говорит! – кричал Мор, но никто его не слышал в пылу боя.

И тут в тылу бандитов прозвучала хлесткая команда. Маски расступились, открыв две бреши в своем строе. Обреро хлынули туда – и замерли, будто врезались в стену.

Там стояли две пушки! Пушка и еще одна.

А над фитилями уже повисли факела стрелков.

– Нет, быть не может! Это же серая...

– Плиии!

Грянуло громом. Брызнул дымный огонь из стволов.

Альваро в ужасе закрыл глаза. Когда затих отзвук залпа, он услышал вопли, визги, топот ног. Услышал крик канонира:

– Зарр-ряжжай!

Он не смел разжать веки и взглянуть. Залп картечью по людям, в упор! Мясной фарш. Костная мука.

– Очнись! – крикнул ему в ухо Фернан. – Надо зайти за поезд!

Альваро открыл глаза. Смотря только под ноги, на рельсы и шпалы, дотащился до паровоза. В безопасности за огромным чугунным колесом уже пряталась Люсиль. Друзья присели рядом с нею, и она сказала:

– Холостые…

Лишь тогда Альваро рискнул посмотреть в сторону пушек.

На земле перед ними не было ни одного пятна крови. Лежало много людей, но все живые – стонали и потирали ушибы. Жертвы драки, а не залпа. В стволах не было картечи. Какими бы гадами ни были фабриканты, они не посмели пальнуть из пушек по своим, еще и в серой земле. Но даже холостой залп принес им победу.

Многие обреро бежали. Те, кто минуту назад рвались в атаку, теперь сверкали пятками.Некоторые сохранили хладнокровие и поняли, что произошло. Они пытались остановить товарищей:

– Стойте! Это холостой заряд! Там нет картечи!..

– Огонь… пли! – донеслось из-за рельс.

Пушки дали новый залп.

И снова никто не упал замертво. Но сам грохот орудий вышиб из людей остатки силы воли. Бегство сделалось неудержимым.

– Надо уходить, – сказал Фернан.

Он уже очухался от побоев и вполне мог передвигаться. Друзья отошли подальше от пушек под прикрытием состава, а затем свернули в тихую улочку, которая вела к дому Герейра.

* * *

Альваро да Силва не смог признаться друзьям в своих чувствах.

Люсиль хлопотала над мужем, ахала и охала, ставя припарки на его ушибы. Фернан в самых витиеватых выражениях проклинал дона Бальбоа и прочих фабрикантов, и бандитов из Тени, и змей эсферы Права.

– Эти сволочи, – причитал Фернан, – никогда не посмели бы прикатить пушки, если б гадюка по имени Фатима не стояла за ними! Она прикроет их в любом суде! Докажет, что лупить из пушек по людям – это славное дело. С наших еще и взыщут штраф за позов в суд без причины!

– Думают, если холостыми, то можно, – вздыхала Люсиль. – О, Древние, я чуть не померла от испуга! Сердце прямо в пятки ушло!

– Мерзавцы они! Паразиты проклятые! Все между собой сговорились: от военных – пушки, от теней – бандиты, от змеюк – прикрытие в суде, а от фабрикантов – самый дух сволочизма!

Альваро молча жевал вкуснейшую стряпню Люсиль и в нужные моменты поддакивал. Своего мнения он не высказывал, да друзья и не спрашивали, полагая его мысли самоочевидными. Ради всех чертей, что еще можно подумать, когда по людям палят из пушек?!

Но Фернан и Люсиль немало удивились бы, узнав истинные чувства Альваро. А чувствовал он – эйфорию.

Да Силва пережил пушечный залп, направленный против него! Да, залп холостой, но его тело не знало об этом. Ужас был совершенно подлинный – а следом пришла столь же истинная радость жизни! Вдобавок Альваро поучаствовал в драке, и не без успеха. Защитил друга, сломал нос негодяю, крепко получил прикладом, но устоял на ногах. Писатель не подозревал в себе такой доблести. Не только талантлив, а и отважен! Да, Альваро да Силва из рода Флорес – именно таков!

Чтобы не выдать себя, Альваро многократно посочувствовал другу и столько же раз обругал фабрикантов, а затем направился домой. Едва выйдя на улицу, он расплылся в улыбке и подумал: кому бы про все рассказать?

Альваро любил много говорить о книгах, и мало – о себе самом. Но теперь чувство лилось через край, и страстно хотелось поделиться с кем-нибудь. Зайти в кабак, крикнуть: “Всем вина за мой счет!”, и люди ахнут: “Спасибо, маэстро, но каков повод?”, и тогда он выплеснет: “Во имя Древних, только послушайте, что со мной приключилось!”

Или купить букет роз и пойти к Малене. Она, конечно, не забыла да Силву, ведь его невозможно забыть. После часа примирительной страсти она начнет сыпать вопросами, и Альваро будет только рад: “Да, дорогая, расспроси меня, я столько расскажу!”

Или у себя, на улице Фуко, созвать на вечеринку всех соседей. Люди искусства в его квартале отлично знают друг друга и часто заявляются в гости. Художник приходит похмелиться и одолжиться деньгами – художник обязан быть нищ и пьян, иначе не сотворить шедевра. Скрипачка приходит жаловаться на альтистку и дирижера – нет более обидчивых людей, чем музыканты. Пара поэтов, презирающих друг друга и потому делящих одну квартиру, взывают к Альваро как к третейскому судье в спорах об искусстве… Итак, сейчас он пешком дотопает домой и позовет всех соседей на славную вечеринку! Изысканное общество, отменная выпивка почти без закуски, блестящий рассказ о его приключениях, а потом – жаркие споры о творчестве, об источниках вдохновения, об отношениях между автором и героем… Прекрасный способ провести ночь!

Но тут его фантазии разбились в пыль о грустный факт: в кармане не было ни песо. Ни на букет, ни на выпивку, ни даже на извозчика. Не выйдет угостить не то что всех в кабаке, а даже себя самого. О вечеринке с соседями тоже нужно забыть. И к Малене идти не стоит. Она-то примет и без денег, но явиться к ней в нищете – все равно, что унизиться и признать себя жалким.

А что значит: “признать”? Ведь он жалок и есть! Избит, карманы пусты. Только что бился в уличной драке, причем на стороне босоногой голотьбы. Брюхо и локоть болят до сих пор, особенно локоть. От бедности предстоит побираться: пить в долг, питаться от доброты Люсиль, носить старую одежду. И так – пока не напишется книга. А что, если не выйдет? Если не хватит умения изобразить живых, а не вымышленных людей?..

С каждым шагом настроение Альваро менялось так же, как меняется цветущий сад, накрытый внезапным снегом. То, что прежде радовало взгляд, теперь внушало печаль и тоску. Эйфория опала, как пожухлые лепестки роз. Подходя к дому, Альваро уже думал лишь об одном: со времен богатства – столь памятных, но уже невозвратных – в погребе осталось несколько бутылок кадриса. Нужно распить одну из них наедине с собой, перечитать черновики книги и попытаться рассмотреть в них что-нибудь интересное...

Он жил в белом районе, бояться здесь было решительно нечего. Механического замка на входе в его дом сроду не водилось. Альваро нашел дверь закрытой неплотно и не ощутил удивления. Любой мог зайти, пока его не было: может, поэты искали его, чтобы прочесть вслух очередное уродство; может, скрипачка наведалась порепетировать – в холле у да Силвы прекрасная акустика… Альваро вошел, затворил за собою, спустился в винный погреб за бутылкой. Затем поднялся в кабинет и выдвинул ящик стола. Там лежали заметки о странной смерти доктора Хуанеса. Хорошо бы найти в них нечто интригующее, способное увлечь читателя...

Альваро хмыкнул: интрига тут, действительно, имелась. Обложка странно топорщилась, в тетради лежало нечто твердое, продолговатое и, похоже, влажное: по обложке расплывалось пятно. Он ничего подобного здесь не оставлял.

Альваро раскрыл тетрадь и в первый миг, прежде всякого чувства, успел подумать: жанр изменился!

Потом попятился от стола, зажав рот руками.

Прайз

Прошло столько времени, что колодец Рэда достиг глубины в двенадцать ярдов.

На третьем ярде состоялась памятная драка в землянке, и бригадир подал жалобу. Не мог не подать: каждый встречный офицер видел его обваренную рожу. Рэду назначили двадцать кнутов. Лично фишмайстер Йориксен с помощью словаря огласил приговор и добавил, что смягчил наказание как мог. За порчу имущества рыбацкой гильдии, каковым имуществом является бригадир, камню положено от двадцати до пятидесяти ударов, при этом допускается отмачивание плетей в соляном растворе.

Рэду дали только двадцать, не соленых. Привели в храм, раздели, положили пузом на алтарь. Служитель церкви прочел молитву. Сержант охраны отдал приказ солдату, и тот привел приговор в исполнение. Немного крови пролилось на алтарь, служитель растер ее по камню со словами молитвы. Потом обработал раны Рэда и сказал:

– Зорге ум дихь.

Следующий день каталиец провел в постели. С трусливым видом бригадир запретил его кормить. Сиплый камень жестами пояснил, что это не произвол, а исполнение закона: кормят лишь тех, кто работает. И кнуты – тоже по закону, каталиец не должен злиться.

Позже сам бригадир подошел к Рэду и задал вопрос. Впервые – лично, без посредника. Изобразил кашель, опухоль в груди, мертвеца, могилу. Рэд подтвердил:

– Да, умираю. Осталось месяца два.

После этого отношение бригадира изменилось. Он стал откровенно бояться Рэда: ведь каталийцу нечего терять! Но и помрет каталиец скоро, так что можно дотерпеть, а не лезть на рожон. Как только Рэд вернулся к работе, ему позволили есть за общим столом, и порции были равными для всех.

На четвертом ярде колодец Рэда стал так глубок, что спускаться приходилось по веревочной лестнице, а поднимать ведра земли – на тросе через блок. Встал вопрос: кто будет опустошать ведра наверху? Самому вылазить каждый раз – замучаешься! Рэд попросил Якку о помощи. Между ними уже сложилось некое взаимопонимание, и Рэд смог изложить мысль: “Ты, Якка, часто куда-нибудь уходишь: то за фигуркой, то за табаком, то с кем-то поболтать. Я остаюсь один – значит, сам себя стерегу, выполняю твою работу. Давай и ты, пособи мне с моей”.

Якка возразил: “Сильно хитрый, каталиец? Если буду возиться с твоими ведрами, то времени на фигурки не останется!” Рэд напомнил, что сам фишмайстер уповает на колодец. Без помощника работа пойдет в три раза медленней, и Рэд помрет прежде, чем закончит. Тогда прощай надежда Йориксена. Якка побурчал, но согласился помогать.

На пятом ярде выпал глубокий снег. Рэд получил на складе валенки, рукавицы и шапку с ушами. Теперь он намного меньше мерз, хотя стужа и сделалась крепче.

В землянке тоже стало уютнее: толстый слой снега на крыше отлично сохранял тепло. Болезнь, кажется, немного ослабла, предложив Рэду прожить лишний месяц или два.

На седьмом ярде Рыжий Шульц отморозил правую ступню. Его забрали на операцию и отняли пальцы. Потом он трое суток орал и бился в лихорадке. Еды ему не давали – закон. Рэд сам наполнил миску и поднес больному, но тот отказался есть из страха наказания. На четвертые сутки натянул валенок поверх окровавленной повязки и поплелся на цуштанд.

Когда Рэд копал двенадцатый ярд, в поселок прибыл еще один фишмайстер. Рэд издали видел его приезд. При нем было трое камней, на нем была песцовая шуба. Сокол и Йориксен поклонились ему, а новый фишмайстер вместо ответного поклона протянул им документ.

Так миновали двенадцать ярдов, а на тринадцатом в яме проступила вода.

Давно уже не было ни корней, ни смерзшегося грунта. Рэд привык, что копается легко, и вдруг удивился: лопата потяжелела. Что за дела? Пригляделся – понял: земля стала мокрой! Не от снега, что насыпался в яму, а сама по себе! Он вырыл еще фут – и вода захлюпала под ногами. Якка сверху тоже заметил и обрадовался.

Отмораживать ноги, как Шульц, Рэд не собирался. Сделал в стенках колодца пару выступов, положил на них доски и копал дальше, стоя на сухом. За два дня углубился настолько, что ведро свободно ныряло в воду, даже не задевая дна. Тогда Рэд вылез и сказал:

– Готово.

Якка для проверки опустил ведро, зачерпнул, поднял воды. Согласился:

– Генуг.

Предложил Рэду выкурить трубку, тот не стал отказываться. Якка спросил нечто вроде: “Волнуешься, каталиец?” Рэд ответил честно:

– Не волнуюсь. Поверил фишмайстеру.

Жить в непрерывном сомнении было слишком тяжко. Разум говорил: нет причин доверять! А душа устала от тревоги, взяла – и начала верить.

Рэд с Яккой вместе выкурили трубку, дождались писаренка. Тот осмотрел колодец и сделал запись в книге. Якка отвел каталийца в землянку, сказал на прощание:

– Морген.

Это слово означало: завтра. Уже завтра Рэд получит свободу!

Разум продолжал твердить: не верь, нельзя! А душа неудержимо радовалась. Болезнь ослабла, месяца два в запасе есть. Если найти быстрый поезд, то можно успеть домой! Не просто отправить письмо, а самому прийти к ней! Обнять покрепче, оставить деньги и напутствия. Повидать всех остальных, сказать все недосказанное, расплатиться по счетам. Помереть на родной земле – это дорогого стоит. Один вопрос: как поскорее доехать? Нужно прижать к стенке Йориксена с его словариком и все прояснить: куда, когда, каким путем. Взять бумажку, повыписывать нужные вопросы: “Как пройти?.. Сколько стоит?.. В котором часу?..” Отдельная благодарность фишмайстеру – за то, что так и не поставил Рэду рабское клеймо. Можно путешествовать спокойно, без опаски перед стражей. Никакой он не камень, а просто чужеземец.

В этих мыслях Рэд провел вечер и пол-ночи. Истосковался он по светлым мыслям, по мечтам и планам – теперь отводил душу. А в землянке шла обычная жизнь: бригадир делил еду, Сиплый сипел молитву, Шульц оттаивал и стонал, у Того Без Ногтей загноился большой палец… Никому из них Рэд не выдал свою радость. Только позавидуют, а пользы не будет.

Утром он, как бы, вышел на работу вместе со всеми. Они разошлись по своим тропкам, а Рэд вернулся в землянку и принялся ждать. С утра за ним не пришли, и это был хороший знак: если б снова послали на каторгу, то как раз утром. В обед тоже не пришли, и Рэд начал тревожиться. Колодец готов, почему Йориксен медлит? Занят, должно быть…

Ближе к вечеру он уже не находил себе места. Рыскал вокруг землянки, точно голодный волк. Присматривался к терему, искал глазами Йориксена. Решил: если дотемна так и не позовут, пойду к фишмайстеру сам.

Когда поселок накрыли сумерки, появился Якка.

– Рэда, комме! Дер прайса вартет ауф дихь!

Рэд ни краба не понял, но голос охотника звучал радостно. Тревога унялась… Чтобы через минуту вспыхнуть снова: Якка вел его вовсе не в терем.

– Куда мы идем? Где Йориксен?

– Прайса фюр Рэда! Рэда хаст глюк!

Дурная радость Якки взбесила каталийца. Остановился, развернул охотника к себе.

– Якка, ты ж меня знаешь – могу разозлиться. Объясни толком: где фишмайстер?

Охотник заговорил возбужденно и многословно. Рэд изо всех сил напряг мозги и уши, но понял лишь одно: Йориксен очень занят, потому велел Якке выдать Рэду награду.

– Так это ты меня отпустишь? А куда идем?

Якка засмеялся и снова сказал непонятно. Вроде как: идем за наградой.

Они углубились в лес в направлении церкви. Вышли на храмовую поляну, пересекли ее и снова нырнули в чащу. Рэд начинал звереть. На ночь глядя Якка заведет его в незнакомый лес и там отпустит? Хороша награда, ничего не скажешь!

Но тут они снова вышли на вырубку и увидели хутор. На просвете среди леса стояли штук пятнадцать изб. У некоторых светились окна, надо всеми трубами поднимались дымы. К одной избе с огоньками в окнах Якка подвел Рэда. Поднялся на крыльцо, постучал в дверь, и она открылась.

До той минуты Рэд не знал: здесь бывают женщины!

От неожиданности он не смог ее толком разглядеть. Смотрел в упор – но не видел: глаза отвыкли воспринимать девичьи черты. Только две детали врезались ему: длинная черная коса, переброшенная через плечо, и высокая грудь под белой сорочкой с вышитыми цветами.

– Дас ист Грета, дайне прайса! – сказал охотник.

– Грета, – повторила девушка, потупив взгляд.

Рэд стоял и хлопал глазами, ничего не понимая. Тогда Якка взял его руку и положил на грудь девице. Плоть была мягкой, податливой, теплой. Это действительно была женщина.

Якка толкнул Рэда в спину. Каталиец и Грета очутились в доме, охотник захлопнул за ними дверь.

Тут было светло и жарко натоплено, и пахло пирогами. С одежды Рэда сразу начало капать. Девушка сказала что-то и показала вешалку с оленьими рогами. Он скинул шапку, телогрейку, валенки и рукавицы. Она позвала его в комнату, Рэд вошел.

Краем глаза заметил печку, стол с едой, широкую кровать. Взгляда от девушки он не отводил, боясь, что она может исчезнуть, как мираж. Грета села на скамью, он – рядом. Оба молчали. Он пожирал ее глазами, она отводила взгляд. Он протянул руку, погладил ее шею, подбородок. Грета отпрянула и указала на стол: возьми, поешь.

Тогда Рэд сообразил: она его боится! Он – сильный странный чужеземец, он не понимает речи. Девушка старается оттянуть момент, когда...

Рэд улыбнулся ей как можно добрее и сказал:

– Прости, не хотел напугать. Я пялился и трогал не от похоти, просто не мог поверить. Давным-давно не видел женщин.

Она ничего не поняла, но успокоилась от мирного, ровного голоса. Глянула с надеждой, и Рэд повторил:

– Не бойся меня, не обижу.

Затем он ее обнял – как сестру, а не любовницу или шлюху. Грета напряглась, потом расслабилась в объятиях. Рэд погладил ее по голове и отпустил. В глазах девушки блеснула влага, она поспешила спрятать лицо.

– Теперь можно поесть, – сказал Рэд и принялся за пирог. – Краб сожри, как вкусно! Это ты пекла?

Он ел, а она сидела рядом и смотрела, понемногу успокаиваясь. Она молчала, ведь он бы все равно не понял. А он молчал, поскольку рот был набит. Обоим было хорошо и уютно в этой тишине. Казалось, он вернулся из дальнего тяжелого странствия, а дома – тепло, и ему рады.

Он слопал почти весь пирог, оставив лишь один кусочек – чтоб совсем уж не обижать Грету. Запил чаем, закусил конфетой. Даже конфеты были – поверить сложно! Сказал:

– Спасибо за чудесное угощение. Ты прекрасно печешь пироги.

Чтобы стало понятнее, он поцеловал ее руку. Грета не отдернулась, а порозовела. Потом она встала и позвала куда-то, и Рэд подумал, что не очень-то хочет в постель. Лучше еще посидеть сытым в тепле, бок о бок с красивой девушкой, воображая, будто какое-то невероятное чудо перенесло его домой... Чтобы не обижать, он пошел за Гретой, и она привела вовсе не в постель. Открыли дубовую дверь возле печки и попали в предбанник, а оттуда – в баню.

В самую настоящую баню! С камнями, паром, пахучими вениками и огромной кадкой горячей воды. Рэд опешил: какая божественная роскошь! А Грета, ощутив себя хозяйкой положения, скомандовала: “Раздевайся и залазь”. Его не пришлось просить дважды. Минута – и голый каталиец очутился в кадке. Грета намылила мочалку и стала неспешно, с чувством и толком, смывать с него грязь. Она улыбалась, ясно понимая, какое блаженство ему дарит. Рэд возносился на вершины счастья, постанывал от наслаждения и подставлялся то так, то этак: вот здесь потри, и еще здесь, а тут почеши... О, да!

Она тоже получала удовольствие: поглаживала и щупала его мускулы, прикладывала белые свои пальчики к его смуглой коже, любовалась контрастом. Нашла шрам от муарийской сабли и другой – от селезского кинжала. Обвела ноготком, спросила что-то – видимо: “Кто тебя так?” Рэд сказал:

– В Лаэрте ни одна путана не спросит мужчину о таком. Можно обидеть клиента. Вдруг ему неприятно вспоминать, как получил нож под ребро.

Похоже, Грета поняла слово “путана” – и расстроилась, надула губки. Он сказал:

– Да чего ты! Путана – обычное ремесло эсферы тени, как вор или грабитель, или абордажник. Ничего здесь нет постыдного. Пару лет назад мы бы с тобой носили браслеты одинакового ранга.

Он чмокнул ее в щеку.

– У нас, в Каталии, законно любое ремесло, которое кому-нибудь приносит пользу или радость. А ты даришь очень много радости... Да ты и сама знаешь!

Он подмигнул, она улыбнулась в ответ. О чем-то попросила, и Рэд догадался: “Расскажи еще”. Провела пальчиками по его груди, около сердца: “Коль о шрамах нельзя, о себе расскажи”. Он начал:

– Ну, я... – и сел на мель.

Что рассказать? Жизнь, вроде бы, прошла ярко, со странствиями, с приключениями... Но, оглянувшись назад, он видел мало того, что достойно рассказа. Здесь рубился, там дрался, тут работал саблей, там – кулаками. Не был он никогда хорошим человеком. Был таким, какого лучше не встречать на черной земле. Грета, конечно, не поймет ни слова, но уловит женским чутьем... Да и перед самим собой стыдно: может, сейчас он в последний раз в жизни о себе рассказывает. Что-то бы светлое вспомнить, хоть что-нибудь...

И он заговорил:

– У меня было две мечты: хотел завести сына и сменить ремесло. Вторая – намного сложнее, но я сумел! Сама видишь, кто я: драчун и костолом. Так вот, представь: я научился работать головой. Было очень трудно, от науки мозги закипали. Когда начинал, едва умел читать. А во всех учебниках – формулы, графики, слова мудреные. Я об эти страницы бился головой, как об стенку. Прочел абзац – ни краба не понял. Перечитал, еще, еще, еще... И спросить-то некого, среди всех товарищей я один такой чокнутый... Бывало, хватал “мардур”, хотел пулю пустить в висок. Не затем, чтобы сдохнуть, вовсе нет! Раз я такой тупой, что ни одной формулы не понимаю – значит, в башке моей пусто, лишь пауки с паутиной. Пробью дырку в черепе – только лучше станет: проветрится!